With you infinity

В мае они повадились от возможности к возможности ездить на пляж. Никому ничего не говоря, натягивали маски, очки, запрыгивали на сто шестой автобус по двум билетам со скидкой для подростков и неизменно садились так, чтобы как только море показалось бы сквозь лес, они увидели его первыми. Кромка голубого до невозможности рябила в глазах под строчки из какой-нибудь старой песни у них в плеере. Сокджин всегда был у окна, Намджун — неизменно рядом. Их бедра соприкасались в самом невинном в понимании пошлости движении, и Намджуну становилось от этого бесхитростного движения чересчур тепло где-то в животе. Иногда Сокджин приносил конфеты, таскал их у Тэхена с общежития, из-за этого Намджуну казалось, что руки его пахнут ирисками. Фантики они рассовывали по карманам: в ветровки, джинсы, толстовки, рюкзаки, куда угодно, лишь бы не выкидывать. Из-за этого тело, как и душа у Намджуна, часто шелестело. На Сопхори все еще было холодно. Близкая вода нагоняла жуткий ветер. Свет пробивался сквозь кроны сосен подлеска и делал из песка шахматную доску, солнечные пятна иногда лизали им пятки. Народу тогда почти не было, слишком рано для всех, кроме них — и это Намджуну бесконечно нравилось. Ловить момент, не давать ему быть чьим-то еще, кроме них двоих. Пару раз море чуть не достало до их ног, тогда Сокджин отпрыгивал с громким визгом и смеялся еще громче, оборачиваясь на Намджуна через плечо. Их взгляды пересекались, и он улыбался. У него были белые, как алебастровое солнце, зубы, и красный нос. Нельзя было не улыбнуться ему в ответ. — Встань на секунду, — попросил Намджун. Сокджин удивленно замер: — Зачем? Намджун не ответил ему, и тот все равно замер напротив. Намджун взглянул на него: толстовка с накинутой ветровкой была большая в плечах, щеки красные-красные, как у девчонки. Пахло солью и сладостью одновременно. Сокджин сложил руки на груди и смотрел на него в ответ, но ничего в этом взгляде не передавая, как будто молчал — «ты сделай, а я подожду» или просто «ты», и его позабавило, но не сильно. Ветер трепал волосы Сокджина по спине, грубо выдергивал пряди, хлестал ими по его коже и ушам. На дебют ему сказали, что покрасят их в пшеничный или каштановый, и Намджуну это почему-то не понравилось гораздо больше, чем самому Сокджину. Сам себе объяснить это чувство защищать обыденное он никак не мог. Стоя напротив друг друга, они обменялись долгим взглядом, Намджуну показалось, что Сокджин что-то от него ждал, но он не понял, что именно. Наблюдая за ним, он проследил, как рука Намджуна опустилась в карман куртки, как пальцы зашуршали по содержимому, видел и улыбку, и всего Намджуна целиком, и Сокджину хотелось познать его, как никто не мог бы. Намджун достал телефон, нажал пару кнопок. Пищание утонуло в гомоне моря. Он навел камеру. — Мне нравится оставлять момент в памяти таким способом. Словно ты никогда больше не сможешь его повторить и хотя бы секунду должен сохранить у себя. Прямо как сейчас: море, ветер, сосны. Пять утра. Ты. Видео было коротким и смазанным, зернистые пиксели не передавали запаха соли на губах и теплоты касания, холода ветра, щекотки песка в кроссовках, но Намджун приближал кадр, когда Сокджин моргал, чтобы захватить момент дрожи его ресниц. Тот одними губами, не издавая ни грамма лишнего звука, спросил у него: «Что?» Намджун покачал головой. «Ничего». Когда он убрал телефон, Сокджин позвал его по имени. Он взял его руки в свои. У него были маленькие ладошки и тонкие пальцы, кожа на три тона светлее. Касание отозвалось у Намджуна резкой тяжестью в животе, словно кто-то прошил ему туда тысячу хирургических игл разом и теперь тянул за нити, чтобы было больнее. Предвещая, что дальнейшее ему не понравится, он сморщился. — Давай попробуем, — сказал Сокджин, — давай попробуем, пожалуйста. Волны запомнили эту фразу, запомнили их ветровки, их сомкнутые руки, запомнили взгляды, пересеченные где-то на середине. Ее стали хранить сосны, пиксельное видео на кнопочном телефоне, их поделенный на двоих две тысячи десятый год, автобус с номером сто шесть, идущий до Сопхори, бесконечное количество съеденный конфет и столько же шелестящих фантиков в карманах. Только губы запомнить не смогли. Они замолчали. Замолчали и ветер, и море, песок под их ногами больше не расчерчивал дюны, деревья не тыкались в небо, стараясь его проткнуть. Это было странное молчание, нечитаемое, которое было сложно понять и трактовать как-либо, чтобы ненароком не оскорбиться. Оно пахло разлитым в воду бензином, листьями выкинутого в мусор букета и смешением кожи человека и человека. Оно пахло, как приближающаяся гроза, от которой произойдут одни только неприятности. Оно пахло их будущим, и Намджун знал это. — Давай, — ответил он. Это потом случается все, о чем тогда думал Намджун, после дебюта, после ссор, после песен, слез, пота, клипов, после наград, которые не получают, и тех, которые уже не помещаются в зал славы. Что-то, что случается словно не с ними; что-то, что уже и не может зваться ими. А тогда… Тогда — у них были сомкнутые руки, переплетенные пальцы, запах еще только приближающегося будущего и одна жизнь на двоих.