With you infinity

Розмари смотрит в окно. Тэхен — на нее. Яркое холодное солнце подсвечивает женский профиль: нос с горбинкой, как будто она из макаронников, пухлые губы, острый подбородок. Рыжие кудри. Их у нее слишком много, лицо бледное и совсем теряется. Тэхену выедает глаза. Неясно, зачем Кейган вообще взял ее — она неестественна для этих мест, даже когда на два тугих узлах повязывает себе смешную косынку в горошек. Работает на штампах. Говорит: — Ну что, Ви, дальше? — у нее на груди тяжелая брошь в виде лилии. Обожженная, вырезанная из дерева. Она оттягивает ее поношенную муслиновую блузку и смешно провисает. Видно иголку. Булавка, по-видимому, плоховато спаяна. Тэхен отворачивается. — Что будет дальше? Ты подумал? Или только член свой чесал? Ругается она тоже как итальяшка — цветасто, нецензурно и вся краснеет. Тэхен вообще замечает, что у рыжих к этому особенная предрасположенность, только позволь и всю кожу как ошпаривает. Розмари говорит что-то еще, но Ви уже совершенно не слушает, смотрит и смотрит на ее дурацкую брошь. Не Сокджин ли ее подарил, пробегает неприятная мысль. Хочется отмахнуться, а уже никак не получается. На секунду Тэхену кажется, что ее рука дрожит, потому что она отчаянно хочет схватить его за грудки, наплевав на изгаженную в мазуте холщовую рубаху, застегнутую на три оставшиеся пуговицы — зашить все время то ли не хватает времени, то ли навыка, а Сирша говорит ему, что не умеет и лучше отдать на Флиппи (Тэхен вспоминает, что на Флиппи у него долг в пару фунтов уже как года два), — Розмари смыкает губы и поворачивается к нему, руку опускает под стол. — Да не боись ты, Роз! Намана все будет, — подмигивает он как бы из уважения к собственному подсмеиванию, почти по наитию. — Давай куплю тебе пачку. Забыл, какие ты любишь? У меня только «Sweet Afton» и, — вытряхнув карманы протертых слакс, Тэхен вытаскивает пару помятых купюр, — два фунта и десять пенсов, кажется. Вообще-то он должен вернуть занятое еще с три месяца назад Сокджину, но они почти не общаются, только грызутся, и Тэхен как-то подзабивает — дружище переживет, с голоду уж не помрет точно. Розмари качает головой. Как-то дергано начинает шарить по своему ящику, на нем висит табличка «Ромазри Бурно», написанная и вырванная с поля газеты «Дейли Мейл», ту легко узнать — только у них были деньги на белую верстку. В небольшом кульке с пергаментной бумагой спрятан кусок угля, сточенный под прямоугольник. Лизнув мизинец, Розмари потирает брусок и, не глядя, начинает подрисовывать себе подтекшие стрелки. Потом достают пан-кейковую пудру в золотой брендовой пудренице, такая же есть у Сирши. Тараторит: — Вот узнает кто, как и где, и будешь как свинья на выпасе перед убоем — объелся и смерть, вот и помни, я тебе говорю. У них там вроде как есть свой ручной ирландец, по крайней мере так шептал Клэйв, у него язык без костей и дурь в башке, но я ему верю — пусть ирландцы и не суются дальше Гринвича, но этот у них с отрочества захожий. Может, ты и не подцепишь его, пока на тебя не переведут стрелки — так и целуй ветер от пули, — Розмари выглядит серьезной. Тэхен бессильно молится, чтобы она отстала. — Твоя кошачья пижама только моргнет, — «кошачья пижама» в последнее время стало любимым словечком Розмари, часто гуляющей на Блумсбери-сквер. Тэхен только передергивает плечами. Скребет пальцем по железным шкафчикам. Звук раздается ужасный. Этот разговор его порядком утомляет, хотя он знает, что если говорить все, что от него хотят услышать, отстанут практически сразу. — Ну и пусть? Розмари мрачно кидает на него один из взглядов, разряд к которым приписывается огромными буквами и черным по белому: ОПАСНО. Тэхен прыскает, чуть потерев подбородок. — Ирландцы! Винсент, это не шутки. — Да, — соглашается Тэхен, — это ирландцы. Следует громкий щелчок металлического ящика. Почти оглушающий, и Тэхен морщится от скрежета старой защелки. На их заводе, как и в их банде, давно пора менять составляющие. — Нельзя окрутить дочь Магнуса и не всадить себе при этом шест в зад. Заканчивай. Откуда все-таки у нее эта брошь? Красивая, ручная работа, игла наверняка колется. У Тэхена язык чешется спросить, глаза начинают предательски бегать, а руки потеть. Увидит слабину — загрызет. Никому нельзя показывать слабостей, так учит Кейган. Взлетает бровями, собирает лоб складкой — дитя кукурузы, ни дать ни взять. — Ты такая красотка, тебе бы уйти к О’Нилу. Ты же играешь, а ему только подай, — она улыбается, и все сразу сходит на нет, стоит просто идти по правилам. — Так что там насчет сигарет?.. Как же удачно все у них получается. Тэхен теперь с Сиршей, пока ее папаша не узнает, Сокджин теперь с Розмари. В стране никто не называет их нечистыми именами: сначала пытались, но Кейган бросил «они как вонючие китайцы», а китайцев в Лондоне не любили, как не любили цыган, черных, добрых и смиренных во всех уголках планеты, включая даже затхлый Бирмингем. Тогда, держа за руку Сокджина, Тэхен придумал им новые имена. Кейган обрадовался. «Никаких больше желтых у нас с этого дня». Впрочем, разреза глаз это никак не изменило. На улице дикий ветер. С главного входа в Вест-Энде Тэхена, конечно, никто не пустит, хотя накинутое на плечи твидовое пальто и создает облик «лондонской крови», выдают разве что остроносые ботинки на шнуровке — замурзенные по бокам. Сокджин бы заставил почистить, но его здесь нет, так что… Тэхен пробирается через черный вход с торца здания в «Доброго джентльмена», там в неосвещенном переулке курят два повара. С закатанными засаленными рукавами около баков, куда скидывают гнилье. Тэхен про себя посмеивается, как бы харкались Вест-Эндовские, если бы видели руки, которые готовят им мидий в чилийском импортном соусе. Он прошмыгивет между ними, те молчаливо провожают спину незаинтересованным взглядом. В «Добром джентльмене» работает Генри, когда-то давно он помог Тэхену выбить квартирку с заводской запаса, чтобы съехать от больного отца. Потом, конечно, сбежал от такой жизни, Кейган травил его до победного, но общаться они не перестали — Генри на последние выходные месяца всегда оставляет Тэхену ящик-другой пива либо списанного по сроку алкоголя. В Вест-Энде, конечно, брезгуют разбавлять забродившее чуть подсоленной содовой водой, как обычно выкручиваются на их территории, и на этом Тэхен делает свой собственный бизнес. Домой Тэхен приходит уставший, оттаскав ящики по местным пабам, отморозив себе пальцы и едва не прокатившись на пятках прямиком в реку. Местами дороги чистый гололед. Моет руки под холодной водой, сначала нужно пропустить, по трубам будто бежит вонючая темзовская гниль. Комок мыла заканчивается. От усталости хочется свалиться на диван и не вставать полгода, но Тэхен последнее время живет только ради одного — Сирша берет трубку ровно с третьего гудка, как и договаривались. Ему кажется, или она намекает, что придет завтра? Она не приходит. По крайней мере, с утра Тэхен встречает глупое выражение лица Сокджина, жующего булку с бобами на его заплывающей жиром кухне. Тэхен пару секунд промаргивает наваждение кромки счастья, прежде чем впилиться взглядом в подсвеченную солнцем рыжую макушку. Настроение сразу спадает ниже прожиточного минимума. Забыв пропустить воду в кухонном кране, Тэхен набирает целый рот блевотины и плюется еще добрые полминуты, промывая язык. Сокджин говорит прямо, Тэхену кажется, что в конечном счете все кончится дракой. — Ешь давай, — повторяет Сокджин, кивая на свободный стул. Обхозяйничал его кухню. Тэхен едва не плюется. — Кейган интересовался, где ты вчера был. Что ему передать? — Патрулировал, меня видели на северном мосту, если ему так нечего делать, пусть идет и вынюхивает у «Хромого Джека». По пабам шлялся, представляешь? Когда он перестанет спрашивать у тебя про меня, — отвечает кусаче, голос хрипит. Или надо было подраться раньше, все-таки у Сокджина переболит, и он отвалится как банный лист от задницы со своими нравоучениями. — Скажи ему, что тебе нет до меня дела, и порешим. Зачерпнув томатного соуса побольше, Тэхен запихивает себе в рот полсосиски Сокджинового приготовления и страстно жует, имитируя бурную любовь с дешевым фаршем в пленке. Картошка недожаренная. Ее он тоже ест чувственно, как целуется или как занимается сексом — представляя, будто масло шкварчит на чугунной сковородке. Имитация порно. Так ему говорит Сирша. От этой мысли Тэхен придурковато лыбится себе в тарелку. Патрулировал он, конечно, так, чтобы случайно встретиться на границе с Сиршей, где его и увидела Роза, но Сокджину говорить такое значит подписаться под ругань, а они уже насобачились на годы вперед. Хотя раньше были как сросшиеся сиамские близнецы и слепые котята, которых надо было топить в зачатке. Собственно, Тэхен прожевывает под пустой взгляд друга и выдает то, что было написано на его лице с самого начала: — Чего вернулся? Мы по условностям не разговариваем. Чужие закатанные глаза можно разбить на ту же сковороду и поджарить на куске масла яичницу с абсолютно белыми желтками, Сокджин морщится, Тэхену стоически не похуй. Почему только. Он облизывает вилку и жирными языком проводит себе по губам, представляет, как может облизать пальцы, но Сокджину не понравится. Сокджину никогда не нравятся идеи Тэхена. — Нас берут на дебаты, — говорит тот, убирая сковородку подальше. — Кейган сказал передать. Сказал мне, что Сирша с отцом будет. Не Магнус с дочерью. Сирша с отцом. Как думаешь, на кой ляд он сказал мне об этом? Почему сделал акцент на ней? А, Тэхен? Ты вообще меня слышишь или уже представляешь, как будешь лобызаться с ней где-то в лобби через стенку от ее папаши? — Завидуешь? — Тэхен даже не старается его задеть. Только смакует макушку. Сокджину нравится Сирша, Сирше нравится Тэхен, Тэхену нравится Сокджин. Тэхен ебет Сиршу, Тэхену ебут мозги. — Прости, это теперь твоя кошачья пижама, — вот как, интересно. Но так предсказуемо. Новая переменная. Сокджин ебет Розмари. А Тэхену все еще ебут мозги. — Откуда мне знать, что он к тебе прицепился? Если мне не изменяет память, у тебя с ним свои счеты, напряженно-уважительный курс отношений или как это называется. Кто за кем подтирает жопу и целует ветер. Славненько, — буквы на языке маслянистые, растягивает Тэхен безвкусно, но пытается в манерность — Сирша учит. — А теперь обсудим погоду. — Ты забываешь про Генри. Сокджин всхлопывает руками себе по коленям. Тэхен качает головой. — Я, мать его, никогда не забываю про Генри. Сложно смотреть в глаза ошибкам прошлого, которые будут гноиться и цвести, пока сам не издохнешь. Тэхен тоже, бывает, не смотрит на себя в зеркало — хочется умыться пергидролем. Вопросительно-доверительный взгляд по голой инерции сменяется серьезным, с обозначением вслух: — А деньги на жрачку где взял? В животе сворачиваются кишки всем запихнутым в пищевод с тарелки. Раньше Сокджин нигде не подрабатывает, только если с Тэхеном по наитию и когда лениво обрывать разговор о важном, откуда у Сокджина деньги сейчас — ну, пожри говна, Тэхен. Тебя больше ни во что не ставят. В конечном итоге факт самого осознания проще, чем сознания в принципе, и только поэтому Тэхен не устраивает эксцентричный переворот столом: еще жалко мебель и новые тюли из органзы, подаренные Сиршей для «создания женского флера», еще немного себя, но тут дело за малым. Это даже не пустая попытка в игру «пан или пропал», это — намеренная экзекуция личности, Тэхен понимает, хочет смеяться, но в горле застревает все дерьмо, копившееся годами. Или этакое миролюбивое предложение взяться за руки, чтобы обхаркать и обоссать все то чистое в прошлом, что еще могло считаться таковым. Желчь внутри волнуется вместе с тем, как заканчиваются шутки и начинается злость. — Тебе есть дело? — Сокджин постукивает кулаком по столу. Костяшки у него разбиты, Тэхен замечает только сейчас. Медные волосы слишком чистые, словно надраенные до скрипа дегтярным мылом. — Ты меня все равно не слушаешь. — К сожалению я тебя слышу, хотя ты мог бы избавить меня от этой участи — пять раз тебе сказал, пять раз тебе мимо. Намана все будет. Хочешь лобызаться с Генри, возьмись за ручки и скачи в закат. На дебаты тоже. А с Кейганом я как-нибудь сам. Тэхен без понятия, как разговаривать с Сокджином по-человечески. Либо драться, либо огрызаться. Либо молчаливо жрать. Из раза в раз Тэхену хочется сказать прозаичное, глядя в это добродушное веснушчатое и очень красивое лицо: Меня нимало не огорчит, если ты, Сокджин, пойдешь на дебаты и запрыгнешь на трибуну, чтобы оттуда крикнуть обо мне — как прочитать эпитафию человеку, который еще не умер, но скоро умрет; кто-то хрюкнет и засмеется, но мне не смешно, потому что эпитафии всегда грустные и тухлые, особенно если вспомнить, что под ними лежит. Страшно безразличие, а ты участен. Я как схоластика нового мира. Конституция рудимента. Холодное, бессильное отчаяние, застреленное добродушной улыбкой. Давай поговорим, Сокджин. Давай. Когда ты перестал мне доверять? Но Тэхен молчит, по течению сдерживается — так проще умножиться на ноль при удобном случае. Как будто не сильно откровенно — им и так этих откровений про Сиршу хватит на сто жизней вперед. — Ты не хочешь ее, — вдруг говорит Сокджин. Тэхена силой сворачивает от мерзости. Все разговоры теперь только про Сиршу: она то, она се, она, она. Раньше было лучше, потому что раньше они оба только и делали, что мечтали. — Не хочешь. Я знаю, что не хочешь. Умереть хочешь, может быть, а Магнус или Кейган или они оба тебе это обеспечат, но точно не трахать Сиршу Монтеро. Тэхен втягивает полоску скрючившегося бекона в себя как спагетти, кусок по инерции летит по носу. Жирное и примитивное. Он облизывается и скалится. Впервые смотрит на Сокджина так близко с момента их ругани, что можно ткнуться губами в его пухлую румяную щеку. Тот серый, но участный. Ему никогда не плевать, и это Тэхена успокаивает. — Ты прав, — весело соглашается он, — не хочу. Хочу трахать тебя и умереть. А Сиршу Монтеро — нет, не хочу.