With you infinity

— Ты собираешься платить? — голос был очень радостный и громкий. Так обычно работают промоутеры, когда хотят, чтобы взяли флаер с рекламой нового магазина бытовых товаров, хотя чуть дальше в этом квартале уже стоит «Stop Shop». Чонгук поднял взгляд. Над его головой стоял такой же радостный и громкий парень, как и его голос. Чонгук допивал свою колу из картонного стаканчика, пожевывая красно-белую трубочку, поэтому вопросительную позу приняли только уголки губ и брови. — Прости? Те? У парня были плохо выкрашенные в розовый волосы. Это первое, что бросилось Чонгуку в глаза, когда он посмотрел на него — сложно заметить рот, большой нос и родинку на щеке, когда волосы зачем-то сделаны под пожеванную жвачку. — Я сидел вон за тем столиком целый час, — оповестили его, словно Чонгука интересовало именно это. Чонгук сморгнул, переводя взгляд туда, куда ему указывали, а когда повернулся обратно, парень уже уместился напротив, незаметно проскользнув на красный виниловый диван. — Вон за тем. Видишь? Там поднос неубранной еды, потому что я ел картошку с сыром, яичницу и похлебку. И кофе. Но Нэнс не подливала мне, потому что наверняка подумала «Чимин опять не заплатит, не буду тратить на него нашу разводную будру», словно их кофе действительно стоит эти три доллара. Послушай, если ты собираешься ходить сюда завтракать, всегда бери чай, он, по крайней мере, не похож на ссанину. Чонгук отодвинул от себя стакан с колой, так и не допив. Газировка слишком быстро выветривалась. — Мне действительно нужно это знать, Чимин? Так и не определившись, с какой интонацией обращаться к человеку, который в наглую подсаживается к тебе за столик и начинает безудержно болтать, Чонгук сам не понял, почему выбрал именно вопросительную. Словно он не был уверен, хочет или не хочет слушать, хотя подсознательно знал — это ничем хорошим не кончится. — Мы знакомы? — лицо Чимина на секунду вытянулось, и тогда Чонгук заметил его глаза, нос, рот и родинку на щеке, а не только розовые волосы. — Я не помню твоего имени, извини. — Мы не знакомы, — наверное, подумал Чонгук, не нужно было сегодня идти в место, где толкают ксанакс. — Ну, ты теперь знаешь мое имя, так что мы знакомы наполовину. Как знакомые незнакомцы. Незнакомые знакомые? Будешь допивать? Чимин указал носом на отодвинутый полупустой стакан с колой. Чонгук едва успел отрицательно мотнуть головой, как чужие губы всосали в себя ту же соломинку, из приличия даже не перевернув ее другим концом. Чонгук понял, что должен испытать удивление или отвращение, но ничего не почувствовал. Он смотрел, как Чимин сюрпает его колой, и рассматривал руки, обхватившие его стакан. Руки были некрасивые. Слишком белые, покрытые заскорузлой серой коркой на костяшках, с маленькими пальцами и ногтями-пеньками, на удивление, под ними было чисто. Шею и предплечья скрывала водолазка, хотя на улице сегодня было жарко. Чужие щеки методично вдувались и выдувались по мере рефлекса глотания. Это были розовые пухлые щеки, на одной из которых ближе к козелку уха виднелась родинка. Чонгук понял, что что-то не так. Он мог бы понять и раньше, когда незнакомый парень подошел к его столику, упер руки в бока и улыбнулся с деснами. Или когда этот же парень уселся напротив. Когда он забыл, что сам назвал свое имя. Когда рассказывал про то, что ел. В Чарлстоне никто не делал такого просто так. Потом у Чонгука получилось разглядеть глаза. Они были маленькие, с редкими темными ресницами, один при этом больше другого, и белые. Близковато посаженные и с нависшим веком. Тогда Чонгук, наконец, почувствовал удивление. Он знал, что с Чимином что-то не так и не так были его абсолютно белые глаза с карей радужкой и средним зрачком. У людей, которые долбят ксанакс, не бывает белых глаз. — Так ты собираешься платить? — снова спросил Чимин. Он допил, отставил стакан от себя на середину стола и принялся рассматривать Чонгука. Взгляд был прямым и простым, как у младенца. — Я не собираюсь. Не потому, что я не могу, — звучало как оправдание или объяснение, и Чонгук хохотнул, — серьезно, у меня есть деньги. Посмотри на мои ботинки. Эй, посмотри. Разве они бы принадлежали человеку, который не может позволить себе закрыть счет в затхлой забегаловке на двадцать баксов? Ботинки правда казались похожими на что-то, стоящее больше двадцати баксов. Это были вытянутые броги из черной кожи с каблуком в два дюйма. На улице стояли ровные шестьдесят восемь градусов по Фаренгейту, а Чимин был в плотной черной водолазке, натянутой под горло, черных брюках и в ботинках. И у Чимина были розовые волосы. Розовые волосы, как показалось Чонгуку, единственное, почему сам он продолжал отвечать. — Нэнси знает, что я не буду платить, и следит за нами. Я чувствую ее взгляд своим темечком. Она ведь смотрит сейчас, да? Чонгук повернулся к стойке, откуда официантка забирала заказы, и убедился, что Нэнси действительно смотрела прямо на них. Она заметила взгляд Чонгука и спешно отвернулась. Кудряшки смешно подпрыгнули на ее плечах. — Смотрит, — подтвердил Чонгук вслух. Чимин все еще пялился на него так, словно чего-то ждал, и Чонгук снисходительно выдохнул. — Почему же ты не будешь платить? — Потому что могу! Я могу закрыть счет, могу не закрывать его. Это свобода. Понимаешь, она всегда ощущается выбором, который ты совершаешь в моменте. Сегодня я ел свою похлебку, смотрел на тебя и понял, что не хочу платить, не хочу, чтобы и ты платил, хотя я даже не знаю, как тебя зовут и сколько тебе лет. Ты наверняка понимаешь, что ты красивый и притягиваешь внимание, и я ел, посмотрел на тебя и сделал свой выбор. Мы одновременно встанем, а потом возьмем и сбежим. Ты и я. Как Тельма и Луиза. Чонгук немного подумал. Он смотрел на Чимина, упираясь спиной в скрипучий винил дивана. Чимин смотрел на него в ответ. Выряженный во все черное, лоснящийся, с пухлыми пальцами, румяный щеками и бледный всем остальным, как вывешенная сушиться простыня. Чонгук не чувствовал к происходящему никакого непринятия, не чувствовал к Чимину презрения, отвращения или желания задавать вопросы и получать ответы. Чонгук не чувствовал того, что должен был, по его мнению, чувствовать. Все это время Чимин крутил кольцо на указательном пальце и внимательно следил за чужим выражением лица, и это тоже почему-то не казалось Чонгуку неуютным. — И почему я должен побежать? Чимин посмотрел на него как на ребенка кукурузы своими белыми, влажными глазами. — Ты тоже сделаешь свой выбор прямо сейчас. Положительный или отрицательный не имеет значения, он все равно твой. Значит, бежим на три, два, раз, — Чимин хлопнул в ладоши. Звук, как показалось Чонгуку, получился слишком громким и не в такт с играющей в заведении песней. — Три! После «три» ничего не последовало, потому что Чимин вскочил, Чонгук тоже вскочил, они пересеклись взглядами и рванули к выходу. От хлопнувшей двери, которую кто-то из них пнул, раздался вопль колокольчика, но и он, и крик официантки разбились в их удаляющиеся спины. Чонгук не видел, куда бежит, и не осознавал, зачем бежит. В голове не осталось ничего, кроме ветра и нарастающего гула от повышенного сердцебиения. Уши закладывало. Чимин бежал рядом с ним, он отставал, проигрывая в выдержке, спортивной подготовке и комплектации, и Чонгук зачем-то выставил свою руку прямо на бегу. Он не мог посмотреть на Чимина, потому что они летели по Блуберри-сквер, где приходилось перепрыгивать поребрики и гуляющих людей, и можно было подумать, что просил милостыню. Рука была повернула ладонью вверх. Чимин вцепился в нее, обогнув своим большим пальцем чужой. Несмотря на мокрую кожу и мысль, что у Чимина некрасивые пальцы, отвращение так и не подступило к горлу. Они неслись, словно скаковые лошади на ипподроме Белмонт-парк, плотно сжав руки в замок, пока Чимин окончательно не выдохся. Тогда они остановились, привалившись спинами к какому-то зданию. Чонгук понял, что за ними никто не гнался, и они пробежали свой Бостонский марафон просто потому, что сделали выбор, и почему-то не расстроился. Он заметил, как Чимин раскраснелся. Не случится ли у него кислородное голодание, подумал он, пытаясь отдышаться и восстановить дыхание. — Ты не сказал два. Чимин попытался рассмеяться, но звук вышел из его горла похожим на хрип и икоту. — Раз, если не было заметно, тоже. Тогда Чонгук подумал, с чего все началось. Чонгук пришел поесть перед тем, как вернуться домой. Пахло в выбранном месте странно и невкусно, как бывает в закусочных, куда приходишь только потому, что живешь недалеко. Все держится на том, что построено лет пятьдесят назад. Перилам уже пятьдесят, столам уже полвека, меню не менялось пятый десяток, очаровательная женщина в окне кухни, он был готов поспорить, тоже. Она ответила Чонгуку улыбкой опытной похитительницы сердец на его попытку сделать ей комплимент глазами, и Чонгук понял по ее взгляду, что в нем она видит не больше, чем мальчишку. «Будь она лет на двадцать моложе… Нет, десять…» — закралось ему в голову, и он проследил еще секунду за тем, как она читала глазами заказ и давала указания какой-то девчонке у четвертого столика, прежде чем окончательно потерял интерес. Такие женщины слишком хорошо знакомы с «меню». Коробка из белой плитки и металлического звона вилок почти плавилась от жары. Не будь у него здесь дело, он не зашел бы сюда, отмахнувшись от классики американской глубинки в пользу сочного, жирного и вкусного фастфуда, выбрав закусить где-то в Taco Bell или Wendy's. Там он всегда получил бы отменный тако или, лучше, двойной беконатор меж двух мягких булок, которые едва его держат. Здесь все только и делало, что нагоняло скуку. Чонгук уже видел паутину на вывеске снаружи. А вот меню со входа было не разглядеть. Зато Чонгук знал наверняка: здесь толкают ксанакс и, менее вероятно, кокаин из тех, что разбодяживают с мукой. Какой-то дед уже третий раз перечитывал состав «Eggs Benedict On A Toast», а дети играли в прятки за каждым красным виниловым сиденьем, потому что у дайнера не имелось комнаты, где их можно было бы закрыть. Чонгук подумал, не продает ли таблетки та сдобная женщина или, например, официантка с кудряшками. Ребенок, ростом ему по пояс, врезался Чонгуку в бедро, как миниатюрный пластиковый скутер в шину грузовика, почти упав на пол. — Извините. Нет, ребенок не мог работать разносчиком и продавать ксанакс, врезаясь в посетителей, это же не западный Гарлем, в конце концов, это, мать его, Чарлстон. Чонгук отмахнулся от мальчика рукой, как от назойливой мошки в стоящую влажность и духоту, сел за свой столик и заказал себе стейк, хотя знал, что здесь он будет отвратным, и колу. Колу принесли в картонном стаканчике. Он спокойно поел и уже собирался расплачиваться, когда к нему подошел парень с розовыми волосами. — Таблетки? — спросил Чимин. — Таблетки, — ответил Чонгук. Они помолчали, все еще чувствуя потребность дышать глубже и дольше. Чонгук держался за свои колени и смотрел на мыски кроссовок, пытаясь сфокусировать взгляд только на чем-то одном, чтобы подавить внезапный приступ тошноты и не выблевать только что съеденный стейк, пусть он за него и не заплатил. — Как тебе не холодно? — Чимин привалился своим плечом к его. Это было размашистое, необязательное касание. Потом он слегка наклонил голову и выкрашенные в розовый волосы пощекотали Чонгуку щеку. Чонгук был в футболке и джинсах, и он вспомнил, как думал то же самое о Чимине. Было ли ему жарко? Он даже открыл рот, чтобы спросить, губы соединились в ровную «о», но не спросил. Замок рук разомкнулся, тут же Чонгук обтер свою потную ладошку о бедро. — Есть лучше, — сказал Чимин. Он больше не задыхался и его голос, наконец, снова обрел мягкий тембр. — Я не колюсь и не нюхаю, для меня это слишком тяжелое. Но ты не на ксанаксе. Ты колешься? Чимин покачал головой, снова задевая чужую щеку своими волосами. — Я про секс. Он лучше. Секс и любовь, наверное, это всегда то, ради чего люди стараются болеть дальше, хотя имеют возможность вылечиться. Это малодушное желание держаться за свою боль, потому что только она остается от любви в конечном счете и напоминает, и бередит сердце прожитым. Как вечный двигатель. И это выбор. Попробуй. Чонгук почему-то снова не нашел в себе удивления. Он смотрел на Чимина, пока Чимин смотрел на него, а их носы разделяла всего пара дюймов, и думал о том, что единственное, почему он разговаривает с этим парнем — его розовые волосы. — С кем? — Чонгук мог бы спросить «зачем» или «что», но сказал именно «с кем», потому что уже знал, что Чимин собирался ему ответить. Чимин очень уверенно и быстро кивнул. — Со мной. От Чимина пахло свободой. Колой, раскаленным маслом фритюрницы и картошкой, вымоченной в нем, похлебкой на говядине, пахло ветром, выхлопными газами и близкой канализацией, духами, мылом, потом, чем-то цветочным, забивающим нос, и уксусом. Чонгук не знал, но чувствовал — именно так пахла свобода, она всегда должна была звучать им. — Ты много болтаешь, — Чонгук мотнул плечом, но не отвернулся. При желании он бы мог раскачаться с пятки на носок, якобы случайно, и коснуться Чимина губами. Он бы даже не закрыл глаза. И Чимин бы не закрыл. Это не было бы поцелуем и не засчиталось бы им за поцелуй. Одно быстрое, жаркое касание знакомого незнакомца с другим незнакомым знакомым. — Не поверю, что все это затевалось ради секса. Чимин засмеялся. У него был громкий, яркий голос, когда диафрагма раскрывалась на полную. — Для того, чтобы продолжать болеть, мне нужно всего лишь полюбить тебя. Это тоже выбор. Захотелось поддаться его смеху, и Чонгук не сдержался. Ему не было странно, неприятно, удивительно, Чонгуку было пусто и полно одновременно. Он смотрел на розовую макушку, хохотал и думал, не мог не думать, что Чимин даже не знал его имени.