With you infinity

У Арракиса есть два солнца, и Тэхену нравится, как пара ослепительно черных дисков управляют всей планетой одним фактом своего существования гораздо больше, чем Харконнены или Атрейдесы, или Падишах-император когда-либо смогут. Он узнает об этом еще в далекой, другой своей жизни, в тот же день, когда Доктор Юэ дарит ему Оранжевую католическую библию, и в тот же день, как они отправляются на Арракис. Тэхену приходит во сне нечто другое: не описанное в маленькой неуважаемой книжонке и не показанное в исторических сводках, проецирующихся на серые стены в его комнате по мере возрастания интереса к Арракису; Тэхену снятся вещи, которые не поддаются объяснениям — и от этого внутри почти никак. Джессика говорит, что надо воспринимать эти сны с меньшим желанием в них разобраться, но Тэхен не в силах прекратить вспоминать образы сознания. Утро Каладана отпечатывается на лице мальчика голубым и розовым, и слепок ушедшего в подсознание сна будоражит сознание Тэхена вновь и вновь. Под землей свет желтый. Не солнечный и не теплый янтарный, а желтый, и Тэхен узнает об этом еще из своих снов — потом проживает то, что думает — видел, хотя и не может разобраться в образах четче искорок спайса, вертящихся под слипшимися с песком гусеницами комбайна-подборщика. Гарни машет ему красным тряпьем с другой стороны пустыни, открывая сморщенное возрастом лицо, и Тэхен думает о том, какой Холлик дурак и как сам Тэхен любит его вопреки всему случившемуся. И потом Гарни говорит это, роняет между ними чем-то спокойно-важным, очерчивая: «Свет тут слишком желтый, Тэхен». Тэхен и сам знает это. Как материно платье в их первый день на Арракисе, которое она потом ловко сбросила с плеч в комнате, и Тэхен наблюдал за тем, как ткань собирает в себе чешуйки стертой кожи и мелкие волоски, и сеть с драгоценностями зацепила ее локон; как прозрачная вода, отражающая гильдейские знамена и поднятые флагштоки на Кайтане. Гарни отзывается по-другому, собачится: «Как гной, выдавленный соком с грязной раны посреди бойни». Тэхен устает спорить с ним задолго до того, как спор вообще успевает случиться между ними. Отряд Стилгара, возвращающийся из пустыни в ситч двумя группами, выбирается из долины в настороженном свете луны, переждав утро под сводами песка и пыли. Это только по названию они говорят, что были Стилгоровыми, но даже сам Стилгар слушает Тэхена с упоением. Федайкины мажут ножами-крисами себе по лбу: Муад’диб, их верный Усул, опять уничтожает Харконненов с жаром и пылом мясорубки — и это все не о мясе, но о жажде. Закутанные в плащи фигуры двигаются тихо, но торопливо: их манят запахи близкого дома. Звуки отряда, кроме тех случайных, что допускают либо мертвые листья-струпья под подошвами человеческих пяток, либо Гарни, невозможно отличить от естественного дыхания Арракиса. «Я опять вижу желтый, юный Атрейдес», — мажет словами Холлик. Песок щекочет ему выгоревшие на солнце ресницы. Тэхен вытирает со лба накипь, пропускает мелкодисперсную пыль между бровей, и кто-то дергает их негромким, шелестящим шепотом: «Пустыня слышит вас!» Гарни кажется, что все вокруг болеет, и он не подозревает, что сам для Арракиса становится незаживающим внутренним кровотечением — слишком помнит о том, как просыпаться от голубого и розового на Каладане, и Тэхен помнит тоже, или ему только кажется, что помнит. Как и доктора Юэ, беззлобно подгоняющего его на лекциях за чтением мантр, что остались недочеты, а Лисан аль-Гаиб как будто наставил клякс на пергаменте. Или в те времена еще не было никакого Лисан аль-Гаиба? Или он был даже тогда, когда сам Тэхен плавал в околоплодной жидкости раздувшегося от беременности живота Джессики? А если не был, то как тогда его звали? Хосок ласково называет его Усул, и Тэхену начинает казаться, что это имя единственное, какое он хочет запомнить после приезда на юг. Песок медленно закапывает в толщу земли, продавая бурану человеческие жизни; стены стиллтента мягко сжимаются под напором пыли, с порывами ветра разжимаются, создавая впечатление бьющегося организма. На брошенном под голову мотке тканей, вымазанных меланжем, остается лежать лишь конструкт, некогда бывший человеком, Тэхен Атрейдес или Муад’диб, и Хосок ловко молчит о том, что видит и понимает больше, и Тэхен искренне ему благодарен. Может, Хосок просто устал. Хара тоже устала, но она показывает это по-своему: иногда заламывает пальцы, чаще просто хмурится на какие-то странные, непонятные и не слишком нужные ей слова, какие Тэхен говорит ей, забываясь, и осекается — Харе не важно, что будет извергать из себя Лисан аль-Гаиб. Она уже чает о том, что получила одно из лучших мест во время того, как будет вершиться история. Хосок, конечно, устает иначе. Тэхен никогда не говорит этого даже самому себе и никогда не произносит вслух. Думает о том, что если попробует, не сможет выговорить простые звуки, запнется, робко попросит начать сначала. В переполненном и желто-душном табре Хосок прижимается к Муад’дибу, к его груди, забирается руками под навешанное Харой тряпье, проводит кончиками пальцев по надбровным дугам, острым скулам и треугольному подбородку, ныряет, не стесняясь, ниже, запуская руки под жесткий пояс конденскостюма, растряхивая ремешки. Люди отводят глаза. Набиваются плотно, этим извиняя неприличную близость, смеются, «тау-оргии не подождет». Хосок пахнет розовым закатом и золой. Тэхену хочется принадлежать ему недоступную им вечность. Тэхен дает новую длинную трещину, и Стилгар чувствует ее на подсознательном уровне. Слышит ее: она дрожит краями и режет стеклянной кромкой, и Стилгар хочет, хочет ее продавить, чтобы она разошлась, чтобы дала новые, длинные и острые трещины, чтобы осколки вошли вовнутрь шрапнелью, растеклись по Арракису невиданной щедростью воды, застряли в ладони Квизац Хадерача. Тэхен тоже слышит, даже знает нужный ему ритм, но едва может его выдержать. Знает другое, более изощренное, что еще пара правильных слов, и Стилгар раскроется, и он услышит что-то новое. Но он не хочет ничего слышать. Усталость передается через прикосновение. «Я наездник песков?» — голос снедается в недрах шипящих под чешуей червя дюн. Тэхен отцепляет одно лезвие и перебрасывает его чуть выше, укрепляясь, пока чопорный взгляд Стилгара ползет по его стойке. Отвечает тот громко, басисто, перекрикивая и шаи-хулуда, и начавшиеся в его хвосте песни радости: «Хал Иаум!» Его насупившаяся фигура волнами качается в такт движениям червя, излучая удивленное спокойствие. Стилгар, лишенный возможности видеть будущее во снах даже теми отрывками, какими их видит Тэхен, предвещал направление разговора — он кажется смиренным, Тэхен понимает, что Стилгар думает о совете еще до того, как сам Муад’диб произносит другие слова. «Хал Иаум, Стилгар. Мы едем на юг. Я должен видеть Хосока». Тэхен выдыхает. С едва слышным невнятным звуком: предсмертным вздохом победы, выдохом облегчения или мелочным желанием додавить Стила так, как не сделал этого секундами ранее. Он пристально смотрит на пальцы, обвившие его запястье, и шумящий океан воспоминаний в его голове обдает горячей, соленой волной его жилы, его берега, его веки и его пальцы. Воздух вокруг пахнет не-жизнью. Стилгар отвечает: «Совет будет созван, Муад’диб». Или говорит другое: «Ты убьешь меня через неделю, Квизац Хадерач». Или совсем глупое, но желанное: «Мы справимся, наш Лисан аль-Гаиб». Тэхен. Атрейдес. Муад’диб. Усул. Квизац Хадерач. Лисан аль-Гаиб. Не-Тэхен забывает все имена, предначертанные ему судьбой, и помнит только отголосок того, кем должен быть. Не-жизнь случается с ним сегодня, вчера, сто лет назад и пятьдесят минут спустя, где-то не-жизнь стремится показать ему картинки полноценно, пролистывая важные воспоминания в той четкости, когда помнишь звук, с каким съезжало с угловатых плеч Джессики желтая ряса; не-жизнь стремительно проскальзывает по тысячи именам, его собственным, и где-то он помнит только лишь скупое: Стилгара, доктора Юэ, Хосока. Голубой, розовый, желтый, желтый, желтый. Не-Тэхен старательно воспроизводит в памяти то, что тогда сказал ему Сихайя, стоя на горе из песка и невидимых трупов перед его первой поездкой на черве, и что не-Тэхен ответил ему в тот момент: — Ты справишься, Атрейдес, — произнес Хосок. У него были густые брови, припорошенные песком. — Что нас отделяет от смерти и жизни в этот момент, Хосок? Один червь? Один вздох? Одна неправильная поставленная колотушка? — солнце выжигало Тэхену лицо. — Я не плюну на твою могилу. Они засмеялись. Неподалеку гудела толпа, собравшаяся поглазеть на свершение легенды. Или ее падение, подумал тогда не-Тэхен. Хара тоже стояла где-то там, беспокойно теребила свой конденскостюм; Хосок делал вид, что не замечает ее присутствия. Он шершаво прикоснулся губами к Тэхеновой щеке, насмешливо произнес: — Ты нравишься Стилу, а он никогда еще не выбирал себе любимчиков. Он верит в тебя, как я верю в тебя. — Кажется, он шутил про то, что каждый двенадцатилетний ребенок фремена держится лучше, чем я. И что наступи я на барабанный песок, то меня поднимут на смех на сто лет вперед. Если Табр смеется, значит на то есть хорошие прогнозы. — И все же самый слабый и самый низкорослый из воинов-фременов мог сделать то, чего никогда еще не делал Тэхен. Он знал эту разницу, и его самолюбие страдало от этого. Но не так, чтобы отчаяться совершенно. — Надо перестать называть тебя Атрейдесом, — вдруг сказал Хосок. — Посмотри, мой ребенок пустыни. Он быстрой оторопью коснулся его сухих век, проредил ресницы пыльными пальцами. У него на носу была очаровательная россыпь веснушек, она нравилась Тэхену, не-Тэхена она завораживала всю его жизнь — в джихаде, во дворце, в низине табра. Хосок заметил его синие глаза — «совсем как наши» — не произнес этого вслух, но Тэхен видел, а не-Тэхен смотрел на себя со стороны, чтобы убедиться. Действительно, глаза Арракиса. Радужка едва подернута янтарем, напоминала о прошлом. Глаза, похожие на рассвет Каладана. — Арракис стремится испытать веру страждущих, и я верю, — на несколько секунд волосы Хосока забили Тэхену нос, трубка конденскостюма упиралась ему в темечко, но он не жаловался, жался ближе, и Тэхен продолжал жить им дольше, чем следовало. Тэхен почувствовал себя в центре, на оси, вокруг которой вращается мир, в котором был Хосок. Не-Тэхен знает, что все: движение, взгляд, слова и сны, которые видит Усул из ситча Табр будут легендами Арракиса, несмотря на то, умрет он в этот день или нет. — Боги пустыни услышат сегодня и мой глас, Сихайя. Владыка вечности ждет. Ша-е-хулуд. Создатель, умертвитель, вечность. Под его кожей тоже запрятаны тысячи тысяч имен. — Иди же, забирайся повыше, — сказал ему Хосок. Тэхен кивнул, не-Тэхен усмехается сверху, все происходило в сгущающемся молчании, подобно утреннему восходу двух солнц Арракиса. Оказавшись на вершине, вторя словам Хосока, Тэхен выбрал место куда более удобное для колотушки, Шишакли напоследок улыбнулся ему глазами, как бы подбадривая, и быстро присоединился к тем, кто сидит на равнине в ожидании свершения. Что будет дальше? Что? Не-Тэхен помнит, помнит, помнит, а потом забывает — ему еще не дали имени, чтобы переродиться окончательно.