With you infinity

В декабре воздух холодный и глупый, или сам Чимин глупый и уж точно — холодный, и дурацкий Тэхен обещает прикатить тележку, чтобы накидать в нее всего, на что хватит выделенных им денег. Скидываются на закупку все, Сокджин больше других, но никто ничего ему про это не говорит, они на такие вещи все время делают вид, что не заметили. Юнги просит растворимые пакетики с кофе, Хосок — поменьше фруктов, особенно яблок, Сокджин дает точные указания, какие полуфабрикаты нужно принести, чтобы семерым дожить до конца месяца. Чимин стоит у супермаркета, и двери с датчиком то и дело бесконтрольно открываются-закрываются. Тэхена нет уже больше пяти минут. Перед тем, как отправиться в «Лидл», Чимин помогает Чонгуку с домашкой и решает с ним упражнения на английском из старых учебников «Старлайт». Намджун, проходящий мимо них, только тяжело и очень разочарованно выдыхает. Чимин немного переминается с ноги на ногу, и двери снова бесконтрольно открываются за его спиной. Мысль о Чонгуке — и робкая, и настойчивая. Растет, как и любая обсессия, из ничтожного к невероятно быстрому, и вот Чимин начинает спотыкаться о нее в любой удобный и свободный момент, фантазируя о том, получится ли у них с Чонгуком в действительности стать кем-то. — У меня кое-что покруче тележки, — раскатистый голос, сдавленный в заговорщицком шепоте, вырывает Чимина из мыслей. Он промаргивается и смотрит прямо на Тэхена. На том вязаная шапка с помпоном и явное отсутствие в его руках телеги для продуктов. — Целый велосипед! Умеешь кататься? — Ты где его нашел? — спрашивает Чимин. Видя взгляд, которым его одаривают, заламывает брови и добавляет: — Не надо, не строй мне выражение лица, как у этого. Как его там? Хрюня? Из «Винни-Пуха». Тэхен отмахивается. От каждого движения его куртка смешно шелестит дутым материалом. Из-под шапки вылазят его темные густые волосы и путаются в таких же густых бровях. — Да какая разница. Главное, что он теперь у нас. Смотри, какой навороченный, еще с корзинкой и задним местом. Багажником, то есть. Давай быстрее, покупай продукты и поехали кататься. Глаза Тэхена, как бусины, залитые воском, ощупывают лицо Чимина на предмет явного довольства. Время, до этого момента скучающее и податливое, вдруг ожесточается, высыхает в леску, на которую можно успеть нанизать тысячу мыслей и возможных решений. Действий — ни одного. Чимин стоит, вооружившись заученной решительной позой, нагло смотрит куда-то вперед, не на Тэхена, а так, сквозь него. Констатирует: — Ты его украл. Ты украл гребаный велосипед у супермаркета и теперь хвастаешься им, как подарком. Ты с ума сошел? — Да не украл я его, не воняй, — отмахивается Тэхен, все еще придерживая велосипед за руль. — Он стоял там у помойки, даже не прицепленный. Значит, хотели выкинуть. Все, иди покупай еду, я тебя подожду тут с нашим новым двухколесным другом. А то его украдут, но уже у нас. Последние слова Тэхена не вселяют в Чимина надежды на то, что произошло в действительности, но Чимин забивает. Только на середине магазина у лотка с овощами он понимает, что тележку ему никто так и не прикатил. В итоге один пакет Тэхен засовывает в корзинку перед рулем, а второй держит Чимин, пока Тэхен весело крутит педали, мотается из стороны в сторону всю поездку до общежития. И Тэхен очень обижается, когда Чимин отказывается идти с ним кататься, а вместо этого говорит, что позовет Чонгука. «Это мой велосипед» — не считается аргументом, потому что Тэхен его украл, и Тэхен не выполнил даже базовую свою функцию в походе в супермаркет. — Чонгук, — зовет Чимин. Он не раздевается, стягивает только обувь и шапку. Просовывает нос в комнату. — Мелочь, дуй сюда. Давай быстро одевайся, пока я не спарился, запрыгивай в ботинки и пошли кататься на велосипеде. Его ук… Его нашел Тэхен. Или не умеешь? Тогда будешь бегать за мной, как наперегонки. Не дожидаясь ответа, Чимин сам обувается обратно и выходит в солнечный день декабря. Тэхен обидчиво смотрит на его спину, разгружая на кухне пакеты, и показывает язык, но ни спина, ни Чимин не имеют против этого возражений. Декабрь кусает щеки ветром, те становятся красными-красными. Снега в этом году почти нет, разве что у краев дорог и под деревьями. Пока Чимин ждет Чонгука, он проверяет цепь и уровень сидения. Лучи ласково обволакивают ему лицо, как собака шершавым горячим языком. Чимин стучит по асфальту носком ботинка и думает, будто после года непрерывного труда в качестве трейни обязательно что-нибудь произойдет — что-то важное, формообразующие, стержень или каркас, то, что не получится забыть. И с Чимином в конечном итоге происходит. С Чимином происходит Чонгук. Улыбающийся, помогающий, Чон Чонгук четырнадцати лет отроду, с ярким смехом, похожим на мазок теплой охры по холсту, искренне — искренне, как все же решает для себя Чимин, — желающим подружиться. Может быть, наверняка, Чимину нужно что-то придумать, может быть, надо что-нибудь сказать Чонгуку, потому что Чонгук говорит ему много того, чего Чимин не ожидает услышать, может быть, он сам все исправит, может быть, еще чуть-чуть и станет лучше, будет так, как он сам просит. После ночи сокровенных признаний Чимин часто думает о том, лежа на своей кровати в общежитии, каждый сон он встречает мыслями о доверии, о дружбе, о Чонгуке и его заверениях. Иногда Чимин начинает улыбаться. Тэхен, по привычке пробирающийся к нему под одеяло, так и не спрашивает, почему. Чонгук ничего не говорит, но Чимину уже протянули руку, вторую навстречу теперь должен выставить он сам. Чонгук, напяливший на себя шапку набекрень от спешки, грузно вываливается на улицу чуть погодя. Чимин встречает его заинтересованный блестящий взгляд улыбкой и довольным лицом. — Классный? — интересуется он, показывая велосипед как свое достояние. — Можем и Тэхена позвать, конечно, он там куксится. Но сидения всего два. Чур я кручу педали! — Нет, хен, — тут же отвечает ему Чонгук. Морщит нос. У него под губой дурацкая родинка, и Чимин вечно цепляется за нее взглядом. Милая и маленькая, но всеобъемлющая. На его лицо смотришь — и видишь одну-единственную. Даже большие круглые глаза теряются на ее фоне. Чимин фыркает. — Давай без него. Зачем он нам с тобой? — Он тоже твой хен, вообще-то, — отвечает Чимин. Чонгук снова морщит нос и засовывает руки в карманы смешной дутой куртки. В ней он выглядит как нахохлившийся цыпленок на закате дня. Даже если закрыть глаза, яркий солнечный свет мажется по сетчатке одним сплошным пятном. Последние пару дней стойко держится пасмурная погода, серые и низкие тучи делают ландшафт тяжелым и недружелюбным. Солнцу Чимин радуется как ребенок. Если не начать крутить педали, что-то точно может закончиться раньше времени. Навязчивые импульсы чешут подбородок. Если уйти, непрошеные слова все равно будут мазать под языком. Почему всегда так. — Тэхен! — кричит Чимин. Чонгук как раз устраивается на бампере, упирается ногами в асфальт, и велосипед больше не ходит ходуном. — Тэхена! Наверное, его слышит весь район, но Чимину все равно. Он ждет, пока Тэхен выглянет в окно и его лицо зальет дневное зимнее солнце, лучи спрячутся в его мимических морщинах и размашисто оближут родинки: одна у Тэхена на самом кончике носа, вторая под левым глазом. Чимин как-то рассказывает ему между репетициями танца, что родинки — это места, в которые в прошлой жизни тебя целовали чаще всего. Тэхена это почему-то слишком сильно радует. На крик тот все же выглядывает, они встречаются говорящими взглядами на полпути. Тэхен хмурится, а Чимин улыбается. Он тыкает Чонгука локтем и шипит: — Улыбаемся и машем. Чимин поднимает руку как в знак капитуляции, топырит пальцы и двигает ей вправо-влево несколько быстрых секунд, пока Тэхен не закатывает глаза и тычется в стекло средним пальцем, хотя Чимин уверен, улыбка тоже просится ему на лицо. Если спросить себя, это всегда о чем-то большем: о мечте, о детстве, о недетских проблемах, о друзьях, которые «не навсегда», и о семье, которая почему-то оказывается не по крови; это всегда пот, всегда ком в горле, шум в голове, гул в висках, всегда и яркий смех, и горькие слезы, и первое воспоминание о Сеуле. Для Чимина это всегда уже будет про них, про Тэхена, про его понимание. Дурацкий, сумасбродный, с сумасшедшими идеями и торопливой болтовней, и Тэхен бьется в Чимине даже тогда, когда они ругаются до злых слез, и Чимин все равно возвращается к этому как заведенный. По кругу. В «дом». Чимин посылает ему издевательский воздушный поцелуй и отталкивается ногами, запрыгивая на сидение велосипеда. Чонгук тут же цепко хватается за бока, чтобы не слететь по инерции. Дутая куртка дурацки громко шуршит каждый раз, как тело начинает двигаться слишком активно. Кофта под ней липнет к телу почти сразу же, на пояснице собирается испарина от активной работы. Они разгоняются. Их контур заканчивается там, где начинается холодный речной воздух от лесопарка у низины Хан. Ход любых мыслей заканчивается там, где они начинают дышать полной грудью. Свобода в этом моменте не заканчивается вовсе. — Чонгук, — зовет Чимин, смотрит на него через плечо, но взгляд цепляется только за темные волосы, торчащие прямо из-под шапки, — чувствуешь? Ты тоже чувствуешь ее? Чимин не говорит «свободу», но здесь и сейчас, в парке, на дорожках с редкими гуляющими аджуммами и матерями с детскими колясками, среди высаженных годы назад пихт и сосен, через которые солнце просвечивает словно шахматным полем, мчащиеся на двухколесном велосипеде, найденном у помойки супермаркета. Здесь и сейчас они — ее олицетворение, и Чимину нравится, как свобода чувствуется в его легких. Давно у него уже не было такой роскоши жить наотмашь. В носу щиплет от контраста внутренней и внешней температур, становится слишком жарко, но Чимин бы никогда не переставал крутить педали. Никогда бы не останавливался, только мчался бы и мчался по лесопарку вдоль реки Хан, чтобы догнать солнце. И никогда бы Чонгука не отпускал. Слушал бы, как тот смеется, перехватывая за ребра сильнее. Скользкая дутая куртка не дает держаться крепко. Чимин сам смеется, поддаваясь моменту. — Я чувствую тебя, — слышит он. Чонгук утыкается головой ему куда-то в лопатку. Чимин делает вид, что не замечает, и внутренности все равно упрямо обжигает от этой честности. Словно Чонгук никак не может перестать говорить правду, а Чимин все никак не может с ней смириться. Устает он нескоро, они успевают доехать до середины парка. Там на деревьях висят разнообразные гирлянды, цветные и однотонные. В некоторых местах стоят целые светодиодные животные. Чимин показывает на трех огромных оленей, горящих желтоватым оттенком. Они запряжены в сани. При свете солнца почти незаметно, но Чимину все равно нравится. Он слазит с велика и просит Чонгука сфоткать его на телефон, чтобы потом показать родителям. Может, хочется доказать, в Сеуле не все так плохо. Фотки получаются смешными, на них Чимин сидит в санях и показывает пис пальцами, у него красные щеки и расстегнутая куртка. И он выглядит счастливым. Просто и по-обычному счастливым. — Хочешь, я тебя тоже щелкну? На память, — спрашивает он, убирая свой телефон обратно в карман. — Хочу. С тобой хочу, хен. Опять эта обжигающая честность, которой невозможно противостоять. Чонгук подбивается под бок, закидывает руку на плечи — они уже одного роста и скоро, думает Чимин, Чонгук совсем вырастет. Он обгонит его в росте, в телосложении, в силе голоса Чимину и сейчас за Чонгуком не угнаться; Чонгук станет взрослым, и все уже не будет как раньше. Когда вырастет он, это будет значить, что давно выросли уже и все они. — Ты как вообще, собираешься уехать из общежития на Рождество? Родители наверняка ждут, — Чимин чешет нос. Он знает, что Тэхен планирует на новогодние выходные быть в Тэгу, поезд за три часа сорок минут увезет его к родным и близким. Знает, что Сокджин тоже поедет туда, где его ждут. — Чудо, подарки, Синчжон. Твоя мама готовит ттоккук на декабрьские праздники? На всякий случай Чимин задумывается о том, достаточно ли ровное у него лицо. Задействованы мышцы самого серьезного назначения. Они телеграфируют: мне можно доверять, и я интересуюсь просто из любопытства. Конечно, Чимин боится остаться на праздники один. В Пусан он в этом году не едет, хотя мама ненавязчиво зовет. «Что-то не хочется», — отвечает ей Чимин. В трубке тогда повисает неловкая тишина. — А ты? — Я первый спросил, — упрямится Чимин. Чонгук улыбается. — В этом году хочу встретить праздники с тобой, — заверяет его Чонгук. Он подходит и уверенно, ничуть не стесняясь, укутывает руку Чимина своей, и Чимина тут же ошпаривает теплотой его кожи. — Можем в Пусане. С родителями? Ты им очень понравишься! Или в общежитии. Все опять разъедутся, а мы с тобой останемся. Восемь кроватей будут наши. Давай? От реки нагоняет ветер. Носы у них краснеют, щеки щиплет. У Чимина так сильно и гулко стучит сердце, что закладывает уши. Он совсем не слышит собственный голос, когда говорит: — Давай, Чонгуки. — И желания загадаем. Пишешь на бумажке, сжигаешь ее и выпиваешь пепел. Тогда все обязательно сбудется. Чимин ухмыляется, возвращает себя в ральность. Закидывает руку на плечо Чонгука и прижимает его бок к своему. Их дутые куртки сталкиваются и издают громкий «фить». — И что загадывать? Чтобы мы обязательно дебютировали? — Не знаю, — лукаво тянет Чонгук, обнимая Чимина за талию. Велик, стоящий на подножке, покрывается налетом снега. — Может, я загадаю тебя себе. Садись, теперь я повезу. О предстоящем Рождестве в двадцать пятом Чимин вспоминает только по материнскому звонку — она за него очень рада. Пару дней назад он отправляет ей фотографии с отпуска, на которых они с Чонгуком смешно позируют во Вьетнаме. Вода лижет им пятки, а они держатся за руки на фоне заката. Мама ненавязчиво интересуется, поедут ли они в Пусан, но Чимин, как и четырнадцать лет назад, отнекивается. Теперь ему просто хочется остаться дома — маме он так и говорит. Она расстраивается, но по голосу слышно улыбку. Дом Чимина всегда там, где находится его Чонгук, и все это знают.