With you infinity

У Хосока в глазах пухла целая жизнь, покрошенная на акварельные слезы. Мама принесла домой связку холщевых мешочков, перевязанных отгрызенной чьими-то зубами бечевкой, и разложила на столе в порядке приоритета посадки: мальва, гайллардия, васильки и колокольчики, дельфиниумы. Почва тем летом совсем иссохлась, в деревне были проблемы, рожь пала на этапе врастания, после зимы перегноя не хватило, чтобы нормально высадить овес и рапс, и старики с пожеванными губами говорили, что к середине юных листьев взойдет три четверти, если повезет, но люди всегда умирали — они умирали и им требовалась яма, глубокая и обезвоженная, их родственникам деревянные кресты и соломенные обереги, каменные оградки, гравюры, букеты, венки. Люди умирали, и у их семьи имелся хлеб. Хосок долго не мог определиться с местом, где организовать свои цветы: старое кладбище стояло почти на краю оврага, а в низине, где овраг заканчивался кривым покосом бурьяна, ворочалось небольшое озерцо, но постоянно спускаться к нему не хотелось и там все время бывали люди, хотя и не купались. Все считали, что от воды у кладбища можно подхватить туберкулез. Хосок знал, что это неправда, и его веселило. Необходимо хорошее место погодя последней оградки, но где не стал бы клубиться вьюн и яркое солнце не сожгло ростки в середине дня. Хосок выложил кирпичом холмик у поляны близ дома, подсыпал в и без того плодородную землю подкормки, аккуратно засеял семенами и припорошил золой, под ногтями от нее щипало и чесалось еще с два дня после. Лейка у них была прохудившаяся, пока Хосок тащил ее, половину воды вылил себе на сандалии, но под палящим солнцем высохло все почти мгновенно. Цветы проросли уже спустя две недели и жара, и клубящаяся озоновая вонь, и замор рыбы с сушкой зелени не помешали им выжить, Юнги ненавидел Хосока за это, все время повторял: ты высосал отовсюду жизнь, Хосок. «Убийца», выговаривала он, тыча пальцем в лоснящуюся клумбу. Джиу зачем-то подхватила это, начала показывать на Хосока и кидаться в него песком. Ей было шесть, а Юнги семнадцать. Хосок спросил у него: — Зачем? Юнги сидел на покосившемся деревянном заборе, через который сбегали овцы. Он был низкий и от сухости часто ломался. Хосок подумал, сколько заноз вопьются в кожу Юнги, когда он будет слезать. — Ты странный. Ответ ему не понравился, и Хосок скривился. Юнги прошаркал голой пяткой по траве один раз, второй, третий, четвертый. На пятый Хосок пнул по забору, и тот опасливо покачнулся вместе с сидящим на нем Юнги. — Я такой, какой есть. Не убийца и не странный и не пойму, отчего я в твоем понимании убийца — закапывать мертвых? Мне не нужно быть похожим на тебя, я не живу свою жизнь для других и по чужим законам, потому что выбор — он здесь, нам с ним существовать, с большим или маленьким, сокрушительным или нет. Главное — не жалеть. Как думаешь, ты о своем пожалеешь? Джиу рядом снова начала кидаться песком, и Хосок отвернулся от пустого, безразличного взгляда Юнги. Мама потом долго ругалась с папой, потому что думала, что Джиу выучила это ужасное слово от него. Мелкой повелели забыть, она забыла, но в этой деревне по-другому не разговаривали, так что вспомнила быстро. Тут молчали только про смерть, как-то раз за завтраком Хосок спросил, почему хоронят в белом саване, если земля почти всегда черная и чванькающая, ему прилетело ложкой по лбу так, что вся каша осталась засохшей у него в волосах. Кладбище вросшее, как черная туча, как полиэтиленовый пакет, как спанбондовое покрывало, было в ста метрах от их деревяшки, отец частенько заставлял сыновей помогать копать ямы, но про смерть в доме говорить не принято, иначе все вспухали, как гнилая рыба — Хосоку это всегда казалось странным и мелочным. Может, потому что Хосок сам был мертвым. Живым его делала только клумба с цветами и веснушки, проявляющиеся на его носу каждое лето. Задним умом Хосок понял: на самом деле все началось, когда в его жизни появился Юнги. За две недели до происшествия они с братом и отцом хоронили мужчину лет шестидесяти, хотелось назвать дедом, но язык не ворочался во рту от сухости и прелости, он мерзко лип к щекам, пока Хосок втыкал острие лопаты в землю, вся одежда промокла от пота и воняла кислотой вперемешку с гнилью. «Охотники стали результатом людского страха, мальчик, потому что люди — единственные, кто убивает без голода», когда-то сказал мужчина, в голове Хосока голос был почти как живой, лицо морщинилось, губы покусаны, все мясо с щек не сходило, как у того, что лежал в гробу — там от человека уже ничего не осталось, только одежда. Руки ныли, там полопались старые мозоли, отец курил, дым от его самокрутки клубился под полями соломенной шляпы, брат поносил мертвецов на чем свет стоит — когда не дома, то можно — Хосок не сопротивлялся, просто копал, и вся эта бессмысленная жестокость была ему непонятная. Джиу где-то недалеко радостно вопила, ей тогда уже было к восьми, и казалось странным, что к тому времени она перестала кого-либо доставать, а Хосока особо выделяла снисхожденным вниманием, будто считала, что он блаженный. На обратном пути Хосоку снова встретился Юнги. Тот задумчиво крутил языком длинную зеленую травинку. — И что же ты считаешь, что люди не совершают убийств, чтобы каждого из нас нельзя было назвать убийцей? Юнги говорил прямо и смотрел тоже прямо. Они шли по лесу, пока под их ногами хрустел хворост, а длинная деревянная лопата в руках Хосока задевала особенно большие камни. — Ты можешь сделаться кем захочешь: ты убиваешь насекомых, ты забиваешь свиней на сало, ты ешь сырые яйца, ты топчешь зелень, ты медленно убиваешь свою мать своим же поведением, ты убил ее еще тогда, когда вздумал родиться — разорвал ей там все, раздул живот, забрал молодость и силу. Хочешь? Сделаться всем: ни злым, ни добрым, ни подлецом, ни честным человеком, ни героем, ни червем. Как обычный человек не может серьезно сделаться ничем, а делается чем-нибудь только странный. — Как ты, например, — так же ровно ответил Юнги, — странный и делаешься чем-то. Не убийцей, но свободой, словно тебе никогда ничего не потерять. Хосок запнулся и чуть не повалился набок. Юнги протянул руку и поставил его на место. Кожу обожгло от кожи, и это чувство вызвало в Хосоке волну странного трепета, хотя в этот раз Джиу не кидалась песком, а Юнги не называл его убийцей. — Нам всем есть, что и кого терять. — Тогда почему ты живешь свободно? Хосок повернулся и посмотрел на Юнги. Может быть, он впервые понял, что для Юнги он всегда был чужим не от того, что Хосок был странным, а от того, что сам Юнги никогда не умел жить. Хосок для него был как будто человеком с планеты, которой никогда не существовало. Рассказы о которой вызывали подозрения. «Что такое свобода?» — спрашивал Юнги, и Хосок терялся с ответом. Он не мог построить для удовольствия Юнги мир, который существовал в его сознании, не построив и потерю мира, который существовал в сознании Юнги, и он подумал, что, возможно, Юнги знал и понимал это лучше, чем он. — Смерть как потеря свободы всегда рядом и мы знаем, что под каждым углом может случиться так, что она наступит, просто это не должно отнимать у твоего вздоха секунды. Ты будешь жить, как калека, от мысли, что жизнь не бесконечна, но при этом продолжать думать о ней, как о неисчерпаемом колодце, откладывать на завтра. Сколько раз ты скажешь матери спасибо? Сколько раз еще съешь печеной картошки? Много или мало? Двадцать или два? Будешь ли ты задумываться об этом и резать себе крылья? Мерным шагом они вышли из леса по одной из давно протоптанных троп, перелезли через низкий заборчик загона и почти дошли до угла первого дома, задающего деревню. Юнги остановился, и Хосок тогда остановился следом. Они посмотрели друг на друга, словно видели впервые. Хосок протянул руку ладонью вверх, раскрытую и готовую укрыть, отсчитал сначала десять, потом двадцать секунд про себя. Юнги вложил свою и переплел пальцы на тридцать шестой. — Я тоже боюсь, — сказал Хосок, все еще ощущая безвольный трепет, — страх не уйдет, если заставить себя о нем забыть, но его, как и все в мире, можно прожить. Сделать этот выбор. Юнги ответил долгой-долгой тишиной — тишиной всего туманного дождя в мире, всей засухой и глухотой цветов. Прижавшись пальцами к пальцам, Хосок закрыл глаза и ждал, пока Юнги молчал и сжимал его руку в своей. — И что ты чувствуешь? — спросил Хосок. Солнце щекотало ему нос и опущенные на щеки ресницы. Глаза под закрытыми веками часто-часто бегали. Юнги просто и честно ответил: — Свободу. Потом Хосоку снился сон. Там была мама, она кричала, руки все грязные, под ногтями копоть, либо засохшее мясо, под сорочкой живот словно вспорот — отвратительное месиво крови, плоти и кишок. Там был Юнги. Живот у него оставался цел, плоский и впалый, а из пупка что-то торчало, какая-то нить, с нее комьями свисала земля, Хосок коснулся ее, она задрожала, и тогда он понял, что это была пуповина, связывающая их с матерью, как теперь она связывала их с Юнги. Нервы у него лопались с хрустом. Мама вместо нервов хрустела пуповиной. Будто голодала десять лет и теперь готова есть что угодно, она кричала: ее рот в крови, ее руки в крови, ее шея в крови. Юнги тоже кричал. И Хосок кричал. Потом проснулся. Когда через несколько дней Джиу нашли затонувшей в болоте, было уже не страшно. Она любила собирать бруснику и морошку, а еще делать из мха вяленые игрушки. Почему-то никто не бросился на колени. Словно это был выбор задолго до его свершения, как помыть с бруском мыла глаза и снять с них пелену, все в его семье ворочались неважно. Никто не плакал. Юнги пошел на ним следом, его тень молчаливо маячила за спиной, они зашли к Хосоку домой — в тишину и пустоту без детского смеха — Хосок прошел мимо, прямо к клумбе на холме, цветы в ней росли долго и красиво с тех самых пор, как он повадился за ними ухаживать. Колокольчиков было больше остальных, они красиво перевались на солнце и смешно покачивались по ветру. Хосок затоптал их и заплакал. Юнги смотрел на это с грустью, губы у него дрожали, и он не был готова к моменту, как про смерть заговорит единственный, кто с ней смирился. Хосок обернулся на него злюще. Лицо его, но не его. Юнги зачем-то спросил: почему ты это сделал? Хосок ответил: я же убийца.