With you infinity

Чонгук разбудил Сокджина мокрым и громким поцелуем в голое плечо. От него пахло улицей, машиной и немного кофе и сигаретами. Он курил электронные с вонючими вкусовыми жидкостями, сейчас это было что-то вроде шоколада с кокосом. Сокджин поморщился и потянулся, босые ноги выглянули из-под одеяла. На часах — двенадцать утра, квартира тихая, словно мавзолей. Чонгук беспардонно поцеловал его еще раз, ткнулся губами под кадык. Он не стянул с себя зипку, и шов от молнии неприятно зацепил Сокджину волоски и кожу на руке. — Думал, ты вернешься поздно, — пробормотал Сокджин. — Разве они не собирались мучить тебя на радио? В спальне прохладно, несмотря на утро царил полумрак. Они с Чонгуком купили эти апартаменты в двадцать первом, когда окончательно решили, что больше нет смысла постоянно жить на два дома; Сокджин сам выбирал каждый гаджет, которым начинали стены, умный дом, окна, лампы, бытовые приборы — как костюм Железного Человека, только еще больше пафоса. Чонгук тогда просто отдал ему свою карту, отказавшись скидываться наотрез. Сокджин журил его: «А раньше ты был таким жадным, все детство только клянчил, чтобы хены тебе покупали». Они много смеялись, и это был один из тех периодов, когда счастье обволакивало их, абсолютно отдаляло от реальности. — Ничего серьезного, детка, — отозвался Чонгук, переваливаясь на другую сторону. Теперь он смотрел в потолок, и Сокджин мог повернуться к нему. — Назначили дату. Чонгук старался приучить Сокджина к его обилию уменьшительно-ласкательных — «детка» было его любимым, он произносил его ласково, как будто пытался погладить собаку в бешенстве, лишь бы не спугнуть и не укусила. Сокджин хохотнул, поморщился — это было скорее рефлекторно, как икота. — И когда тебе снова в Америку? — спросил он. — Завтра вечером уже надо быть в Инчхоне, — ответил Чонгук. Время смеется последним, подумал Сокджин. Он встал, потянулся и чиркнул включателем, плотные габардины тут же разъехались в стороны, открывая вид на туманный Сеул и низкие серые облака. Постояв так с минуту, Сокджин ушел в ванну, где провел по меньшей мере полчаса: мылся, чистил зубы, наносил уход и сушил волосы, иногда ловя фантомное присутствие рядом — догадывался, что это был скорее Чонгук, чем Бам. Они не произнесли ни слова до тех пор, пока Сокджин не вставил капсулу в кофемашину. Раздалось недовольное бурчание, и Чонгук обозначил: — Ты хочешь поругаться со мной. Ты наказываешь меня молчанием. Сокджин пожал плечами, не оборачиваясь: — Вряд ли, — было паршиво, хорошее позднее утро в итоге закончилось тем, что ломило все тело. — Слишком много всего, что остается за душой, и этого слишком много, чтобы сказать. Иногда я чувствую, что мы кончаемся. На них обрушилась звенящая немота. Она была такой плотной, что заслоняла собой все пространство: кофемашина больше не пищала, кофе в ней не кипело, тапки не шаркали по полу, не было слышно шкрябающего когтями Бама, они — Сокджин и Чонгук — больше не стояли рядом, не слышали сердцебиение и дыхание друг друга. Ничего и никого не могло быть в этом вакууме, кроме молчания, обозначающего все и сразу. Интересно, подумал Сокджин, как бы обернулась их жизнь, не появись в ней тогда маленький, взъерошенный Чон Чонгук, поющий лучше всех их вместе взятых. Размышлял иногда: если бы он тогда не выбрал их и ушел в другую компанию, кем бы они стали в итоге. Очередным посмешищем? Таким же успехом? То есть один такой вот пустяк в далеком одиннадцатом году — и все бы могло сложиться по-другому? Сокджин отпил кофе, делал это беззвучно, чтобы не нарушать звона в ушах. Проблема была в том, что если группу он легко мог представить без Чонгука, то себя и свою жизнь давно уже нет. — Не говори так, Сокджин, — строго сказал Чонгук. Ну вот, грустно, что теперь тишину уже не вернуть — она лопнула, а слова посыплются с норовом, как из рога изобилия, и все они будут обидными, злыми или грустными. Мысль Сокджин поймал за хвост. Криво улыбнулся. Может, уйти и не возвращаться до завтрашнего вечера? Но это, конечно, было бы совершенно не по-взрослому. — Хен, — он сделал это нарочно, и Чонгука задело. — Ах, прости меня, хен! Забыл, что ты старше, отвлекся на то, что ты будто бы бросаешь меня. Теперь он звучал обиженно, слишком оскорбленно. Сокджин повернулся к нему. Их разделяла барная стойка посреди огромной кухни, на которой было удобно делать две вещи: готовить и трахаться. Примерно по этим принципал ее когда-то ввинтили сюда, так и не приставив стулья. — Я не бросаю тебя, — ощетинился Сокджин. Он почувствовал, как мелко начинает колоть под ногтями. Когда он посмотрел на Чонгука, тот что-то разглядывал на его лице. — Ты скоро поселишься в США. У тебя там есть дом, ты живешь там по полгода. Просто… Чонгук перебил его: — Нихуя тут ничего не «просто»!.. — Ты летаешь туда, записываешь там песни, снимаешь клипы, пишешь альбомы, даешь концерты, ездишь по фестивалям, шоу, фан-встречи, ты живешь там, Чонгук. Нельзя это отрицать. И ты знаешь, что я рад за тебя и горжусь, больше всего на свете я горжусь тобой. Но там твоя жизнь, когда моя — здесь. У Чонгука от злости стали раздуваться ноздри и дергаться жила на шее, первый признак того, что поругаться им теперь жизненно необходимо. Сокджин отпил свой кофе, тот показался ему на вкус золой. Он выбросил кружку в раковину с такой силой, что она с легкостью могла бы разбиться. — Ты не приезжаешь ко мне. Разве я стараюсь недостаточно? Сокджин фыркнул: — К тебе приезжает достаточно людей, чтобы не быть одиноким. Звуки вернулись к нему, и Сокджин некрасиво сморщился. Стало стыдно и обидно за брошенную им кружку, за недопитый кофе, вплеснувшийся в раковину, и за свою жизнь. Он вырастил Чонгука, он полюбил его в ответ, когда Чонгук клялся ему в своих чувствах, он половину своей жизни смотрел на его спину и протянутую руку, мол, держись и догоняй, ты шевели ногами, а я тебя подтяну. Но Сокджин не хотел догонять. Это осознание ударило по нему, он едва не скорчился. — Вот именно! — закричал Чонгук. — Почему ко мне приезжают мои друзья, почему Чимин летит ко мне попить пива с другого конца планеты? Почему Тэхен берет и делает, когда скучает по мне? Все, кроме моего любимого парня! Почти-мужа! Это оказалось больно, и боль отразилась на лице Сокджина так ясно, что ее можно было бы слизать при желании. Чонгук предложил ему пожениться перед тем, как они с Чимином ушли в армию — как клятву, обещание. У них не было колец, штампов, заявлений или попыток все это провернуть, но они оба знали — их «да» сильнее, чем любое другое доказательство преданности. — Может быть, потому что я уезжаю, а Юнги прописывается в этом доме? За мной дверь закроется, он тут как тут на пороге. Может и вещи свои уже перенесет? Как удобно. Скоро все, что я здесь построил, будет называться вашим любовным гнездышком. Так? Голова гудела как товарняк с отказавшими тормозными колодками. Сокджин покачался из стороны в сторону, пожевал губы. Сдавлено ответил: — Не ревнуй к Юнги, ты обещал мне. — Я же не слепой, Сокджин, — вдруг сказал Чонгук. Разворошил пятерней волосы на затылке. — Я же не слепой… — Это тебя никогда нету рядом. Оглянись, ты вечно там, в Америке, на сцене, с другими людьми. Ты звезда, Чонгук, и это прекрасно, но тебя рядом нет. Сокджин замер, перекинувшись с одной ноги на другую. У него скрипело в душе и чесалось все тело, так ему не хотелось больше в нем находиться. Чонгук нахмурился. Его густые черные брови собрали кожу на лбу в две аккуратные складки. — Ты поступаешь эгоистично. Сокджин задохнулся. Он почувствовал, как от обиды защипало в носу. Чонгук тоже понял, что сморозил несусветицу почти сразу, принялся извиняться, тараторить, но Сокджин уже не слушал его, он думал и думал, что почему-то в своей жизни он действительно никогда им не был — отчего же? Может быть, стоило. Желание защищать — искренне и от всего сердца — зародившиеся в Сокджине с того момента, как он увидел воробьиное мальчишеское тело на пороге их общежития, вспыхнуло в нем и тяжело ухнуло в животе, и больше он никогда от него не отворачивался. Это воспоминание Сокджин хранил многие годы после, до самого последнего момента, когда верить и сомневаться еще получалось, а потом получаться перестало. Им все-таки хватило времени на беззаветную дружбу, оголтелую юность, пугливую неловкость и привязанность; многое было — на сцене, в общежитии, в отелях, разъездах, все новое и страшное, сначала две спины, потом двое губ, четверо переплетенных рук. Сокджин любил Чонгука так, как никого и никогда не смог бы полюбить снова. Чонгук, не дождавшись от него ответа, сматерился и ушел. Было слышно, как за ним захлопнулась дверь и электронный замок пропиликал поставленную ими самими мелодию. Умный дом запоздало сказал: «Доброй дороги». Сокджин спрятал лицо в сухих ладонях. Июнь двадцать второго был холодным и мокрым, как многие июни до и многие после, но каждому в моменте казалось, что да, этот точно самый холодный и самый мокрый, небо то и дело серело и падало вниз тяжелыми каплями, словно пыталось смыть Сеул за край пергамента, вместе с его тусклыми многоэтажками и муравьиными дорогами. Сокджин собирался в армию, и компания предложила в тот же год отправить с ним Юнги. Разгорелась ссора. Они с Чонгуком так же стояли на кухне и кричали во все горло, трясясь от собственных эмоций. Было открыто окно. Ветер глушил и подхватывал их голоса, сорванный в конце на рычание, и уносил мимо неслышащих ушей проходящих, все выше и выше, и Сокджин тогда тоже устремился за криком, куда-то в нездесь и несейчас, а потом споткнулся о присутствие. Он не мог забыться, когда Чонгук тряс его за плечи и все повторял как заведенный: — Я не дам тебе уйти с ним в армию, никогда и ни за что, слышишь меня. Я устрою скандал, костьми лягу, но не пущу тебя с ним на два года. Ты не посмеешь. Чонгук был взбешен и совершенно не шутил, словно готов был продать весь их мир только за то, чтобы не оставлять Сокджина с Юнги наедине, и, наверное, как без особого энтузиазма думал сам Сокджин после, нельзя было позволять ему эту ревность и потворствовать ей. Естественно, Сокджин позволил, и в августе двадцать второго он ушел в армию один. Но началось все не с этого. И даже не с того, как Юнги однажды признался Сокджину в любви, давно-давно, сразу и не вспомнишь, когда это было. Другими словами, но признался — и Сокджин все равно понял, всегда понимал, поэтому они с Юнги были лучшими друг для друга. Началось все с того, когда Сокджин многим позже сказал Юнги: «Мне никогда не полюбить другого так, как я люблю Чонгука, но с тобой мы могли быть счастливыми, я знаю это». И Чонгук услышал. Чонгук вернулся под утро. От него все так же пахло шоколадом с кокосом, улицей и солью человеческого тела. Он долго безмолвно стоял и смотрел на лежащего на кровати Сокджина, убрав руки в карманы огромных спортивных брюк. Потом упал рядом, словно тело разом лишило его всех шарниров. Сокджину немного мокро спине, горячо и больно, но больнее гордыне, неизвестно откуда взявшейся. Чужое дыхание заземлило его. Было страшно. — Я никуда не поеду, — горячо зашептал ему Чонгук между лопаток, — никогда больше не буду писать соло-альбомы, откажусь от всех фестивалей, я даже с места не сдвинусь, никакие контракты меня не заставят. Я люблю тебя, люблю, я люблю тебя сильнее всего, я не знаю, я сойду с ума, если ты решишь, что без меня тебе лучше. Я уйду из группы, останусь в Корее завтра, послезавтра и на всю жизнь. Одно твое слово, детка. Я все сделаю. Сокджин подавил в себе ядовитый смешок. Легко говорить все это, зная, что Сокджин никогда не попросит — легко обещать, потому что Чонгук знает, что Сокджин этого не сделает. Он перевернулся на другой бок, чтобы встретиться с Чонгуком глазами, но тот с силой жмурил их, и лицо его казалось все таким же, каким Сокджин увидел его в далеком две тысячи одиннадцатом: испуганное, растерянное, с большим носом, острым подбородком и родинкой под губой, по-мальчишески воробьиное. Как будто Чонгуку было снова четырнадцать, а Сокджину девятнадцать. — Не глупи. Дело не в этом во всем, — зашептал Сокджин в ответ. — Ты стал звездой, ты продвигаешься на иностранном рынке, но я не завидую тебе, наоборот, во мне столько гордости — первее всего ты был мальчиком, которого я вырастил, и мальчик этот мечтал не о деньгах и славе, а о признании. Я хочу, чтобы он в тебе был счастлив, — рука сама опустилась Чонгуку на лицо, пригладила его скулы. Пальцы перебрали пушистые ресницы и дрожащие веки. Чонгук боялся, и Сокджин видел это. — Просто я знаю, что ты пойдешь далеко-далеко вперед, а я буду здесь. Я буду вечно смотреть на твою спину, Чонгук. Так и должно быть. Ты там, я здесь. Вот и все. Чонгук перехватил его руку, с силой сжал запястье. Кожу обожгло, но это было даже приятно. Пальцы вминались ему в пястную косточку. Больно было другое — понимание, и оно отражалось в распахнутых глазах Чонгука. Он знает это, подумал Сокджин. Их вдвоем словно охватила лихорадка, чума, где оба они ясно и четко понимали, что Сокджин имел ввиду, но вместо лечения закрывали уши и рот, смыкали глаза и отказывались мыслить здраво. Они болели, но вылечиться значило бы потерять то, что от них осталось. — Я никогда не отпущу тебя, — сказал Чонгук. — А ты будешь держать мою руку в ответ? «А ты?» — прозвучало эхом в голове Сокджина. Умножилось сначала на десять, потом на сто раз. Заполонило все, не оставив после себя ничего. А я, устало подумал он. А я?