With you infinity

Намджуну ужасно не нравятся сложные люди. Это он понимает годам к тринадцати, когда начинает дружить с Сокджином и Юнги, и оба из них оказываются сложными, несуразными и тяжелыми. Потом такой же сложной оказывается первая Намджунова девочка. У нее острые коленки и немного прыщавое лицо, ей тогда всего пятнадцать и она на год его младше, и поначалу Намджун видит в ней только юбки, кружевные носочки и любовь к «Покемонам», потому что они вместе зависают в игровых автоматах и дрочат на Бульбазавра. Они целуются и передают друг другу жвачку, слушают всякую попсу и это для Намджуна — планка любых не-сложных отношений, на которые он мог бы подписаться. Девочка чуть погодя начинает говорить о любви, и Намджуна, следствием идущего, воротит от нее на ровные сто восемьдесят градусов. Расстаются они некрасиво, она возвращает подаренного плюшевого Бульбазавра, но Намджун больше сокрушается о том, почему люди так любят усложнять себе жизнь, чем о том, что его первые отношения заканчиваются парой поцелуев и одной дрочкой у него в комнате. — Что они все ищут? — спрашивает Намджун у Сокджина. Они сидят в парке, деревянная скамейка немного влажная от собравшегося за ночь конденсата. Сокджин расстилает им под жопы шелестящий пакет из «Волмарта». — Должно же быть это всеобъемлющее «оно», ради которого надо все херить. Фу, что ты куришь? Намджун закашливается, отстраняя от лица сигарету и рассматривая ее. Пепел чуть не оседает на его коленке, обтянутой джинсами. — Тебе все не нравится, что ты не пробовал, — отвечает Сокджин. Пару минут они молчат, скованные легкостью от никотина и вседозволенности. Мимо них проходят такие же полуночники, один мужчина останавливается и окидывает их беглым взглядом, хмурит брови — ему то ли сорок, то ли пятьдесят, Намджун и порывается огрызнуться, но вместо этого затягивается невкусной сигаретой. От незнакомой горечи горло изнутри неприятно покусывает. — Ну и стыд! — отзывается дяденька. Под его ботинками хрустят камушки. Сокджин хмыкает вслух, и того это показательное пренебрежение злит лишь сильнее. — Что же вы творите, малолетки, куда смотрят ваши родители? А вы куда смотрите сами? Хоть бы раз подумали о том, что случится в будущем… Сокджин затягивается, переводит взгляд него, пыхтящего, затем на Намджуна — того то ли смешит, то ли ломает, и заключает очень простое: — Шли бы вы отсюда, дядя. Отъебитесь. Дядя злится, цепенеет от наглости, но отъебывается. Тогда Сокджин снова поворачивается к Намджуну, а Намджун ловит его этот кричащий взгляд. Их распирает от смеха так, что дым застревает поперек горла и болят легкие, от чего Намджун снова громко кашляет. — Вот видишь. Думаешь, что ему мешало пройти мимо? Зачем он остановился и попытался нас пристыдить, зачем вообще хотел, чтобы нам было стыдно? Что он, печется что ли об экологии и глобальном потеплении? — всплескивая руками, Намджун отрицательно качает головой. — И я думаю, что вряд ли. Наверняка ему хотелось обратить на себя внимание или почувствовать удовлетворение от того, что он нас старше и солиднее, а мы, хоть и незнакомцы, должны его слушаться. Все люди усложняют жизнь другим людям из собственного желания казаться важными и нужными. Становится холодно, Намджун ежится и задумывается. Пару секунд ему даже кажется, что Сокджин прав, хотя Намджун и знает, что сам Сокджин — сложный человек, был им с их тринадцати и остается в семнадцать, и останется, наверное, таким навсегда. Вопрос рождается по инерции, как-то голо и некрасиво: — А ты почему ему это не сказал? Что он «не важный» и от своего сраного замечания им не станет. — Зачем? Он мой друг, что ли? Не хочу. И все. В этом честном, идущем от души «не хочу» Намджун находит свою философию жизни на долгие годы вперед, даже не задумываясь, и ему кажется, что впервые за их знакомство Сокджин тоже прост и чист, как голый младенец. Пределом Намджуна оказывается терпеть Сокджина, когда тот начинает включать в себе этакую многогранную личность с острыми углами, и Юнги, но Юнги не поступает с ними в Сеульский и остается в Тэгу, медленно превращаясь сначала в звонки и смски, потом в одни только смски и к концу второго курса мутирует в одинокое обоюдное поздравление с днем рождения каждый год. Намджун с Сокджином начинают снимать однушку, она маленькая и без ремонта, с деревянными окнами, но это все, на что хватает денег с подработок, чтобы съехать с общаги. Тогда Намджуну приходится терпеть Сокджина втрое усерднее. В моменты накатывающей тучности у него опасная, острая улыбка, ужасно неподходящая его пухлым губам. На каждое Намджуново предложение он огрызается, чтобы отстал, ему нужны два-три часа в тишине — в однушке не самое осуществимое задание, но это все еще лучше, чем общежитие и очередь в душ. Сокджин сложный и глупый даже в свои двадцать три. И Намджун готов его терпеть только потому, что они знакомы уже бог знает сколько времени, вместе рванули из Тэгу в Сеул и, наверное, Сокджин единственный на самом деле помнит, когда у Намджуна день рождение, ему для этого не нужны ни напоминалка в мессенджерах, ни от самого Намджуна. Готовность терпеть сложного Сокджина проявляется периодами спада и активности, ведь Намджун любит Сокджина, они вроде как… лучшие друзья? Одни друг у друга, вот чтобы так, до разделенной вместе юности. С Тэхеном Намджун не «лучшие друзья». С Тэхеном Намджун — пропасть в понимании, увлечениях, инфополе и социальных группах. Его приводит Сокджин, но, как потом оказывается, Тэхен сам прилипает к нему в университете, завоевывает доверие и расположение. Посягает на чужую территорию, как-то ревниво по началу думает Намджун, не слишком радуясь расширению их с Сокджином клуба «лучших друзей». Тэхен кажется милым парнем, он учится годом младше на творческой специальности и выглядит как человек, которому хочется получить немного любви: обниманий, целований, холиней и лелеяний. У него дурацкий смех, громкий, громче даже чем у Сокджина, и басовитый. Еще более дурацкий комбинезон, такой же Тэхен дарит Намджуну на вторую неделю их знакомства, потому что свято уверен, что Намджуну жизненно необходимо менять эстетику. Еще у Тэхена много друзей, родинка под глазом, постоянно крашенные в русый волосы и квадратная улыбка. Зачем Тэхену, собственно, они с Сокджином, Намджун так до конца и не понимает. Тэхен хороший, он не лезет, когда не просят, всегда светлый, теплый и по-настоящему завоевывает расположение Сокджина — тот даже признается, что это впервые с переезда в Сеул, когда ему кто-то настолько понравился. Намджун, глядя на такого Тэхена, сам превращается в невесть что, тает и покупает ему мягкую игрушку на последние копейки со стипендии. Не то чтобы влюбляется… Тэхен рушит свой образ одним солнечным днем марта. Намджун совершенно случайно натыкается на него в университетском туалете на втором этаже. Тот сидит на подоконнике, свесив ноги, и потягивает свой джул. В глазах Тэхена отражается блеск и гладкость глазного яблока — и Намджун, засмотревшись, представляет, как там, за зрачком, кто-то задергивает занавески и тушит свет, и все готово для показательной казни с проваливающимся в ногах люком, потертой шлейкой для шеи и скрипучим рычагом, там прочитают эпитафию, о содержании которой он может только догадываться; и предчувствие ему не нравится. С самого, блядь, начала ему не нравился Тэхен. — Привет, — заключает тот вслух, хотя они смотрят друг на друга уже с минуту, — будешь? Тэхен протягивает джул. Намджун, наверное, слишком отчетливо осознает, что видит Тэхена впервые за все время: не Тэхена-вечное-счастье и не Тэхена-я-хороший, а обыкновенного, сложного Ким Тэхена. В карамельных глазах, в подрагивающих плечах и даже в пальцах, которыми он протягивает курилку, в его привычном брендовом шмотье — везде было что-то чужое. Мерзкое, как заключает про себя Намджун. — Не хочется. «Не хочу», — говорит Сокджин. «Не хочу», — отвечает Намджун. Намджун со скрипом распрямляется, проделывает все маленькие движения: расправляет плечи, вытаскивает двумя пальцами край завернувшейся рубашки, как будто это даст его фигуре больше интонации: вживляется в складки на брюках, запитывается в скрытых пятнах, в ярком свете из окна, тот пушисто обрамляет чужую фигуру, в рассыпных брызгах фальшивого золота лучей на загорелой коже Тэхена; и больше ничего. — Что, таким я тебе уже не нравлюсь? — нарочито радостно интересуется Тэхен, выдыхая облако сладкого дыма. Со спины солнце высвечивает все его топорщащиеся волосинки. Он сейчас точь-в-точь похож на плюшевую игрушку, которую Намджун сдуру подарил ему в знак дружбы. Если бы Тэхен также, как и она, выдавал только одну радостную реплику, Намджун бы точно в него влюбился. Наверное, он должен что-то ответить, потому что Тэхен продолжает пялиться на него. Висящая между ними фраза не сильно заслуживает чего-то внятного и он неопределенно пожимает плечами. Не говорит «не нравишься», только думает, что — да. Из по-настоящему сложных людей Намджун готов терпеть только Сокджина и то потому, что они лучшие друзья. С Тэхеном Намджун все еще друг другу никто, так что. Намджун остервенело трет губкой тарелку, пытаясь прислушиваться к телевизору, когда голоса в комнате становятся спокойными, чуть более приглушенными, чуть более откровенными. Тэхен с Сокджином — двойное суперкамбо, сложность помноженная на сложность. Вот почему, устало думает Намджун, Сокджин тогда так и не отцепил от себя Тэхена, и вот почему Тэхен вообще к Сокджину прицепился. Теперь их друг от друга не оторвать. И Намджун бесится. Специально гремит посудой, но на него все еще не обращают внимания, это его бесит только сильнее. И Тэхен Намджуна бесит. С того, что Тэхен теперь в их квартиру приходит только ради Сокджина. С того, что Тэхен оказывается сложным, непонятным и далеким, и наверняка усложнит ему жизнь, потому что люди только это и делают — доказывают собственный вес в чужих жизнях. Больше всего Намджуна бесит то, что ему теперь тоже — сложно.