With you infinity

Когда открыл глаза, показалось, что мертв. Потом присмотрелся. К черту это, если даже на том свете я буду смотреть на Чон Хосока. Чтобы разлепить губы понадобилось время, я чмокал как немощный, а Хосок молчаливо пялился на меня. Хотелось за это унижение хорошенько протащить его лицом по бетону, взявшись кулаком за клок на башке. Он кивнул — зачем, я так и не понял. Может, тоже в тайне мечтал быть мною избитым. — Тебе стоит мыться почаще, командор Чон, — застывшая в склоченных волосах кровь пачкала их ржавчиной. Одежда на нем сплошная рвань. На свою смотреть не то чтобы хотелось и не то чтобы получилось бы при желании. Мои пальцы в крови, ноги в крови, шея в крови, глаза в крови, и вся жизнь в крови. Этот мужчина даже не удосужился обтереть мне лицо тряпкой. Голос вышел чересчур ровным, неживым, и я удивился, почему вообще могу говорить. Язык еле ворочался среди гнили сплошного месива во рту. — Мы слишком грязные. Что-то на моем лице, я точно знаю. На ум не пришло ничего внушительнее, как сказать первое, что возникло в сознании. Мысли путались. Хотелось наорать на него, но я даже не мог разлепить оба глаза от корки запекшейся крови. Щеки щипало от разведенного где-то рядом костра. Под подбородок подбитый мешок пах Хосоком: мне было странно осознавать, что я умер и воскрес только ради того, чтобы еще раз посмотреть на его тупое вытянутое лицо. Отклеиваясь по одной, ресницы тяжело отошли пластом содранного оголенного нерва от мокрой, лихорадящей кожи. Я слишком хотел полюбоваться результатом: даже падающий с ног от усталости, Хосок напрягся, как перетянутая гитарная струна, лицо его перекосилось под волной крови в ярко-алый, кулаки сжались до белых костяшек. Я тоже хотел сжать их хотя бы из гребаной солидарности. Попытался пару раз, но пальцы занемели. Кажется, я не чувствовал рук. И ног. И всего тела целиком. — Что ты наделал, командор? Что ты, блядь, наделал, Хосок? Вопрос вырвался практически риторическим. Я хотел спросить у него: «Почему ты здесь?» Или, может быть, что-то более глупое и простое: «Почему я здесь?» Мысли гноились в черепной коробке подобно солдафону, смотрящему мне в глаза. Зубы помнили вкус чеки у небольшой гранаты R2B. Черного цвета, с рельефными боками. Металл, слезы, копоть и пульсация. Скрежет эмали по ржавому кольцу предсмертной агонии. Кислятина на языке. Ироничное удивление в глазах напротив. Тот солдатик бы засмеялся, если бы времени хватило, я же знаю. Видел в его взгляде. Он тоже был жадным. — Спас вас, командор Мин, — смиренно отрапортовал спокойный голос. Потом Хосок взвинтился, хоть я того и не видел. Слышал, как заходили ходуном его руки по коленям. Кожа на его ладонях шуршала вместе с лесом. — Я, блядь, вытащил тебя зубами, вытащил бы еще раз, вытащу каждый, блядь, раз, когда ты захочешь подохнуть. Блядь, да я тебя на спине дотащу до самого штаба, если будет нужно. Одним взглядом заставлю встать на ноги и добежать. Слышишь, блядь? Слышишь меня? Сбежали — и нахуй всех. Вот так. Вот, что я тебе скажу, командор Мин. Что-то там, в том сарае, который должен был стать мне гробом, напомнило мне о Хосоке — хотелось ругаться, но силы сдохли вместе с победным рывком. Победы, что до смерти, сука, иронично, не случилось. Только бесконечная, глухая пустота. Хосок смотрел на меня. Я чувствовал его взгляд щекой, чувствовал даже, как он улыбнулся, чокнутый. Скалил зубы, смотря на смерть. Каждый взгляд Хосока — уникальный экспонат моей коллекции. И почему только, когда умирал, решил сказать ему, что я бы тоже. Я бы тоже — сбежал. Сдох бы — и сбежал. Как же нелепо, блядь, все получалось в наших жизнях. — Мы никогда не выживем с тобой в лесу. Поубиваем друг друга раньше, чем это сделают красные солдаты, — ложь почему-то срывалась куда легче, чем правда. Сухие, бездушные слова. Пустословные в своей неправде. — Оставь. И протри мне лицо. Ужасно хотелось, чтобы жизнь перестала катиться куда-то кубарем. Прошлое больно лизало пятки. Второй глаз никак не хотел открываться. Кажется, мои ноги начинали отмирать. Со временем в корпусе я привыкаю, что на нас смотрят с подозрением — на него и на меня тоже, говорят с наигранным уважением, склоняют голову и отводят взгляд; иногда мне даже казалось, что слышу их копошащиеся мысли — «этот мальчишка — сущий дьявол», — «а этот — поехавший шизотипик», и совершенно точно не кажется, что слышал шепотки в темных коридорах разведки — «тише, Мин прознает». Ужас легко слизывался с их глазниц, стоило посмотреть. Привык я, впрочем, за месяц под тенью главнокомандующего. Сказал как-то Хосоку: «Ты ненормальный, поэтому они тебя боятся». Соврал, конечно. Про себя всегда говорил «мы». Хосок же смотрел на меня иначе: в его взгляде смешивалась абсолютная сила, ненависть, интерес и ярость, приправлялось все раздражением и пренебрежением — меня так забавляли в нем эти противоречия. Он мне: «Ты монстр помешанный, сколько крови на руках, даже из-под ногтей уже не вымоется». А я в ответ: «Поэтому нас к друг другу и прибило, солдат-четыре-глаза». Потом мы кусались. Больно, но очень правильно. Один раз Хосок расцарапал мне подбородок своими зубами, пришлось врать всем, что это от бритвы. Он ходил и скалился еще с неделю, пока следы не сошли. Кому и что он доказывал я так и не понял. Конкурентов у него не было и не могло быть. Он был лучшим, мать его, солдатом, почти таким же, как и я. Я любил его или хотел думать, что любил, чтобы самому себе казаться живым. Теперь уже все равно. — Что у меня на лице? Что? Правый глаз не открывается. Кострище рядом противно мигало оттенями в красный и оранжевый, скопы искр жужжали по сваленой в кучу древесине; я повернулся, чтобы посмотреть на него. Никогда не видел, как он плакал, и не думал, что так сильно не хотел этого делать. Деревья укрывали это скупое подобие лагеря на кладбище, тогда я задумался, не гнались ли за нами ебанные «красные». Почему-то о собственной смерти я почти не вспоминал, как будто бы мозг отключался и включался когда ему вздумается. А думать о том, как взорванная мной же маленькая R2B разрешетила меня вдоль и поперек, но почему-то не убила, он не хотел совсем. — Доложить об обстановке, командор Мин? — у него дрожал голос. Я видел его слезы и я их слышал, не имея возможности закрыть уши или отвернуться. — Командор Чон Хосок нашел почти что труп на территории деревни Дольпхо. Охваченной врагом в кольцо. Чон Хосок, мать его, спустил все свои звания и заслуги в унитаз, чтобы дотащить это тело до леса, бросив сражение на левом фронте. И два дня зашивал грудину. Доложить, что с вашим правым глазом, командор Мин? Его нет. Там шов. Кривой, уродливый шов до самой шеи. Сделанный моими кривыми руками. Хотел отдернуть Хосока, но… Лес посреди пустыря — последнее место, где мне нужно быть на самом деле; я мог бы провести время с большей пользой в могиле с еще половиной красных, например, или отдавая последнюю присягу, но главнокомандующий сказал выжить и выгрызть. Он сказал — сдох потом, конечно, — я подчиняюсь. Такова была наша участь. Отдать Родине все. Отдать отряду все. Я сглотнул. Подчинялся так и партнерству с Хосоком, мы тогда только-только стали рыть землю своим отрядам, а командующий всю жизнь пытался нас стравить — с наигранным внешним сопротивлением и разгоревшимся азартом под ребрами. Тот азарт зажегся во мне сразу — с первого кусачего слова и взгляда от Хосока еще в центре распределения, и вспыхивал вновь каждый раз, когда наши взгляды пересекались с тех пор. Хосоку хотелось залезть под кожу — добраться до пылающего сердца и поджариться на костре выкрученных до предела эмоций. Непонятных. Насыщенных. Ярких. Когда вдалбливал его в стену в подсобке, думал об этом же. Лез руками под ребра. Он никогда не говорил, больно ли ему. Зачем-то произношу в пустоту, опять риторически: — Заткнись, — и он оборвался. Громко высморкался в сторону. Я добавил: — Все время вспоминаю о прошлом. Данность. Семантика жизни, так я ее называю. Тупую правду о том, что в прошлом мы и похоронили друг друга. — Зачем? — неизменно последовал вопрос. Хосок никогда от них не удерживался. — Там мы были живее. Хосок хохотнул. Сидел, повернувшись ко мне в пол-оборота, оранжевые скопы языков пламени подсвечивали его кислое выражение. Тонкие губы. Они то и дело кривились, словно он сейчас разразится хохотом и заплачет сильнее. — Оседлать тебя, чтобы показать, что мы и щас живее всех живых? Эмоций Хосока хватило бы на нас двоих, и мне очень хотелось украсть у него половину, чтобы начать испытывать хоть что-нибудь кроме засасывающей бездны. Хотел бы еще плакать или кричать, но язык и без того разрывал небо до мяса. Милые кости. Настоящие, живые слова встали мне поперек горла. Я почти попросил его остаться вместе в последний раз перед встречей в Дольпхо — и вот итог. Рот, набитый пеплом и прахом. Рядом стояла полураспотрошенная телега. — Ты жив? — спросил я. Хосок, наконец, повернулся. В груди болело, словно туда напихали не одно, а тысячи осколков от гранаты. Вопрос тоже тупой. Ответа на него я тоже не знаю. И тоже не слишком хочу знать. Я смотрел, как Хосок плеснул на марлю воды из фляги, подошел ко мне и сел на колени. Было похоже, что он сейчас начнет молиться. Это меня почему-то развеселило, но виду я не подал. Пока он не коснулся мокрым тряпьем моего лица я и не думал, что задержал дыхание. Смотрел и смотрел на Хосока, наклонившегося ко мне. Глаза у него, как и всегда, были ненормальные. Бешеные. — Ты, блядь, не сдохнешь, — сказал он. Так тихо, что я едва его слышал, хотя между нашими лицами было от силы три дюйма. — Не первее меня, это уж точно, командор Мин. Не позволю своему сердцу умереть раньше всего остального. Мне показалось, что я действительно жив. Ему я ничего не ответил — когда-нибудь, пообещал себе, когда-нибудь.