With you infinity

В девять вечера по Лос-Анджелесскому времени Чимин, рассматривающий собственный газон в доме в Пасифик-Палисейдс, подумал о том, сколько часов сейчас в Нью-Йорке. Одни из его панорамных окон на частной вилле выходили на такой же частный пляж к океану, и, как сегодня сказал уборщик бассейнов то ли Антон, то ли Антонио, вода последнюю неделю там была теплой. Можно было бы выйти и помочить ноги, чтобы дом, который обошелся Чимину в цифру с семью нулями оправдывал свою стоимость, но Чимину было лень. Он не хотел рассматривать ракушки, которые набросала в песок его домработница Марта для флера настоящего пляжа (она представляла Мальдивы или Сейшелы, или что было популярно у женщин за сорок, смотрящих постоянные ток-шоу по «АВС»), не хотел лежать на шезлонге и слушать чаек или включить радио-подборку, попивая пино коладу, а больше всего Чимин не хотел ощущать свое сраное одиночество. В его свисающую с дивана руку ткнулось что-то мокрое и шершавое. Чимин ойкнул и тут же погладил морду золотистого ретривера, жаждущего хозяйской ласки. — Ты прав, — ободряюще сказал Чимин. Собака под его ладонью радостно извивалась, ее рыжая шерсть щекотала под ногтями. — Я не способен быть один, если рядом со мной такая прелестная псинка. Чимин не мог объяснить феномен, почему разговаривал со своим псом детским противным голоском, понижая и без того естественную писклявость до неимоверного ультразвука, но все равно продолжал это делать. Они провозились вместе какое-то время, играли в «поймай свой хвост» и «попробуй укусить за ладонь» — Чимин просто дразнил собаку и гавкал ему в ответ, потом Чимин встал, задев головой в арочном проеме музыку ветра, и свиристель из железяк и хрустальных цветочков прилетела ему в макушку. Хотелось курить, спать и Чонгука. Исправить первое и второе не составило никакого труда: Чимин нашел начатую пачку китайских «Ликвин ред» на столе во второй гостиной, взял ее и тут же прикурил от воняющего жасмином благовония. Сквозняк удачно раздул огоньки тлеющих палочек. Все это время пес шествовал за Чимином, покусывая за пятки серых тапок, и он подумал, что слишком вжился в роль знаменитой американской мечты. У него был огромный дом, своя чернокожая домработница, Антон, который убирал бассейны и стриг газоны, была работа, плавленый сыр на поджаристом тосте (а тостер был от «Kitchenаid») и золотистый ретривер, обожающий его до усрачки. Для полной картины не хватало только жены, двоих детей и «Глока» где-нибудь в тумбочке в спальне или под подушкой. Эта мысль не показалась Чимину странной, но он вдруг почувствовал себя ужасно неуютно, словно проживал какую-то другую жизнь другого человека, потому что сам он никогда не хотел жену, детей и золотистого ретривера. Чимину было тридцать пять. — Сколько сейчас в Нью-Йорке, как думаешь? — конечно, пес ему не ответил, но Чимин все равно потрепал его по широкой макушке. Висящие уши у того смешно прыгали от каждого движения. Чимин курил черные «Ликвин ред», держа стик указательным и средним пальцами. В США не понимали его любви к китайским сигаретам, потому что тут производили «Треже» в Вирджинии — храни Господь их смитфилдскую ветчину! — или «Мальборо» почти по пятнадцать долларов за пачку в зависимости от штата, а Чимин выбирал премиум Китая, по условностям Америки который выбрасывал на рынок слишком много говна. «Вот поэтому у них люди живут на мусорных островах», — сказал когда-то Чимину его менеджер, хотя сам он был родом из Англии. Наверное, подумал тогда Чимин, королева Елизавета тоже не учила любить желтых. Обещанные ноты чернослива по привычке драли горло. Чимин кашлянул и сказал: — Позвонить? — вопрос стены встретили одиноко скребущейся тишиной. Пес убежал в свою часть дома, где у него была отдельная комната под игрушки, потому что Чимин не знал, что делать с восемьюстами семьюдесятью квадратными метрами жилплощади. Наверное, он бесился с жиру, но Америка любила все жирное также, как добавлять кукурузный сироп в большинство продуктов. Чимин почувствовал себя куском сала и снова вспомнил, как в школе его дразнили свиньей, хотя потом он посмотрел мультик «Паутина Шарлотты» и поросенок Уилбур стал его ролевой моделью на два или три года вперед. У Чимина был нос, похожий на поросячий пятак, розовые щеки и маленькие глазки, и Чимин это просто принимал. Возможно, он действительно был похож на свинью — и внешне, и внутренне. Чонгук все равно всегда называл его милым. И Чонгук любил его даже куском сала. Чонгук… — Позвонить, — для утверждения собственных мыслей Чимин зачем-то топнул ногой. Тапок едва не слетел. Чимин не пошел спать, как планировал изначально, и не пошел отмачивать ступни в теплой воде океана, вместо этого он отмерил подпрыгивающим шагом со второй гостиной до первой, где оставил свой айфон. Он снова подумал о том, какая разница во времени у Нью-Йорка с Лос-Анжелесом, потому что это точно не десять и не пять часов, но она должна была оставаться — однажды Чимин звонил Тэхену, и тот сказал, что еще слишком рано для разговоров, повесив трубку. То есть это было что-то в интервале от полутора до четырех. Чимин никогда не был силен в трех вещах: топографии, географии и умении жить в одиночестве. — Привет Сири, какая разница в часовом поясе между Лос-Анджелесом и Нью-Йорком? Приятный женский голос тут же оповестил его, что между Чимином и Чонгуком сейчас три часа, которые Чонгук успел прожить, так и не позвонив. Осознание, что если бы тот хотел, то уже давно набрал его, неприятно зашебаршило в межреберье, но Чимин отмахнулся, растерев пяткой ладони по груди. Это всегда было о другом, они работали и, в конце концов, оставались взрослыми людьми с разницей в часовом поясе последние две недели. Чимин на самом деле ужасно скучал. Он попросил Сири набрать контакт «мужа» (конечно, мужьями они не были, но Чимину нравилось, как звучало это слово, и он никогда не показывал Чонгуку, как тот был забит в его телефоне), нажал на кнопку громкой связи и кинул айфон на диван. Пока протяжные гудки создавали в его доме аккомпанемент, Чимин вынул длинной ложкой для лимонадов лед из графина с каким-то газированным ублюдством, сунул в рот и начал посасывать. Колющая прохлада кусала его щеки изнутри. — Чимин, — Чонгук всегда предпочитал не здороваться, у него была странная нелюбовь к словам «привет» или «добрый день», говорил, что от них ему неуютно. Чимин дал себе секунду поразмыслить, как начать разговор с ним не с каких-то откровенных соплей, потому что позвонил раньше, чем придумал, как замять свой язык вечной любви. — Чимин, ты на связи? Наверное, он молчал слишком долго, но Чонгук все равно не положил трубку. Это было хорошо, и Чимин правда его любил. Возможно, он не любил себя, потому что так и не научился любить никого, кроме Чонгука. Возможно, это была проблема. Чимин успешно ее игнорировал. — Я очень скучаю, — ну вот, не получилось. Язык перевернул остатки льда, скрипнув по нижним зубам, и тот растаял окончательно. — Так скучаю, что медленно начинаю ненавидеть свой дом, а я не могу позволить себе это сделать, потому что потратил на него почти десять миллионов, плюс тут частный пляж и подземная парковка. Я хочу, чтобы ты был здесь, и чтобы я не захотел переехать, например, к Тэхену. У него дом в два раза меньше. Возвращайся? — Подземная парковка это очень важно, — заметил Чонгук. Голос, как показалось Чимину, был усталый, но наполненный трепетом и теплом. — Я тоже скучаю. Так безумно скучаю, что дрочу на твои песни двадцать раз в день. — Конечно, подземная парковка классная, потому что я думал, когда брал этот дом «куда мой Чонгуки будет ставить свою коллекцию ведер на четырех колесах? Точно нужен паркинг». Я всегда думаю о тебе. И не ври, что дрочишь по двадцать раз, тебе давно не шестнадцать. — В шестнадцать я не мог дрочить на тебя, это важное уточнение, и очень жалею. Считай, сейчас как дорвался, — динамик услужливо зашуршал чужим смехом. Чимин тут же взял в руки брошенный доселе телефон, выключил громкую и приложил мягкий бархатистый голос себе к уху. — Это как пубертатный подросток, как, — Чонгук пощелкал большим и средним пальцами, пытаясь вспомнить, и Чимин захихикал, — как Джим из «Американского пирога», но который остался девственником до тридцати трех. Я начинаю день с этого, потом передергиваю пару раз в общественных туалетах, потом в машине, прося водителя поднять стекло и включить твою музыку на опасную для слуха громкость, и заканчиваю день тобой же в своей постели. Думаешь, я схожу с ума? — Точно нет, но меня беспокоит, что ты подаешь задатки вуайеризма. Тебя такое заводит? Чонгук нашелся с ответом быстро и безапелляционно, не оставляя Чимину поля для размышлений: — Меня заводишь ты. Это была обезоруживающая честность. — Хорошо, но если это не «Bad habits», то я не знаю, под какую еще мою песню можно дрочить. — Ф, как банально, — хмыкнул Чонгук. Он что-то делал, как показалось Чимину, похожее на открывание-закрывание дверей или ящичков. — На нее спускают только посредственности, у которых висят плакаты с Джессикой Альбой. Нет, песня хит и я ее обожаю, как обожаю и все, что ты делаешь, но она малость… для всех. Да, общая. Давай допустим, что мне нравится что-то более личное. Типа наших видео. И «Happier». — Блядь, как можно передергивать на песню, которую я написал, когда думал, что ты никогда не ответишь на мои чувства. Это буквально гимн безответной любви! Под нее плачут, а не размазывают сперму по ладони. — Так я плачу и дрочу одновременно. Какие проблемы? — Боже, — Чимин засмеялся, вскинув руки к потолку, как бы вопрошая у Господа, за что ему все это. Ребристая штукатурка молчаливо смотрела на него вместе с люстрой и парочкой пятен от дыма после кальянов. Ни потолок, ни Господь ему не ответили. — Я люблю тебя. Чонгук тут же ответил: — Я люблю тебя. Они замолчали. В тишине динамик телефона улавливал чужое дыхание и то, как Чонгук наверняка открыл очередную бутылку газированной «Дасани». Чимин представил, как его кадык поднимается и опускается от мерных глотков. Звук был шуршащий, но угадываемый. Он сжимает горлышко указательным и большим пальцами в ровное кольцо, а конденсат от бутылки, только что вытащенной из холодильника, ползет по тронутой загаром коже. Щекочет прослеживаемые вены. Пястную косточку. Один неосторожный глоток точно приведет к такой же неосторожной капле, спустившейся по подбородку, по шее, прямо вниз, к яремной впадине. Чимин сам сглотнул. Во рту пересохло. Волна жара приятно прокатилась по телу вместе с мурашками. Поскрябав ложкой по дну кувшина, Чимин выудил еще один кусочек льда, уже знатно подтаявший, и быстро просунул его в рот, сложив губы трубочкой. Он не сказал этого вслух, но мог дрочить на Чонгука чаще и слаще, и для этого ему не нужны были его песни или их совместные фотки и видео, достаточно просто закрыть глаза и вспомнить. — Ты не думал пожениться? Слова сложились на языке и прозвучали спонтанно. Чимин испугался, что сказал это вслух. Он не готовился к тому, что предложит Чонгуку прямо сейчас, когда Чонгук был в Нью-Йорке и между ними лежали две тысячи семьсот шестьдесят семь миль расстояния и три часа другого времени. Пятью минутами ранее они разговаривали о дрочке с возможностью вывести все на секс по телефону — и вывели бы. Чимин сжал губы, быстро пробежался по ним языком. Он был трусливым и любил Чонгука и хотел свадьбу. Чимин думал о предложении уже на их прошлую годовщину (и на позапрошлую тоже), каждый раз чувствовал порыв хотя бы выведать у Чонгука, как тот относится к этой идее, а потом прикусывал себе язык на полпути. Если тот не зарекался об этом, возможно, он того не хотел? Сейчас вопрос сорвался с губ по внутреннему наитию. Как будто это спонтанное решение. Немного шутливо, не выдавая интонации. Чонгук, кажется, даже бровью не повел. Чимин снова облизал губы, продолжая: — Может быть, без большой свадьбы, но с трогательной церемонией для нас двоих. На моем пляже. О, это было бы классно и красиво. Поставим туда арку с цветами магнолии и позовем одного из тех священников, которые делают вид, что Бог любит любовь во всех ее проявлениях, даже черных, азиатов и геев. Азиатов-геев. Не зря же Марта разбрасывает фальшивые ракушки в песок. — Почему твоя домработница кидается ракушками? Они хоть не из пластмассы? — Нет, думаю, они как оригинальные, только покупные. Оригинальные покупные? Как это правильно называется? — на пару секунд Чимин правда задумался, продают ли в «Таргете» в секции для развлечений на море настоящие ракушки, завернутые в тканевую сетку, или производят их на каких-то заводах. — Вообще, ты действительно сделал вид, что про ракушки — это самая интересная и важная информация, которую я сказал? Чонгук выдохнул. Этот громкий, натужный выдох, который спутники и вышки передали Чимину прямиком в трубку телефона, не значил ничего хорошего, и у Чимина засосало под ложечкой от мысли, что Чонгук не хочет за него замуж. Как будто он не допускал такого исхода событий. Все должно было кончиться смешным и воодушевляющим перебросом шуток на тему списка гостей или ключевого цвета церемонии (это был бы «слоновая кость», без вариантов), а не этим жутким выдохом. Чимин сел. Пятки тяжело уперлись в пол. — Просто я думал, что мы уже замужем и это не обсуждается, — сказал Чонгук. Звучало все как явная ирония, но Чимину не захотелось посмеяться над ней и свести все в ничто. — Чимин, мы вместе уже десять лет… — Вот именно! Десять гребаных лет, а я порой не понимаю, реально ли ты встречаешься с теми моделями, которых тебе приписывает «Еллоу дейли», — рука непроизвольно начала описывать круги и каракули, и Чимин все же встал, прошлепал без тапок к окну с видом на газон. — Давай пропустим ту часть, где ты ворчишь, что я читаю их рассылку, потому что иногда они пишут правду. Я не слежу, чем ты занимаешься, когда уезжаешь, и ты не позвонил мне сегодня, как будто это нормально. Замужние люди так не поступают, в конце концов. Ладно, успокоил себя Чимин, ладно. Ладно. Он дал Чонгуку крючок, чтобы свести нарастающее напряжение в шутку про гостей и цвет церемонии, как оно задумывалось изначально, но это было правильно и неправильно одновременно. Ощущение собственной ничтожности показалось слоном в комнате. Свободной рукой Чимин потер локоть согнутой с телефоном руки. Кожа там была морщинистой и немного шершавой. — Если тебя что-то действительно беспокоит, ты можешь прямо сказать мне об этом, Чимин. Чимину не понравилось, что Чонгук назвал его по имени и это, наверное, входило в его понимание о «что-то действительно беспокоит — сказать прямо», но Чимин снова промолчал. Он пошел в холл, громко пыхтя и шлепая босыми ногами по паркету, достал косметичку и начал рыться в ней в поисках бальзама для губ «Чэпстик». Он вытащил упаковку бумажных носовых платков, две зажигалки, блистер с таблетками от кишечника, пудру, один использованный сопливчик, скатанный в кружок, и только тогда нашел то, что искал. Колпачок свалился, на помаду налипли ворсинки и что-то, похожее на пепел. Чимин подумал, не использовал ли он по пьяни эту косметичку вместо пепельницы, все равно смазав губы. Чонгук подал признаки жизни чуть погодя, когда Чимин искал колпачок от «Чэпстика», переворачивая все содержимое сумки по второму кругу. — Помнишь тот вечер, когда мы заказали омаров? Ты ел, я их тебе чистил, это было в Вашингтоне, после твоего концерта. Десять лет назад. Играл Тимберлейк. Мы смеялись, потому что — реально, кто включает Тимберлейка в заведении, где подают омаров, а потом ты спросил у меня, свидание ли это. Точнее, по-другому. «Это что, свидание с Чон Чонгуком или мне кажется?» А я ответил… У него записклявил голос, когда Чонгук пытался повторить интонацию Чимина, и пришлось вмешаться: — Ты ответил, что теперь обязан сделать мне предложение, потому что никогда не ходишь на свидания. «Все от Чон Чонгука эксклюзивно для Пак Чимина». Это была шутка, и у меня не такой высокий голос. Что-то скрипнуло. Чонгук лег в кровать под работающий кондиционер. Шумоподавление в айфоне было не таким хорошим, как обещали, подумал Чимин, пока монотонность собственных мыслей и действий отвлекала его от возможной истерики или скандала. — В каждой шутке есть доля шутки, — заметил Чонгук, словно не он парой минут назад игнорировал слово «свадьба» как прокаженное. — Я запоминал тебя. — Что именно? — Тебя всего. То твое выражение. Чимин не удержался от очередного вопроса: — Какое же оно у меня было? — Странное, — отозвался Чонгук, — странное. Я знал тебя по школе, знал твоих родителей, думал, что знал тебя, когда ты вечно сидел в запасных в секции по хоккею, а я был форвардом; мы оказались в одной компании, потом на одной сцене, были в одних клубах с одними и теми же людьми. За все то время, какое я знал тебя, я думал, что познал Пак Чимина. Я совру, если скажу, что меня волновало, было ли правдой то, что ты показывал, и то, что я думал о тебе. Но в том ресторане, пока мы ели омаров и смеялись, когда ты забыл свои линзы и постоянно щурил глаза, когда ты шуткой спросил то, что для тебя важно, а я ответил такой же шуткой, еще не понимая, что в твоей тоже была доля правды, я не знал тебя вовсе. Когда ты отвел взгляд, хотя и не прекратил улыбаться, в тот самый момент я подумал, что я должен тебя познать. Как никто и никогда в мире не мог бы познать Пак Чимина, кроме Чон Чонгука. Чонгук замолчал. Чимин тоже молчал. Секунды или минуты они слушали дыхание друг друга, увлеченные одинаковыми мыслями о том, что, даже прожив вместе десять лет, они все еще узнавали что-то новое и открывались теми гранями, о которых не подозревали. Это было приятное, понятное только им двоим чувство окрыленности и неугасающей любви. — Давай мы обсудим брак, когда я вернусь. Через неделю, по прогнозам Брауна, должны отпустить со съемок. Они словно специально выводят меня из себя каждый чертов раз, когда я сажусь на личное интервью. Тут постоянно душно, воняет цитрусами, потому что кто-то их просто обожает, и еще Джефф пытался уговорить меня выступить на совершеннолетии его племянницы. Не знаю, как ты это вытерпел без постоянных жалоб, но я буду анонимно строчить гневные комментарии для «Нетфликса» после выхода документалки, — Чонгук снова выдохнул, но сейчас то не показалось Чимину предостерегающим, скорее изнывающим от духоты и высокой влажности. Его немного развеселило, он хохотнул. Чонгук добавил: — Теперь я знаю, что для тебя это важно. Чимин тупо смотрел на оставленные в холле часы Чонгука, золотые и с камнями на черепаховом ремешке. Они лежали на подставке рядом с такими же часами «на выход» Чимина. Он ощущал себя самым по-дурацки счастливым и нелепым человеком на планете, смотрел на них и молчал. Чонгук был здесь еще две недели назад. Спал, ел, ходил по этому дому и сбрасывал пепел в косметичку с «Чэпстиком». А сейчас он жил на три часа вперед в Нью-Йорке за две тысячи семьсот шестьдесят семь миль, и Чимин безумно по нему скучал. — Я разговариваю с Каспером? «Кто сказал, что привидений не существует?» Цитату «доброго друга» Чимин сморгнул, переводя взгляд, перекатился с пятки на носок и обратно. — Прости, что я не спросил у тебя сразу же, как ты. Подумал про секс по телефону и это сбило все мои мысли. Ты устал, ложись спать. Завтра попроси Брауна смыть в унитаз цитрусы, это ты их звезда. Поставь диффузор «морской бриз», он хорош. Чонгук захохотал. От его смеха стало хорошо-хорошо. — Секс по телефону все еще звучит заманчиво. Чимин быстро и честно признался: — Я включу «Happier» и буду плакать. — Хотя бы дрочить и плакать? — Нет, я же не извращенец. Просто жалеть себя. — И это называется «не извращенец», — оба они позволили себе рассмеяться в голос. Чимин подумал, что даже несмотря на разделяющее их расстояние, сердца все равно бились про одно и то же. Хотя это и было банально, как мысли человека, у которого висел плакат с Джессикой Альбой. — Я позвоню тебе в девять. Давай договоримся всегда созваниваться в девять, по традиции. — В девять по Лос-Анджелесу или по Нью-Йорку? — Второе, — утвердил Чонгук. Чимин согласно поддакнул, даже не стараясь спрятать улыбку из слов. — И ты ведь не был серьезен про моделей? — Нет, ты же дрочишь на меня двадцать раз в день и тебе уже тридцать три. Если ты и будешь после кого-то трахать, то точно с унизительной виагрой. Они снова рассмеялись, чувствуя себя очень просто и очень по-человечески счастливыми.