With you infinity

— Я все знаю, — говорит Чонгук. У него дрожит губа, запоздало замечает Сокджин. Нижняя. Под губой у него родинка. Ее Сокджин замечает еще в их первое свидание. Сначала видит ее — маленькое пятнышко прямо под розовой каймой, прежде чем очертить взглядом Чонгучьи большие глаза-пуговицы, смешные завитки волос у ушей и тяжелый пирсинг хряща, жилистую шею, улыбку. Чонгук улыбался и громко разговаривал, перекрикивая музыку в кофейне, и наклонялся слишком близко, чтобы Сокджин не упустил ни одного его слова. Пахло чем-то трендовым вроде «Опиума», капля пота от духоты в помещении ненавязчиво блестела в яремной впадинке. Сейчас у него дрожат руки. Чонгук вскидывает сначала правую, потом левую и пару секунд держит их ладонями к потолку перед лицом Сокджина, словно немо спрашивает «за что ты так со мной», и Сокджин видит, как тяжелый тремор ударяет по каждому его пальцу. Чуть резче проступают скулы. Чуть глубже тени под глазами. Движения самую малость теряют прежнюю краску — оно есть, это самое движение, Сокджин знает, серого и черного цветов. Это удивляет меньше, чем прерывистое дыхание и бледные губы, словно Чонгук давно начал терять в его мире свои цвета. В его взгляде все так же пляшут отблески надежды и абсолютной, непоколебимой уверенности в своей правоте. Чонгук всегда режет так, чтобы потом было не заштопать, и Сокджин почему-то пожимает плечами. В этом нет ни правды, ни злого умысла, ни сочувствия, только одно движение, разделенное бесконечно долгой секундой. Как бы говорящее «что ты несешь». Или «отстань, ты достанешь». Или «мне все равно». Чонгук замечает это и злится сильнее. Сокджин чувствует голод — морозный, сжимающий ледяные пальцы; голод — когда тебя лишают власти. Голод зверя, которого слишком долго держали прикормленным у кормушки, чтобы отобрать ее в моменте. — Сколько? — уточняет Сокджин. Чонгук вскидывает брови. Его лоб морщится, губы приоткрываются и это придает его фигуре какое-то ничтожное, незначительное выражение вкупе с дрожащими руками. Вместо того, чтобы держать лицо, он становится калькой, по которой без устали водят простым карандашом — серым, бесформенным штрихом, оставленным в их доме по случайности. Чонгук переспрашивает: — Сколько? — Сколько времени, — добродушно поясняет ему Сокджин. Это как будто бы неправильно, что-то, что не должно было касаться взгляда — бесконечно преданный, жалеющий себя Чонгук — глаза спускаются от его рук ниже, спускаются дальше. Коленки в растянутых пижамных штанах. Серые тапки. Пол. Ощущение собственных легких в конечном итоге когда-нибудь должно убить человечество, с юмореской подмечает про себя Сокджин; чувствовать, как два балласта в груди сжимаются и разжимаются со скрипом, словно кто-то забыл смазать гайки маслом, пока в горле щекочет подкрадывающийся наружу мусор. Все двигается на голой инерции, потому что его тело знает, как надо выживать, даже если Сокджин забывает, как жить. — Почти две недели. Сокджин понимает, что почему-то не чувствует того, что по его мнению должен чувствовать. Вину. Чонгук смотрит на него так, как будто он должен чувствовать вину. Вместо этого Сокджин ощущает себя бесконечно усталым, обреченным и пустым, покинутым всяким ожиданием лучшего будущего. — Ты помнишь, как все начиналось? — этот вопрос не должен заставить Чонгука простить его или замолкнуть, или быть в этой ситуации кем-то, кроме жертвы, и Сокджин рассматривает стыки между плиткой, когда вспоминает. Чонгука, яркого, как человек-гуашь, в которого окунули пальцы. Красный, синий, зеленый и желтый. Себя — рядом с ним. Такого же веселого, в моменте ощущающего себя центром вселенной, потому что невозможно было избежать этой центробежной силы, когда Чонгук смотрит в глаза. Они смеялись, и это была целая жизнь. — Зачем? Сокджин и сам не знает, зачем. Он ведет взглядом: плитка, стык, плитка, стык. Где-то грязь. Крошки после завтрака. Мычание робота-пылесоса вне кухни. Наверное, не может вычистить угол. Серые тапки Чонгука. Зачем? Если бы все в мире мерялось одним «зачем» и кумулировалось в ответ «потому что», это бы никогда уже не смогло бы быть про людей. — Ты скажи мне, — ровно продолжает Сокджин, — зачем человек врет другому человеку? Какое есть оправдание у маленькой лжи, неспособной никогда стать большой, не способной быть чем-то важным. Как соврать о том, что ты любишь играть в футбол, ненавидя его, или про помидоры. «Мне нравятся помидоры». А потом блюешь от них в туалете ресторана. Зачем людям такая маленькая ложь? Чонгук сжимает челюсти, и секундой Сокджину кажется, что сейчас ему сломают нос или хорошенько приложат подбородком о колено, может быть, это будет добротный прицел кулаком в ребра. В конечном счете, удар — это правда, которой нет в словах, и позволить ее Чонгуку меньшее, что он может сделать. — Я? Я должен искать оправдание твоим поступкам, что ли, потому что ты врал мне все это время и теперь стоишь, как будто не при делах. Мне насрать на всех людей, Сокджин, на их ложь, на их действия, я хочу знать — какого хуя ты так поступил со мной, — Чонгук резко всхлопывает ладонями себе по бедрам, и Сокджин дергается от этого зажеванного от ткани звука. — Я делал для тебя все. Чего тебе не хватало? Ну? Чего? Хотелось нежности? Она была. Любви, секса, внимания? Все было. Поддержки? Просто скажи мне, блядь, почему ты мне изменял. — Ну, — протягивает Сокджин, — теоретически я не изменял. Слышно, как скрипят мышцы Чонгука под натянутой кожей, и как сердце усердно работает, чтобы разгонять его кровь до кипятка. Что-то перещелкивает, трескается, эмаль сходит с их лиц ошметками прошлого — не остается никаких красного, синего, зеленого и желтого. Сокджин и сам сжимает кулаки. — Я не ходил с ним в кафе, потому что мне хотелось лечь под него. Мы не переписывались, потому что я вдруг почувствовал себя нелюбимым. Это не было как, не знаю, как-то, что я хочу его, а не тебя. Проблема… Чонгук очень злобно перебивает: — Скажи «проблема не в тебе, а во мне» и я просуну свой кулак тебе между зубов. Дом на пересечении Ендангу почему-то пахнет не ими — стоялой водой и соседским ужином, навощенным паркетом и той особенной прелостью обоев, которые меняют раз в поколение. Люстра над головой — сборник пыли от моли, мотыльков и мошек. Все они по привычке летят на свет. Потолок, когда Сокджин смотрит на него, задрав голову, как раз собирается падать им на головы, и это на секунду дарит Сокджину спокойствие от последующих забот. Эта секунда — мгновение перед тем, как взгляд скользнет на лицо Чонгука, запятнанное предательством, и если целое небо сейчас решит рухнуть вниз, Сокджин раскроет свои объятия. — Проблема в том, что я знаю тебя, Чонгук, и бесконечно люблю. Ты самый лучший человек, который у меня когда-либо был, и это я тоже знаю. И в этом тоже проблема. — Я все для тебя делал, — звучит жалобно. Сокджин морщится. Он словно стоит у самого края крыши: пятки на грани бетона и бездны, кулаки в карманах сжимают пустоту. Двадцать два этажа между ним и асфальтом, двадцать два слоя человеческого существования: кто-то варит вонючие пельмени, кто-то трахается под звуки соседского перфоратора, кто-то скулит в подушку от одиночества. И один выбор между: сказать или не сказать. Сказать или не сказать? — Ты яркий, тебя любят люди, ты притягиваешь к себе знакомства, ты болтливый, смешной и легкий на подъем, ты запросто сходишься со всеми, потому что ты открыт им. А я не такой, никогда таким не был и просто, честно, Чонгук, больше так не могу. Чонгук смотрит на него. Сокджин смотрит на Чонгука. Они безмолвно позволяют себе эту паузу между словами, которые зачем-то рождаются вслух, и действиями, которые приводят к последствиям, несоизмеримым по масштабам. — Я не понимаю, — искренность Сокджин смаргивает как слюду, обволакивающую глазницу. Проблема в том, что его правда неприглядная и уничижительная, с какой стороны на нее не посмотри. — Ты всегда окружен людьми, а я хочу себе всего лишь одного. Разве много? Один против твоей толпы. Чонгук снова не понимает, и Сокджин начинает чувствовать себя учителем, от которого требуют разжевать и уместить прямиком на чужой высунутый язык, помочь проглотить и погладить по голове. Колени болят, голова трещит, Чонгук все еще смотрит на него так, словно хочет всех покаяний мира. У него большие-большие влажные глаза. Как у собаки. Всегда как у собаки, которую пнули. Чонгук может быть бесконечно прав в своем стремлении поговорить, но какой в этом прок, если порой у Сокджина не хватает сил даже ответить на сообщения. — Еще один ебырь против толпы моих друзей, ты сам себя слышишь? Тяжелый вздох отбивается от легких и слетает с губ как полый шарик, это не больно, но неприятно и щекотно. Сокджин переминается с ноги на ногу перед Чонгуком как котенок, который нассал в тапки, и если невозможность изменить интонацию диалога должна завести его в тупик, он решает изменить положение своего тела и садится на стул. Чонгук немо наблюдает за ним, поворачивая голову на каждое монотонное движение: отодвинуть, сесть, пододвинуть, скрежет ножек по плитке, шаркнувшие ноги, руки с локтями на столе. Сокджин распрямляется под его взглядом — все до боли напоминает тот день, когда он сидел точно так же перед тем, как сюда переехать, только теперь нет Чонгучьих смешных комментариев и ладоней, шарящих по плечам. Есть тишина, в которой становится слышно собственное дыхание, и вдох, что бессознательно углубляется, стоит Чонгуку оказаться недопустимо близко. Он садится напротив, на второй стул. Проделывает те же телодвижения в пространстве, предпочитает не смотреть свысока. Сокджин думает о том, что они словно разводятся, едва сдерживая смешок. Кажется, Чонгук делает то же самое, тоже ищет в Сокджине потерянное видение. Потом его голос раздается рядом, и градус ожидания скачет уже не просто до подвоха — до предела, до готовности к чему угодно. Все слова заканчиваются, с трудом суммируются в нечто напоминающее: — Что ты хочешь? Чонгук быстро и точно отвечает: — Правды. Почему? Каждая деталь теперь подвергается сомнению в его голове, думает Сокджин. Он не может отличить правду от лжи. Все одинаково реально. Все одинаково фальшиво. Какие детали реальны, а какие — защитная реакция психики, неспособной принять убогость собственного существования? Чонгук потерян, предан, разбит и унижен. Страх растет внутри него, будто раковая опухоль. Страх оказаться ненужным не по сути, а по факту. Что может быть ужаснее для человека, чем узнать, что его существованием пренебрегают? Смерть? Сокджин знает. Почему? Зачем? — Это было… — он обрывается, не зная, с чего начать. «Я не то чтобы врал» — звучит слишком просто. «Я исчез» — слишком пафосно. «Я искал то, что позволило мне стать чем-то другим» — слишком правда. Сокджин не хочет этого говорить. Не сейчас. Не когда он не чувствует в себе запала отбиваться. Он смотрит на Чонгука и видит, как тот старательно пытается отчистить шелуху его слов, чтобы добраться до правды, и он хочет забрать усталость Чонгука себе без остатка или принести ему беззаботную жизнь, но это изначально не могло быть ими, а то, что не могло быть ими, пахло битумом и кровавым океаном для Сокджина. — Я люблю тебя, Чонгук, — говорит Сокджин, и видеть, как сминается лицо Чонгука при этом заставляет его ненавидеть. Себя или его. Мир. — Это правда. Она моя, ею и останется. Но мне мало только твоей любви. Ты везде, ты вокруг, ты — центр, а мне хотелось, чтобы только лишь хотя бы один человек принадлежал мне. — Но я и есть тот, кто тебе принадлежал. Ты был моим центром. Я жил вокруг тебя, как ты можешь говорить, что этого мало? Чонгук корчится. Сокджин видит, он для него сейчас ничем не лучше дерьма — такой же предатель, тень на стене, глагол «оставлять», глагол «уходить», глагол «исчезать». Сокджин даже хуже — потому что когда-то он был целым всем. — А ты был моим. Звучит? Сокджин посмеивается. Губы шуршат друг о друга, как старая протертая наждачка. — Тогда зачем? Сокджин переводит взгляд на потолок. На тени. На отблеск света на полу. Разве может случиться какое-либо будущее, если он не поцелует Чонгука прямо сейчас, чтобы раз и навсегда умереть или полностью ожить. Он снова улыбается ему. Нет ни будущего, ни настоящего, только бесконечная пленка прошлого. Голос почти оседает на стол вместе с пылью: — Я не знаю, — Сокджин произносит это обреченно, но без прежних эмоций, словно вся эмоциональность вылилась злостью Чонгука, не оставив ему, Сокджину, ни крупицы. Он едва заметно ухмыляется и пожимает плечами. — Как это называется? — Изменой. — Нет, — мягко возражает Сокджин, — я не любил его, не спал с ним, не целовал, не держал за руку и не водил по свиданиям. — Да, вместо этого ты прекрасно знал, что он дрочит на тебя, держал его на дистанции и врал ему, что ты одинок. Оказывается, в твой вселенной не существует меня. Поразительно, правда? Каждый мой знакомый, про которых ты тут так заметно трещишь, восхищается тобой, потому что каждому из них я разве что только в уши не ссал, какой у меня замечательный парень. Каждому, Сокджин. Блядь, всем. Ну в чем проблема? Ты хотел быть с ним, но не знал, как слить меня? У Чонгука опять трясутся руки. Он сжимает их в замок и прячет под стол. Робот-пылесос приезжает на кухню и пару раз громко пиликает, оповещая о затыках. Где-то с хрустом и треском лопаются нервы. — Я бы никогда тебя не оставил, — скупо. Сухо. Чонгук морщится объедкам. — А я не верю. — Зря. Просто рано или поздно, но я знал, что это ты оставишь меня, и мысль была мне отвратительна. Мне нужен был всего один человек, который… — Запасной блядский вариант, — чеканка слов от Чонгука вылетает громким набатом. — Нет, это видимость нуждаемости. Ты нужен многим, а я хотя бы ему. Как инструмент. Сокджин скукоживается. Он вспоминает события не как наблюдатель, а как марионетка, впаянная в свою роль. Его губы говорят чужие слова. Его руки совершают чужие движения. Он не человек — он сосуд, пустая оболочка, безвольный каркас, а внутри него — не душа, не разум, не личность, а эгоистичный страх — самозваный командир, живущий под кожей, как паразит. Как же страшно — по-настоящему, до ледяной судороги — понимать, что ты моментами — не ты вовсе. Чонгук ему мало верит, но Сокджин и сам себе не верит, слишком много лукавит. В его правде есть доля правды. Это скелет, не обросший мясом. Унылость уходящего вечера. Нет больше ни слов, ни утешений и объятий, не остается будущего и настоящего. Как же Сокджин ненавидит быть в чем-то хуже. — Я тебя любил, — Чонгук признается совсем вяло. Звучит прощанием. Сокджин внаглую поразительно спокойно передергивает плечами: — Если это настоящая любовь, она никогда не будет в прошедшем времени. Будем мы. Слово перекатывается на языке послушно, лопается, растекаясь по деснам, гортани, пищеводу сладких соком, точно переспелая ягода. Как же Чонгуку пришлось основательно подготовиться к его приходу. Сокджин чувствует влияние этого слова на себя, как паук ощущает дрожь чужой нити в своей паутине. Это пока не становится потерей, только безмерным балластом невозможности смирения с тем, что Чонгук всегда был лучше. Если целая вселенная любит одного человека, то чем человек окажется в итоге? Избранным и благовеющим или тем, кто никогда не способен достичь толики того, кто его любит? Если лучший любит худшего, будет ли худший ощущать себя в безопасности? Сокджин отворачивается. Взгляд снова считает: плитка, стык, плитка, стык. Смаргивает. Ничего не меняется.