With you infinity

Лишиться статуса trust fund kid проще простого. Лонг-Айленд всегда славился двумя вещами — своим бомондом и качеством кокса. Это произошло в таком же клубе, выдроченном под вкусы цветов Хэмптонского общества с отдельными карточками для черчения дорог: тут были свои, увеличенные для удобства прямого путешествия в ноздрю туалеты, и несколько дизайнов подносов для тех, кто брезговал нюхать над раковиной. Хосок всегда это презирал, смеялся: «Мы же не дети». После таких слов Сокджин влеплял ему профилактическую затрещину своей Coutts World Silk Card. По залу порхали куколки, облизанные природой, притворялись персоналом — подмигнешь, и она уже расстегивает ремень, не сбрасывая свои лабутены. Сокджину нравилось, Хосоку нравилось. Однажды они поделили такую на двоих, это даже не было достаточно по-гейски, но потом Хосоку снилось два или три раза, может быть, больше, как Сокджин оттягивал девочке левую щеку, а Хосок правую, и они сталкивались у нее во рту. Даже кокаина в ноздрях не было достаточно, чтобы расхуярить мясистое лицо сына одного из инвесторов банка. Как позже вспомнил Хосоку Сокджин, тот жевал жвачку, и после пары ударов она выкатилась из его рта вместе с плотной слюной с красными прожилками. За пять минут до этого он сказал очень веселое и искреннее: «Ха-ха, смотрите, Хосок, кажется пидор», потому что отсасывали тому уже минут двадцать, если не больше. Сидни? Минди? Похуй, словно он джентльмен. Хосоку стало обидно. Немного. По крайней мере, Сокджин говорил, что на его лице отразилась невыразимое и жуткое огорчение. Жвачку Хосок засунул парню вместо выдавленного глаза, а второй по приколу оставил. Лицо распухло еще больше, но спокойствие не возвращалось, пока левая половина рыхлого-давать-теперь-тебе-будут-из-жалости-и-за-деньги лица не превратилась в фарш. Разнять никто не пытался. Зачем? Им тоже весело. Интересно, подумал в тот момент Хосок, что было бы, будь здесь Чонгук? Заступился бы, разнял? Выебал бы, заставив пацана на это смотреть? Помог убить того, на кого показало уязвленное эго? Такие слова Хосоку подсказал Сокджин, смеясь до слез. Сначала Хосок взбесился, а потом подумал: а в чем проблема? Великий человек — великое эго. Позже, конечно, развеселился еще больше, потому что представил Чонгука, лезущего в драку и обтирающего чьи-то слюни о чью-то голову, и это настолько заставило Хосока верить в чудодействие кокса, даже Сокджин не смог переубедить его, что заваливаться к Чонгуку на пожить — срань идея. Хосока выперли из дома в качестве профилактики (а дело о нападении замяли еще на пороге клуба), и Хосок позвонил своему мальчику-на-которого-стоит. Чонгуку было семнадцать, и он представлял собой вонючего дрочилу из Бронкса. На третий день в квартире размером с домик для хомяка и едой, похожей на собачью, Хосок начал смиряться с мыслью, что Чонгук тупой. Он был младше, был девственником и знал Хосока с пеленок, а сам Хосок был уверен, что Чонгук тоже тайно на него дрочил. — Это плохо, — промямлил тот. Чонгук что-то усердно писал за маленьким рабочим столом, заставленным канцелярией, и его спина была отличным собеседником. — Это очень плохо, Джей Кей. Я не понимаю, где граница между «хочу тебе отсосать» и «давай встречаться» у всех баб этого города. Списались в инсте, потрахались, прикольно. Дальше то нахуя? И отец еще. Дрочи не хочу, вторая Помпея на удобном диване дома, как будто он знает, что я с недавних пор воняю Бронксом. Если бы знал, кстати, никогда бы не предлагал встретиться. Нет, ты понимаешь? Встретиться! Сам выпер, сам теперь грызет локти, потому что без меня некому развлекать дочек всего Лонг-Айленда. Я хуею. Наверняка опять Синди просит своего папочку о замужестве. Или Минди. Синди-Минди. Или папочка просит Синди о замужестве. Ну, trust fund kid. Понимаешь? Чонгук ничего не ответил. На нем были уродливые очки, как охарактеризовал их Хосок, «синоним Бронксу». Если бы отец Чонгука не сторчался, он бы точно понимал. Хосок зевнул. Домой хотелось неимоверно. — Ты не слушаешь? Злость рождалась под корнем языка маленьким колючим шариком. Неприятное и знакомое чувство, будто игла лидокаина вонзается прямо в мышцу у основания. Язык начинал неметь — это сфабрикованное мозгом чувство, навешанный им же ярлык. Мозг ленивый, он не любит открывать новое, он ищет что-то знакомое. Лидокаин бы ему не помешал, аккурат в лобную долю, через глазницу, самой толстой иглой. — Чонгук, я вообще-то изливаю тебе душу. Ну ты и скотина. Злость рождалась маленькой и расползалась голодными метастазами, заполняя все тело болью. Подави ее и станет хуже. Выплесни и выдумай превосходную степень для «хуже». Хуже только смерть. Но лишь для тех, кто с ней не дружен. Чонгук, например. Хосок снова зевнул. — А я уже говорил, что иногда дрочу на тебя, обычно в кровати, представляя, как ты просовываешь мне в очко? На полусухую, чтобы больно. Нда, звучит уродско. Но когда представляю, даже колени сводит. Хосок часто злился, хоть и выглядел спокойным. Точно так же неделю назад он очень спокойно и со спокойным выражением лица чуть не выдавил глаз человеку, пока Сокджин ржал в два горла. Хосок был очень спокойным — для тех, кто не разглядывал в глазах беспросветное безумие. Для тех, кто предпочитает жрать что дали, не углубляясь. Для тех, кто кроме себя никого не видит. Для тех, кто смотрит прямо, а не в суть. Спокойствие очаровывало и туманило разум, а он душил в себе гнев. Потому что злился из-за всякой ерунды. Современные сердобольные психологи учили не обесценивать чувства. Под языком снова свело. — Еще у меня есть одна фантазия. Она немного странная, ну ты понимаешь, я это я. Ты это ты. Но в моей голове ты всегда супер. Не типа вот с этими ублюдскими очками «синоним Бронкса». И ты очень меня хочешь, всегда. Я представляю, как ты берешь меня за горло и просишь замолчать хоть на секунду, жмешь и жмешь, мне даже становится сложно отвечать, голос сипит. Я, естественно, смеюсь тебе в лицо, потому что охереть как хочу разозлить, и ты ведешься, просовываешь мне язык в горло и душишь. Иногда я могу кончить просто от этого. Иногда представляю дальше — как ты суешь мне кулак в рот и говоришь умолять, чтобы заменить его чем-нибудь другим. Я бы вот никого не умолял, кроме тебя. Веришь? Язык приложился к небу, ровным зубам, губы вытянулись, растянулись, у Хосока мог бы и встать, Хосок даже подумал об этом, со смехом. Он потянулся. Еще раз зевнул. Из раза в раз. — Нравится, что слышишь? — повторил Хосок. — Обычно у меня стоит, когда я начинаю представлять нас вместе, трахающихся, как кролики. Сейчас, может, тоже встанет. Если я продолжу. А мне хочется продолжить. Я тебе говорил, что обожаю твои волосы? Когда они вьются у ушей, вот как сейчас. Никогда их, блядь, не стриги. Я бы таскал тебя за них только так, заставил бы стоять на коленях передо мной, но так, чтобы ты даже в этой позе чувствовал свою власть над этим телом, а я — собственную принадлежность тебе. Словно я вещь, которой пользуются для удовлетворения, способная доставлять оргазм за оргазмом. Меня пиздец такое заводит, если это ты. Другие, конечно, фигня в сравнении, никому бы не позволил себя так унижать, меня таким видеть. Фу. Как сказал один умный друг: «Великий человек — великое эго». Когда хожу в душ и хочется очень быстро подрочить, у меня есть одна универсальная фантазия. Даже не знаю, рассказывать или нет… Трогая последнее слово, пытаясь понять, чем оно отличается, зачем оно здесь, почему оно, вопрос за вопросом, шаг за шагом, ноги двигались вместе с мыслью, Хосок болтал пяткой на весу, шел в поисках ответа, шел и — все еще — бесился, — ну может. Может и замочить. Снова. Один хер. Кого ебет? — Коленки каждый раз трещат, если подумаю про твою сперму во мне. Девки орут, конечно, если не купленные, в них не накончаешь. Сука, ну не гигиенично, бла-бла, плохо, неприятно. Хэ зэ, меня трясет от мысли, как в тебе скапливается столько спермы, чтобы обкончать мне все бедра, внутри, грудь и в рот, чтобы я потом встал и с меня стекало. Прямо вот так. Чтобы булькало и хлюпало при каждом шаге. Первый, второй, третий заход. Ты представляешь, сколько во мне может быть спермы, если три раза подряд у тебя будет, чем кончать? Да, вот это я понимаю, развлекаться по-взрослому. Если бы ты не был задротом, дрочилой из Бронкса и моим другом… Тут Чонгук повернулся. Все это время, лицезрея одну его спину, Хосок беглым взглядом пробежался по чужому лицу. Щеки того отдавали в такой пунцовый, а шею покрыло белыми пятнами, что стало неловко за весь поток сознания. Хосоку вот похуй, а Чонгук маленький и с очками этими дурацкими. Подняв локти на уровень ребер, Хосок не сдержался, вдавил их в себя и заржал со всей силы. Смех оказался громким, ярким и настоящим, и Чонгук явно опешил. — И почему сразу «если бы ты был». Одно ли возражение… — Чонгук выпрямился; уперся в стол потной ладошкой, заглядывал в ненавистное лицо — вонзился бы зубами, вдавил бы в пол щекой, только жаль, что «бы», всегда одно лишь «бы». — Хочешь? Хосок засмеялся сильнее и это уже было похоже на оскорбление. Он едва сам не засунул кулак себе в рот, чтобы замолчать, мысленно рассказывая Сокджину об этом происшествии и ухахатываясь больше. — Ты же девственник, Чонгуки. Ты не только не накончаешь в меня столько, сколько я себе представляю, ты вообще меня не выебешь. Ну так, только если на полшишки. Будет не весело. Заскрипел стул, Чонгук отвернулся. Они погрузились в тишину, как показалось Хосоку, она была обидчевая. Как гондон, натянутый на гранату. Взгляд то и дело упирался в напряженную спину, потом в потолок. На потолке были катышки от шуткатурки. Спина. Потолок. Спина. Потолок. Хосок опять зевнул. — Ты прав, — сказал Чонгук, — про меня. Я кончил в штаны. — Бывает, — ответил Хосок. Помолчав еще немного, почувствовав себя уродом, Хосок добавил: — Я реально дрочу, представляя нас с тобой. Ты мне друг первее, но правда. Ну извини за это. Вот. Мир? — Чонгук отдернулся, когда Хосок попытался обласкать его плечо ладонью, пришлось тут же показать, что все, все, не буду. Хосок вернулся на свое место, вытянул ноги, чтобы пятки снова оказались на весу, и задумался. Слишком ли это по-пидорски? Если только Чонгук, если только с ним. — Помочь? Это даже безвкусных памятников от Лонг-Айленда не удостоится. Кажется, о них даже не вспомнят толком, кто считает этих «выебанных» в Хэмптоне? Новые подрастали, старые засовывали себе в задницу мячи от гольфа. Пусть Чонгук вырастет. Скоро, скоро, скоро… — Помочь, — Чонгук повернулся. Краснота спала с его щек, очки он снял и аккуратно отложил в сторону на салфетку. Хосок подсобрался от этого взгляда. — Так, чтобы ты закрыл свой гадкий рот и замолчал.