With you infinity

Когда-то это должно было произойти. Как однажды говорит Сокджину Юнги: «Если ты убил корову, то сделай бургер», и Сокджин не понимает полного смысла фразы до того момента, пока не начинает спать с Тэхеном. Они оба убили корову, но бургеры никто делать не умеет, а замечают они это только постфактум и молчаливо смотрят друг на друга. Тэхен не спрашивает «что будем делать» и Сокджин не спрашивает «что будем делать». Руки принимают положение такого же явно выраженного незнания. Они занимаются сексом в общаге, в комнате Тэхена, на той же постели, на которой этим же развлекались Тэхен с Чонгуком, и Сокджин представляет себе, гораздо позже, как они в шесть рук жарят говяжьи котлеты и засовывают их в промасленные круглые булочки из «Волмарта», нося при том самое блаженное ебучее выражение на лице. Нет в этом никакого тайного эротизма. Они с Тэхеном извращают само понятие любви еще в той подворотне. Потом молчат, молчат долго и упорно, смотрят на убитую корову, на соединенные руки — руки принадлежат им, но ни Тэхен, ни Сокджин их не узнают. Молчание то же самое, что «нет», так и невысказанное вслух. В общем-то, Юнги даже прав, когда говорит, что Тэхен трус, но Сокджин тоже трус. И Чонгук, оказывается, трус. Так в чем разница? Это уже давно не о хороших людях и не о плохих. Это о том, что ты делаешь или не делаешь. То, что есть в каждом. Что-то, что нельзя назвать ни злом, ни добром, но не назвать и честью, и чувством собственного достоинства или зависимостью, не назвать и предательством или малодушием, что-то, что делает их людьми в самом примитивном понятии этого слова, обретшими душу и способными на вечное пораженчество. Совершать ошибки и такими же ошибками их исправлять, что-то по-человечески простое; что-то, что не назвать ничем. Не уродство и не прелесть. Сокджин хороший. Чонгук тоже хороший, но ведь проблема совсем не в этом. Проблема в том, что он есть. И вот тогда Сокджин задумывается, что знает о Чон Чонгуке. Шел четвертый год их знакомства, и Сокджин понимает, что знает о Чон Чонгуке большое и толстое ничего. Сокджин смотрит на него с вклеенным в лицо блаженным выражением, пропадает всякий намек на морщины, от этого концентрированного снисхождения даже щеки не успевают отдать в розовый. Смотрит и смотрит. Чонгук что-то и порывается еще сказать, даже открывает рот, но не говорит. Ничего важного. Любит горячий шоколад и банановое молоко из севен-илевен, иногда курит, пьет с ними со всеми за компанию, соответственно, не ЗОЖ, но исправно ходит в качалку с Намджуном (Сокджин знает, потому что и порывался как-то с ними пойти, пока не придавило учебой) — раньше Сокджин думал, чтобы клеить девчонок, теперь в этом приходится разувериться, — что-то там про «смотрит аниме» и новую плейстейшен, и еще Чонгук любит играть и ненавидит проигрывать, и Чонгук, выглядящий как взрослый, на самом деле очень стеснительный, и Сокджин знает больше — больше всякого неважного, мелкого бреда, собранного по крупицам из всех разделенных вместе встреч. Сокджин не помнит, чтобы они с Чонгуком когда-нибудь целенаправленно ходили позависать вдвоем, они редко общались и в общей компании, все пролетало мимо, мимо них. Личный диалог в какаотоке увешан сообщениями в стиле: «сегодня собрание студсовета перенесли на девять» и прочее. Сокджин мог бы спросить у Чонгука, нахмурившись одним взглядом, что — зачем ты так? С Тэхеном. Еще тогда, зимой, но вместо этого купил Чонгуку смешную шапку-ушанку и улыбнулся. Опять с этим же выражением. Ебучее. Снисхождение. — Не молчи, — блеет Чонгук. У него странный-странный голос, тихий и неокрепший. Сокджин морщится. Пахнет сигаретным дымом и страданиями, за милю пасет запахом планомерного внутреннего расслоения. Он смотрит на Чонгука, когда воздух начинает кусать за трахею, видит худое обреченное лицо. Замечает родинку под губой. Думает, почему только раньше никогда не цеплялся взглядом, почему не видел? Ни родинки его дурацкой, ни самого Чонгука. Мысль кусает другую мысль, а Сокджин недостаточно пьян и недостаточно трезв. За стенкой кухни все еще играет попса из кинутой на стол JBL-колонки, слышно визглявый голос Хосока, подпевающего на ломанном английском. Юнги, наверное, скоро засобирается домой, он быстро наедается и устает от громких компаний, и Сокджину нужно ухватиться за него, уйти вместе, сесть в такси и забыть обо всем как о страшном сне. Сокджин смотрит на Чонгука. Всматривается в его лицо с новой силой. Под маской улыбчивого, яркого Чон Чонгука видит Чонгука настоящего, стертого в черно-белое — двуглазое, боязливое нечто. У него очаровательно вьющиеся у ушей волосы. Черты лица сплошные ломкие уродливые линии, только зрачки — маслянистые, потухшие, но глубокие. Читай не хочу. Сокджин вроде и порывается отвести взгляд, но спотыкается об его эту дурацкую родинку под губой и слышит, как за его собственными плечами раздается эхо — истеричные рыдания на одной ноте. Горячечный бред. Молитвы. Чонгук говорит с ним полушепотом, очень честно и обреченно, и Сокджин предчувствует, чем это кончится. Впервые, может быть, не снисхождением к собственным ощущениям. — Сокджин, — снова зовет Чонгук. Он заламывает пальцы и трясется, разбитый и втоптанный в грязь, как бездомный щенок. Жаль, думает Сокджин. И лицо у него правда такое, словно жаль. — Скажи что-нибудь. До этого дня Сокджин свято уверен, что Чон Чонгук совсем мальчишка, наивный ребенок, порой выпендривающийся перед компанией глуповатыми выходками, еще не пережив бунтарское и подростковое «заметьте меня». Много улыбается, всегда поможет, если надо. Он и сейчас трогает губы, словно хочет подарить Сокджину одну из своих приятных улыбок, но осекается. Слишком болит. Сокджин передергивает плечами. Ну так, вроде все же хорошо было. Славный малый Чон Чонгук. На погладить несколько раз и забыть. Чонгук всегда держит рядом с собой солнечного Хосока и придурка Минхена, у которых в жопе атомная батарейка, за этими стенами лучших друзей к нему никогда не пробиться было, даже если Сокджин захотел бы вдруг устроить с ним братство в десны. Сокджин не хотел бы. Сокджин не хочет. И это, оказывается, ужасно Чонгука бесит, до какой-то девчачьей истерики, до громкого и неопрятного «заметь меня, ну же!» и такого же уродливого, некрасивого признания. Сокджин то ли хочет зажать уши, то ли потрясти Чонгука за плечи и упросить забрать все сказанные в эту ночь слова себе обратно, распихать по карманам и притворяться. Как притворяются они все. Сложно ли это? Сложно ли это было бы Чонгуку? Сокджин вдруг просто и понятно осознает: — Юнги знает, — и не озвучивает то вопросом. Чонгук смаргивает, смотрит. У Сокджина была его война и он стал первым в очереди бросающихся грудью на меч. — Причем все это время. Не сложно знать о Чонгуке то, что знает о нем Сокджин — то, что может знать и любой зевака с их потока, и любой, даже незнакомый Чонгуку человек. Просто, наверное, Сокджину ни разу не надо было другого, Чонгук существовал рядом, но Сокджин никогда его не видел по-настоящему: как тупо и однобоко понимать, что в Чонгука можно влюбиться, потому что это сделал Тэхен, а за этим пониманием не искать большего. Хочется посмотреть на Чонгука глубже и дольше, но темнота съедает взгляд на полпути. Хочется и не хочется одновременно. Убедиться, что это неправда. Бояться взглянуть, потому что снова увидеть обратное. Есть нечто хуже, чем видеть Чонгука таким, конечно — думать о том, что Сокджин поступил точно так же, потому что Тэхен мог бы поступить точно так же. Читать слова Чонгука наперед, потому что Тэхен, если бы и поступил так же, сказал бы так же. Больше нельзя отделять справедливость от тоски. Хочется и не хочется озвучить, что это никакая не правда, пойми, ты просто хороший парень, который запутался, ты еще ребенок и тебе не нужен ни я, ни мое одобрение, сохрани свой запал и настоящую улыбку, просто иди вперед и не оглядывайся, ты же можешь это сделать. Понимаешь даже как… — Юнги знает, — подтверждает Чонгук. Сокджин физически чувствует его потребность заполнять пространство между ними звуками или действиями. Как перебирает пальцами край футболки, как мнет губы, смаргивает тени на щеках, повешенный и распятый на собственном ебучем дне рождении. Сокджину стыдно. Но больше всего Сокджину плохо. Перед тем, как переспать с Тэхеном, он очень закономерно и правильно рассуждает о том, что, скорее всего, не будь его самого переменной в этом сложном уравнении, то Чонгук бы уже сошелся с Тэхеном. В его голове Тэхен легко добьется от Чонгука взаимности. Сокджин представляет их вдвоем, счастливыми и свободными, и не видит никого и ничего, кроме себя, мешающего сценарию свершиться. — Пожалуйста, — говорит Чонгук. И до Сокджина доходит, секунда в секунду, что он ничего про Чонгука не знает. У Чонгука на лице снова отчаянное спокойствие, точь-в-точь как у человека, идущего на казнь, не борющегося, а смирившегося со смертью. Сокджина запоздало передергивает осознанием. Кажется, что каждая мышца тела окостенела, конечности ощущаются холодными мокрыми обрубками, как если бы он был распятой бабочкой или осколками стеклянного стакана. Чонгук делает шаг вперед, неуверенный, и чувства Сокджина сменяются. Его запоздало бросает в жар. Между пальцами становится тягуче и противно, язык липнет к небу, будто в каждом движении заложена неизмеримая сила противодействия. Чонгук повторяет: — Пожалуйста, Сокджин… Сокджину хочется закричать. Хочется хотеть закричать. Не думать о том, что в другой комнате все еще есть люди, они веселятся и шумно подпевают песням, есть Тэхен, заблаговременно напившийся, Юнги-который-все-знал. Сокджин хочет злиться на Юнги, но и этого в себе не находит. Поднимает ладонь, смотрит на нее, смотрит на единственный выход с кухни — открытая дверь, на пороге которой застывает Чонгук — и судорожно понимает, что бежать некуда. На ладони мятые линии жизни. Все его убеждения, увещания и мысли, собранные в одно большое неимоверное дерьмо. Сокджин прислушивается к себе, чтобы понять, что должен чувствовать по этому поводу, но внутри тихо-тихо, глухо и бесконечно. «Бесконечность любить тебя», — так говорит ему Чонгук. И Сокджин трескается. Чонгук, наконец, подходит к нему вплотную. У него тяжелые шаги, голые пятки смешно чпокают от соприкосновения с линолеумом. Сокджин тупо смотрит, как Чонгук садится перед ним на колени и вскидывает голову. Хочется, чтобы Юнги из комнаты закричал, что уезжает, и громко позвал Сокджина, и все происходящее перестало чего-нибудь стоить: у него нет причин подставлять вторую щеку, когда первую уже облачили в зудящее кровавое месиво. Как там было? «Чонгук хороший, а Тэхен мудак». А Сокджин тогда кто? У Юнги спросить — кто? Любая история многоугольников рано или поздно приходит к одному. Чонгук находит его глаза роптающе, боязливо, выискивает ответный взгляд. Сокджин снова смотрит на его родинку. Уродливо прелестную родинку под губой, которую он никогда не замечал. Потом Сокджин спотыкается о бесконечное море невысказанного, растоптанного по чужой радужке, и понимает, что задыхается. Чонгук молчаливо кладет одну руку на щиколотку Сокджина, обжигая кожу кожей, гриппозной лихорадкой своего тела. Молчит и смотрит. Сокджину от такого Чонгука пусто и страшно. Как некрасиво все получилось, думает он, рассматривая эту собачью картину у собственных ног. Кажется, музыка из комнаты затихает, но никто из них не двигается с места. Тяжелый выдох отбивается сначала от стен, от темноты и стола, прокатывается по полу и лишь тогда долетает до Сокджина. Чонгук притирается щекой к его колену и повторяет: — Пожалуйста. Пятки прижимает к полу с невиданной силой. Хочется отшатнуться и откреститься, но это как пнуть прибившуюся дворнягу — бессмысленное насилие над немощными. Сокджин задерживает дыхание, смотрит и смотрит, просто… Пожалуйста — что? Что? Что, Чон Чонгук? Часто курящий, редко пьющий, ходящий в качалку и любящий горячий шоколад. Что тебе надо, Чонгук-третий-год-в-студсовете? — Хочешь со мной переспать? — осторожно интересуется Сокджин, но так, скорее из надобности обронить что-то, не сильно отвечающее эмоциональной окраской. Если назвать любовь страданьем будет ли от этого болеть меньше или больше? А если не обрекать любовь в слова, забудется ли она быстрее? — Чтобы что? Отомстить Тэхену? Шепот последних слов эхом прокатывается между ними и скребется по ребрам. Кусает Чонгука по некрасиво сгорбленной спине, мятому позвоночнику и обреченно, покоренно опущенной головы прямиком под колено Сокджина. Они не смотрят друг на друга и это хорошо, думает Сокджин, потому что предполагать такое, глядя в глаза Чонгуку, было бы ужасно и неприятно, и Сокджин бы не нашел в себе силы. И пришлось бы отвечать честностью. Как непреодолимо жаль, что Чонгук зачем-то переживает эту зиму. За окном перестукивает по железному карнизу ветер, на кухне дребезжит холодильник и из комнаты раздается пьяный, басовитый крик Намджуна. Это приводит Сокджина в чувство. Он дергается, но Чонгук тут же превращает невинную ласку щиколоток в тяжелый захват ладоней, не позволяя. «…все хорошо», — продолжает Намджун. Другие слова снедаются в гомоне общего смеха. Никто не счастлив, мысленно заканчивает за ним Сокджин. Он шлепает себя ладонью по щеке, легонько, не доставляя и толики боли, укус кожи на коже: очнись, хватит себя жалеть. Чонгук сипит и, Сокджину кажется, что отчаянно трезв в этом моменте: — Я сказал тебе и повторю это еще раз, столько, пока ты не поймешь меня. Сокджин, я люблю тебя уже три года. Срать я хотел на Тэхена, на ваши с ним недоотношения, на все это вместе взятое дерьмо. Я люблю тебя. Три долбаных года, понимаешь? И я… Сокджин, я так просто больше не могу. Чонгук не жалеет — ни его, ни себя. Может, будет жалеть иногда, гораздо позже, прожив много-много времени после, но сейчас он наконец находит в себе смелость и говорит то, что думает, и чувствует себя небывало свободным и опустошенным. — Что-нибудь поможет? — зачем-то спрашивает Сокджин. — Не поможет, — уверенно отвечает Чонгук.