With you infinity

Почему-то пахнет гниением. Юнги грубо заваливает Сокджина на кровать, протраханные пружины скрипят под шматом запутавшихся в друг друге тел, и это оказывается единственным звуком, который они издают за последние десять минут. Попутно Юнги сдергивает чужую рубашку — накрахмаленная, она трещит, но пуговицы остаются на месте, и за это потом Юнги надо будет сказать спасибо. Есть правила. Есть Сокджин. Есть Юнги. Есть их ебучие правила. Сокджин тянет с него футболку. Ворот цепляется за уши, у Сокджина сильные руки и еще более сильное желание, он хватает Юнги за шею и буквально вытряхивает его из одежды, встречает грудь горячими ладонями и мокрыми губами. Юнги трясет его за волосы, как куклу, послушно открывающую рот, чтобы щелкнуть зубами грецкий орех, и Сокджин поддается ему — как и всегда — и Юнги это бесит. Хочется содрать ему глотку членом и выковырять все уродливые слова, которых Сокджин так мало хранит для Юнги, и продырявить гортань, и сдавить трахею. Чтобы сипел. Или сдох. Юнги трясет голову Сокджина в своем кулаке и жадно, горячо вылизывает его шею. Натянутые мышцы сводит, когда язык щекочет их через кожу. Сокджин сбивается с привычного ритма дыхания, у него дрожат ресницы и в полутьме видно, как лихорадочно от возбуждения и страха горят щеки. Юнги проходится поступью укусов от виска до ключиц, от ключиц до груди, и Сокджин трясется, словно Юнги сейчас поет ему колыбельную. У него стоит даже от незамысловатых ласк. Еще недавнее молчание превращается в неяркое, но громкое «ах». Шлюха. Никаких засосов. Никаких укусов. Никаких: меток, увечий, синяков, отпечатков, признаний, честности, никаких «мы» здесь, объятий, сна, любви, секса. Юнги называет это: «У тебя чешется в заднице, раз ты приходишь ебаться ко мне». Вот так. Ебаться. Сокджин всегда морщится, словно это неправда, и Юнги не может сдержать оскала, похожего на мелочное, тщедушное удовлетворение. Сокджин вообще никак это не называет. От ветра, гоняющего на улице пыль, скрепит деревянная оконная створка. Тело, которое в его власти, Юнги рассматривает руками как слепец шрифт Брайля, знает каждую родинку и шрам, но трогает — любовно, иногда вновь губами. Тогда Сокджин в страхе задерживает дыхание. Юнги психует, не говорит ничего, конечно, нет — это видно по его лихорадочному блеску глаз и ходящему ходуном кадыку. Ему хочется сорваться, хочется укусить до мяса, хочется выжечь сокджинову татуировку с чужим именем, хочется… — Юнгичи, прекрати, — сипит Сокджин, прогибаясь в спине. У него широкие плечи и узкая талия, и весь Сокджин всегда казался Юнги слишком складным и красивым, чтобы действительно быть чьим-то, вот так кому-то грязно и по-людски принадлежать. — Тебе отсосать? Юнги убирает руки с его ребер, которые, кажется, пытался перекрошить в пыль еще секундой назад, и вместо них стискивает бедра, одним резким движением разводит в сторону — что-то трещит. Сокджин выворачивается, опускает голову, и еще несколько секунд Юнги просто не отрывает взгляда, словно завороженный каждым чужим движением, а потом — сам двигает пальцами ему по щекам и шее, дальше, проверяя неподатливую и горячую напряженность мышц, нажимая, доказывая свою все еще абсолютную и непоколебимую власть, но при этом сильнее он не напирает, просто ловит каждое движение так жадно, словно видит впервые. Он действительно — смотрит. Как Сокджина под ним плавит, красные пятна расползаются по его прозрачной коже. Как ему нравится, когда его ебут, а он подставляется, разрешая. Но ничего, ничего не испытывает, кроме отвращения к себе. На эти незамысловатые ласки Сокджин подается вперед, податливо жмется, заламывает брови, но не просит и не ждет, чтобы просили его. Для него просить Юнги — упасть ниже некуда, пробить всевозможную планку. Сосать Юнги — Сокджин только откроет рот пошире и спрячет зубы, потому что болеет. Разговаривать с Юнги — Сокджин не умеет. Интересно, а член у Намджуна также сильно натягивает его круглую щеку, если ткнуться посильнее? Юнги думает об этом с неким мазохизмом, пока слюна Сокджина пачкает ему бедра, стекает ниже, между ними, и Юнги смеется, хотя не издает и звука. Его грудная клетка несколько бесполезных секунд страдает глухим спазмом. Потом он снова смотрит на Сокджина между ног, а Сокджин в этот момент водит его членом по своим губам. — Переворачивайся, — слова выходят хрипом. Приходится выдохнуть, чтобы не кончить прямо на это лицо развращенного Бога. Сокджин стонет громче, когда Юнги находит на ощупь чужое имя, выгравированное на его ребрах. Завитки ровной каллиграфии, складывающиеся в «Намджун», трогать их доставляет Юнги удовольствие на глубоком, подсознательном уровне собственной мерзости и мысли, что в эти моменты Намджун где-то там ощущает, как имя Сокджина горит у него на коже. Пусть задумается. Хоть раз бы за эти годы, сука, задумался. Юнги не хочется разрушить это постепенно возникающее напряжение, больше похожее на затягивающее их обоих болото. Ищет выход — безропотно, инстинктивно, как животное — но его нет. И тогда он сдается, всегда, если честно, сдается — находит губами свое имя, написанное на коже Сокджина выше крестца. «Уродливая клякса», — говорит Юнги, когда Сокджин впервые показывает ему это предназначение. Маленькая, ничего не значащая надпись. Словно сам сделал себе татуировку. Так спрятана, что не заметишь. Юнги целует ее, а потом вставляет Сокджину по самые яйца почти насухую. Каким-то уж совсем нелепым диагнозом для них обоих. И это все правда просто не лечится. Сокджин стонет, он всегда становится громким и пыхтящим, его руки сминают подушку, от боли и удовольствия он не может нормально опираться на них и ложится грудью на кровать, а Юнги трахает его и думает, что после этого все простыни пропахнут его любимым парфюмом. Морем, ландышами, теплом. Может, потому что дом Сокджина стоит в Сочоне и море можно увидеть, выглянув из окна. Юнги бывает там лишь один раз, когда они грязно и быстро дрочат друг другу на диване в большой гостиной. Кровать на втором этаже наверняка пахла бы и Намджуном тоже. Юнги видит тогда его одежду, фотографии, разбросанные по столу очки с диоптриями. Но не знает, что испытывает по этому поводу — ни в тот момент, ни сейчас, кроме малодушного желания после Сокджина сжечь эти простыни. Всегда горчит чем-то схожим с преданными ожиданиями, когда дверь в его квартиру захлопывается, хотя никто ничего и не обещал. Возможно, все могло бы быть по-другому, будь у него на коже хоть что-то. Но у Юнги пусто. Наверное, вселенная ошиблась, потому что Сокджин — его. Не Намджуна. Юнги думает об этом слишком часто и слишком нежно для человека, который обзывает собственное имя на чужой коже «уродливой кляксой», но ничего не может с собой поделать. Они ебутся, чтобы понять, что не подходят друг другу, пока Юнги думает о том, что вывернул бы вселенную в обратную сторону лишь за шанс получить имя Сокджина на себе. Ведь у Сокджина дома все по-семейному прекрасно: дорогая мебель, море, диффузоры из китайского квартала и уют. У него дома Намджун, и его имя витиеватыми буквами выгравировано насмерть между третьим и четвертым ребром. У них любовь, разговоры перед сном, что кого бы хотелось — мальчика или девочку? Сокджин бы хотел близнецов. Они вместе уже шесть лет. Когда Юнги впервые узнает дату, мурашки безвольно пробегаются по хребту к загривку. Но еще у Сокджина есть Юнги; Юнги в его маленькой прокуренной квартирке, его имя грязным напоминанием вычерчено прямо по крестцу. С ним только по-жесткому, разменной монетой ощутить свободу от предрассудков системы, меньше думать, больше чувствовать. Ведь у Юнги — пусто, но он все равно для Сокджина, про Сокджина. И Сокджин это знает. И Юнги это знает. Они только делают вид, что ничего не понимают, притворяются по наитию, молчат, чтобы не наговорить лишнего. Имитируют имитацию. И вот они вместе, они становятся одним шматом человеческого, необузданного желания, пока у матраса под ними скрипят пружины и трещит оконная рама. Только у Сокджина — Намджун, а у Намджуна — Сокджин, и это не сотрется регулярным жестким сексом с кем-то другим каждую субботу. С кем-то, кто не Ким Намджун. С кем-то, кем становится Мин Юнги. Юнги уверен — что бы он ни делал, все будет спущено в унитаз, потому что шесть лет и под ногами фундамент — пиздец надо быть отчаянным, чтобы променять это на однушку вместе с ним, и Сокджин не глупый и не влюбленный. Поэтому когда Юнги кончает ему прямо на спину, а Сокджин очень быстро вытирается одеялом, заваливаясь на кровать, нет ни единой мысли, что все может быть по-другому. Юнги валится рядом, на пару секунд их еще разгоряченные тела чувствуют друг друга без лишних касания. У Сокджина часто-часто вздымается грудь. Он сам весь красный, шея идет пятнами, уши пунцовеют. Юнги считает, сколько вздохов делает Сокджин, пока сам задерживает дыхание. Юнги не просит его остаться на ночь или уйти от мужа, никогда не говорит «люблю» и в ответ не ждет — такое, что просто знает — Сокджин не любит. Юнги довольствуется свободой выбора и жаркими ночами с периодичностью через раз, но стоит Сокджину неспешно одеться, застегнуть рубашку и щелкнуть входной дверью, кинув на прощание что-то вроде: «Пока, Юнгичи, не скучай», Юнги понимает, что ненавидит это прозвище, ненавидит Сокджина, ненавидит судьбу и себя в ней в первую очередь. Сминает простыни кулаками, вдыхает его море. Пока еще есть возможность — дышать. Дышать тем, который ему не принадлежит и никогда не мог бы. Юнги проветривает квартиру даже тогда, когда на улице затевается ливень. Запах исчезает насовсем только через три недели. Юнги не пишет и не звонит. Спьяну после месяца окончательного разрыва порывается в глупое «вернись, я же сдохну без тебя», набирает его в диалоге, но стирает тут же. Просто… зачем? У Сокджина все еще дом в Сочоне, из окна которого видно море, есть Намджун, мечты о близняшках, любовь, стабильность, как это называется. Как это обозвать, чтобы болело меньше? Собственным малодушием? Сокджин через судороги сводит кляксу «Юнги» со своей кожи и самого Юнги из жизни. Мир все еще не переворачивается от того, что рядом больше нет Сокджина, для этого его и раньше было слишком мало — Юнги врет себе, врет окружающим, много курит, чаще просто ждет. Второй раз он все же отправляет глупое сообщение, но так, без особой на то надежды. Как говорит интернет, «все нормально», и Юнги повторяет, чтобы хоть куда-то сливать свое говно. На какие-то гроши заказывает туалетную воду с морским ароматом, хотя и трясется над этим, что — ты совсем помешался? Пахнет все равно не как Сокджин. Ничто в мире не может пахнуть, как Сокджин, кроме Сокджина. Юнги чешет за ухом и выкручивается, до зуда под ногтями хочется помнить. Дальше болеть. Курит еще сильнее, только много позже морщится, затягиваясь в своей насквозь провонявшей морем и табаком квартире — первая кривая «С» от его имени забивается на коже.