With you infinity

Намджун все детство вместо добрых сказок рассказывал Юнги о прошлом: как вились узы проклятий вокруг их дома и как гасли последние звезды в месте, забытом богами и отринутым людьми. Страшные байки давно минувших дней. Юнги отчасти нравилось — в те моменты Намджун был похож на фигуру отца больше, чем когда-либо. Однажды Юнги принес в их затхлый сарайчик маленького, потерявшегося в бесконечных горах щенка. У него было черное ухо, сломанная лапа и самый нуждающийся взгляд, Юнги был уверен, что если собаки научились бы говорить, этот непременно начал плакать. Юнги было едва ли шесть, он стал проклятым с рождения, и в тот момент словил себя на мысли, как отчаянно хочет с этой псиной дружить. Намджун улыбнулся, когда он это делал, на его щеках появлялись ямочки. «Спасибо за исходный материал». Он потрепал ребенка по голове, словно все так и задумывалось. На следующий день в углу старой деревянной полки с алхимическими ингредиентами поселилась еще одна баночка костной муки. Юнги так ничего и не сказал. В конечном счете, дружить не получилось бы все равно. Хорошо, что Намджун все еще рядом, думал Юнги, намертво приросший к плесени сарая и провонявший химозной дрянью. Его никогда не учили существовать отдельно. Ему говорили, что все его братья либо сдохли и похоронены на заднем дворе за оградкой, либо сошли с ума, так что перспектив на будущее было не так уж и много, и Юнги волновало это меньше всего — больше, конечно, почему на его лице нет таких же ямочек, как у отца. Поэтому странно, думал он, что Намджун рядом, но хорошо — что все еще. Говорил себе Юнги, провожая его взглядом в последний раз. Есть такие истории, которые не заканчиваются, а в них есть проклятые, которые живут вечно — Юнги знал их все не понаслышке. Когда почти за два года летаргического сна он выбрался из горного хребта, первым увиденным им существом на острове оказалась собака. Взрослая и здоровая. У нее был хозяин, какой-то рыбак. И черное ухо. В конце концов, решил для себя Юнги, вот как замыкается круг. И с тех пор зарекся приручать щенков. Потом Юнги было десять, двадцать, пятьдесят — по меркам людей это, как он узнал, уже клонилось в обратную сторону; на семидесятилетие его человеческие друзья рассказывали ему придания, а когда Юнги исполнилось сто, он похоронил их вместе с историями на городском кладбище. Почти два года назад, когда Юнги было уже сто пять, он праздновал «двадцатилетие» в своей лаборатории с Тэхеном и Хосоком. Они подарили письменные поздравления в виде эссе, на листах которого Тэхен старательно вырисовывал голубые цветочки, и дорогой набор акварельных красок из Италии. Конверт был помятый, потому что Хосок заснул на нем с утра, и Юнги уже в том моменте словил нотку странной безысходности своих подчиненных в нелепом подарке на нелепое и даже не его настоящее день рождение. Он бы поставил им три с плюсом за старания. Пока они пели «хэппи бездей» в коридоре, пропахшем аммиаком и кристаллами альбедо, в лаборатории пыхнул перестоявший раствор. Тэхен почти расплакался от хронической неудачи, и день перешел границу с хорошего в не очень со скоростью гаснущего пламени. Спустя неделю в их деревне появился странный мальчик с именем Зефир, но Юнги старался не думать о людях больше необходимой суточной потребности. Потом, как оказалось, мальчика на самом деле зовут Чимин, и имя Чимин Юнги нравилось гораздо сильнее. И сам Чимин — тоже. Он как статика мелкозернистого шума. Легкая сепия былой радуги. Сладость смеха и счастья. Если постараться, то можно ощутить чужую радость на губах, просто разговаривая с ним, старательно игнорирующим настоящее. Для Юнги как реалиста настолько чистый и бескорыстный альтруизм человека — странно и аргументировано оспариваемо, но для Юнги, который устал жить, сказки Чимина — легкое снотворное. Думать о Чимине Юнги нравилось сильнее, чем о войне, братьях и сломанных отношениях, на которые все, дружно взявшись за руки, положили болт. Маленький безопасный островок между обломками своей жизни и чужими, за которые Юнги вроде как тоже стал нести ответственность. Если игнорировать постоянно гудящую даже под валиумом голову и плач Тэхена, жить вполне можно. — Зефир, — Юнги проглотил свое-чужое имя вместе с желчью, подступившей к горлу. Поесть он забывал планомерно по расписанию, и Тэхен любил разводить нюни от его строгих отказов. Может, от этих слез у Юнги здесь перманентная мигрень. — Ужасное время ночь — слишком поздно для вчера, слишком рано для сегодня. Проходи. Садись. Но Чимин не прошел и не сел, и упер руки в бока так, словно собирался отчитывать. Юнги уже знал, что ничего хорошего из этого не получится. Он всегда это знал. С самого начала. Еще с момента, как в своем детстве притащил домой щенка и решил, что хочет с ним дружить, а потом Намджун сделал из него ингредиент к зельям. Юнги сморщился. — Не делай вид, что я сам придумал тебе это имя, — незаконченная формула и ругающийся с утра Хосок, напомнил себе Юнги как мантру перед фактом фразы о сложности людских отношений, — и не вздумай делать вид, что я неуважителен к тебе. Мальчик, опомнись. Тут не приют для сердобольных. Чимин, все еще упорно держащий руки на боках, задрал подбородок: — Когда ты так делаешь, делаешь это — смотришь, отворачиваешься, называешь меня не именем, но клеймом, ты начинаешь избегать, Юнги. Нельзя так поступать с людьми, у них тоже есть чувства, которые можно задеть и оттолкнуть их от себя. У меня есть чувства, в конце концов, и ты знаешь о каждом из них. Да, у тебя рядом Хосок и Тэхен, только невозможно бояться человека вечно, чтобы в отказ — никого не подпущу! Вот так вот. Такая от меня сегодня правда. Я хочу бороться, более того, я буду это делать. Так помоги мне, Юнги. Юнги посмотрел на Чимина. Не знать его было сродни перерождению, от этого незнания им обоим стало бы лучше, и ничего не хотелось менять. Хотелось только сказать что-то глупое, вроде «ты знаешь, что живешь, пока я про тебя помню» невпопад с вопросами и увещаниями. Пообещать, что все обязательно будет хорошо. Поверить. — Нет, — сказал Юнги. — Нет? — с потрясенным выражением лица переспросил Чимин. — Нет. Они замолчали. Чимин прошагал внутрь, пнул пяткой табуретку и пару минут немо разглядывал через окно, как люди в деревне спешили по домам к концу вечера. — Сделаю вид, — бодро заключил он, — что я ничего не услышал. Давай так, ты молчишь и позволяешь, а я делаю работу за двоих. — Нет, — снова сказал Юнги, — это так не работает, Чимин. Сколько тебе полных лет? Семнадцать? Мне давно за сто, я не человек. Я буду жить и жить, и жить, и жить, как делает это мой отец, точно так же, как существуют мои братья. Те, которые не умерли еще на стадии создания, — звук слов хотелось убавить до сакрального шепота, рассказывать тайну. — Иногда все, что ты мог желать от жизни, уже произошло; была боль и радость, новые спектры эмоций, бесконечный ряд тянущихся друг за другом дней. Мне больше нечего хотеть. И тебя я не хочу тоже. Давным-давно Юнги, сидя у костра с потерявшимися на его родном горном хребте рекрутами из гильдии путешественников, обронил бесцветное «вы люди» на вопрос, почему он не греется со всеми. Всполохи пламени поднимались к чернильному небу. Самый бойкий из них громко рассмеялся. «Ты тоже, вообще-то». Юнги снисходительно улыбнулся. Так ли это на самом деле? Даже если бы он сильно-сильно постарался. Могло ли это быть другим? Табурет безнадежно скрипнул, Юнги сел за стол. Принялся монотонно помешивать раствор в колбе. Существовало что-то, пугающее его гораздо сильнее легкой привязанности к семнадцатилетнему мальчику. И это «что-то» в голове уже имело образ вполне живого Чимина, читающего книги за обеденным столом, пока на огне заваривается чай; смеющимся над своими же шутками у дверного косяка. Его руки вечно жили своей жизнью, и Юнги переставил все легкобьющиеся предметы подальше. Смотрящим в окно — молчаливо и печально — пока не разберет чих от мерзости, кипятящейся на спиртовке. Мертвая часть его мертвого мира. Чимин сел рядом и стал болтать ногами. Стекло дребезжало от подгоняющего ночь сквозняка. На крышу приземлилось нечто увесистое с когтистыми лапами и активно зашкворчало по шиферу. Юнги сжал виски, мечтая когда-нибудь их прострелить. — Иногда мне становится интересно, почему ты все еще существуешь в моих днях. Есть для этого какая-то причина? Нужна ли причина вообще, чтобы просто существовать? Разница между жизнью и смертью вопреки всему не тонкая грань с лезвие ножа, а большое, несоизмеримое поле. Оно и называется существованием, — Юнги обронил это безучастно, словно ненужную вещь, и почувствовал себя преданным своими же мыслями. Чимин протянул к нему руку, переплел пальцы. У него была теплая кожа на три тона темнее, чем у Юнги, и в сравнении очень маленькая ладошка. — Ну и что, — ответил он, — спроси ты меня, все ли мне равно, я бы три раза сплюнул. Мы найдем способ, любой из доступных, чтобы снять твое проклятие. Даже если оно врожденное, даже если ты не родился в людском понимании. Ты для меня самый живой на этом свете. Просто скажи «да». Юнги дернул уголки губ вверх, намечая улыбку: — Или сделаем бессмертным тебя. Вместо ответа Чимин протянул сомкнутые руки к губам. Кожу обожгло от ласкового, сухого прикосновения в ладошку. Пару поцелуев он оставил на фалангах, потом зацеловал линии жизни. Прямо как щенок, подумал Юнги. С черным ухом и сломанной лапой. Сжал кулак. Чимин улыбнулся. — Скажи мне «да», Юнги. Пару секунд висело молчание; оно было легким и воздушным, между двумя любовниками в моментах надежды или настоящей семьи, полной уюта. — Нет, — просто и понятно сказал Юнги. Чимин громко и безудержно рассмеялся, уткнулся лбом в его угловатое плечо и заплакал.