вверхтормашками

Феликс сидит на своей кровати и тихо хнычет. - Боже, что опять стряслось? Джисон, с неприлично зацелованными губами входит в комнату, ставит пакеты с продуктами на пол, и, забыв разуться, подходит к своему дружочку. - Я завалил зачёт по физике. - И с каких пор тебя это расстраивает? - Мне не нравятся мои волосы. - Проблем-то? Перекрасим, я же спец. - Я не готов к зачёту по истории. - Ликс?? Что у тебя случилось? – Джисон хмурится и даже садится на корточки перед готовым вот-вот расплакаться Феликсом, пытаясь заглянуть ему в лицо. - Я напишу заявление и отчислюсь. - С ума сошёл? - Я ужасно болею, всё болит, мне нужно в больницу. Наверное, это грипп, или я отравился, или что ещё. Джисон даже трогает лоб друга, приподняв его чёлку, но не находит никаких признаков страшной болезни. А вот слёзы на щеках находит, и это ему совсем не нравится. - Феликс? - Я хочу к маме. - Ли Ёнбок! Что у тебя стряслось, ты скажешь мне, или будешь нервы мотать?! - Я больше не пойду в универ. Джисон хмурится всё сильнее, а потом ласково гладит по коленке. - Ну зайка, что случилось? Ты же всё-всё можешь мне рассказать. Тебя кто-то обидел? Ты только скажи, я найду тех, кто всем вырвет ноги, обещаю. - Я… я. На этом исчерпывающем объяснении Феликс замолкает, а потом закрывает лицо ладонями и всхлипывает так, что Джисон кривится от смеси непонимания и сострадания. - Ликс… - Я написал ему письмо. - Оу. - С признанием! - Я догадался. И что? - Шекспира переписал, тридцать седьмой сонет. Джисону это, конечно, ничего не говорит, но, судя по всему, дела обстоят серьёзно. - Ну, он же литератор, ему понравится… - Он же взроооослый! – воет Феликс, и плечи его так дрожат, что Джисону хочется принести ему этого Бан Чана прямо вот сейчас, в подарочной упаковке, лишь бы не плакал так. – Я ему не нууужен! Джисон, это такой специальный человек, который очень хорошо умеет обращаться с перевёрнутым вверх тормашками Феликсом. Поэтому он садится рядом, укладывает головой к себе на колени, и просто гладит по спутанным волосам. - Вот именно, зайка. Он взрослый, умный дядя, поэтому не надо за него решать. Как тебя не полюбить, такого прекрасного? Ты же лучше всех-всех в целом свете. Ты же даже не знаешь, что он думает. - Он точно не захооочет!.. Он же учитель, а я студент, маленький ещё, он ни за что не… - Мино же решился, - мягко перебивает Джисон. – Такой же учитель и почти такой же взрослый. Поэтому перестань плакать. - Счастливый ты, - тихо-тихо говорит Феликс, глотая слёзы. - Счастливый, - соглашается Джисон. – И ты будешь, обязательно. Очень скоро. - Почём тебе знать? - А я что, хоть раз тебя обманывал? Феликс, конечно, не верит, но постепенно успокаивается. Надо становиться уже повзрослее, чтобы быть достойным самого прекрасного в мире человека. чтобы хотя бы попытаться. - А как мне ему в глаза смотреть? Как учиться дальше, если он откажет?.. - Подожди ты выводы делать. Как-как… как-нибудь. Там посмотрим. Ты бы спать ложился, а историю я тебе дам списать, я готовился. И волосы перекрасим, в какой скажешь. Давай, в рыжий? Тебе очень пойдёт, с веснушками будет смотреться суперски. Прямо завтра, хочешь? - Хочу, - тихо икает Феликс. - Вот и ладушки. А теперь давай-ка умываться, ужинать и спать. Ты когда ел в последний раз? - Не… не помню. Да, чтобы Ли Феликс не ел дольше двух часов подряд, и, при этом, не требовал еды, как прожжённый матрос – выпивки, это что вообще должно случиться. Вестимо, Кристофер Бан должен случиться. Да, лучше бы Феликс по-прежнему встречался с Чанбином, и горя бы не знал вообще. Но жизнь – не милосердна, и плевать ей на то, что людям кажется лучшим. Феликс ест как-то без энтузиазма, ограничивается меньше, чем половиной своей обычной порции, и тихонько забирается в кровать. Джисон сокрушённо качает головой. Следующее индивидуальное занятие представляется крошке Феликсу натурально походом на Голгофу. Точнее – не следующее, потому что целых два он малодушно прогуливает, просто не в силах заставить себя войти в заветный кабинет. На третий день Джисон буквально вталкивает его в кабинет, и уносится к своему бойфренду на кратковременное свидание. - Давно вас не было. Кристофер улыбается ровно так же, как всегда, только выглядит уставшим. - Немного приболел, - врёт Феликс. В этот раз он не читает вслух, только записывает под диктовку учителя, и буквально сходит с ума. Время тянется просто немилосердно долго. Невысказанный вопрос висит в воздухе, как карающий меч Архангела Михаила. Невысказанный вопрос жжёт сердце и язык, поэтому Феликс всё же решается его задать, когда, наконец, наступает время уходить. - Сонсенним… - Да, Феликс? - Я хотел спросить. - Спросите, конечно. - Вы… вы же прочитали моё письмо? Кристофер выглядит так, словно ему очень-очень больно в каком-то нежном месте. Но он заставляет себя улыбнуться и ответить: - Конечно, прочитал. Феликс всё прекрасно понимает, но решает идти до конца, раз уж начал. - И вы же поняли, что я хотел сказать? - Понял, Феликс, конечно, я понял. – Кристофер звучит очень тихо и очень несчастно. - Но вы же на меня смотрели! – Феликс нервничает, не выдерживает ровный тон. – Я же видел, я не слепой! И что?.. что вы скажете?.. Наступает очень, очень тяжёлая тишина, густая и удушающая тишина, в которой, как крошке Феликсу кажется, он слышит набат обоих сердец. Тишина всё длится, и он закрывает глаза, смаргивает недопустимые сейчас слёзы, а потом смотрит прямо, почти храбро. - Я же вам нравлюсь. - Нравитесь, - соглашается Кристофер, и устало трёт лоб. - И что вы скажете, в таком случае? Вы же сами говорили, что повезёт тому, кто получит моё сердце, а это вы и есть, это вам повезло!.. Кристофер сглатывает, надолго задержав дыхание, а потом смотрит так пронзительно, что Феликс умирает на месте. - Я скажу «нет». Дальше Феликс уже не слышит. Что-то про «вы замечательный», «вам нужен кто-то юный, как вы», «я так вам благодарен за эти чувства» - какой-то невыносимый, сюрреалистический бред. Просто слёзы, они застилают не только глаза, но и уши, и дыхательные пути. Феликс берёт свой рюкзак, увешенный значками с разных косплей-фестивалей и, лишь один раз пошатнувшись, идёт к двери из заветной аудитории. - Простите меня, пожалуйста, - жалко просит он, не в силах обернуться. – Простите. Кристофер изо всех сил сжимает переносицу указательными пальцами, и прикусывает губу. Ещё никогда, никогда он не причинял кому бы то ни было столько боли. Даже себе самому. Ещё никогда он не был причиной таких светлых, таких настоящих чувств. Ещё никогда он не ненавидел эту жизнь так сильно. - Если вы решите… что наши занятия невозможны в дальнейшем, я пойму. - М. – Феликс только кивает, и выходит. Благо, этот урок был последним, и можно смело выбегать из корпуса. Всё было бы ничего, и отказ можно было бы принять (в конце концов, Феликс не настолько глуп, как могло бы показаться, и он всё прекрасно понимает, все эти взрослые причины), но в голове гулко звучит «нравитесь», а потом – как ударом молота Тора, по кругу «нет», «нет», «нет», «я скажу нет». И финальная вежливая просьба больше не попадаться на глаза. Всё нутро болит, словно его выскребли вилками, словно продолжают скрести. Феликс ещё юный, избалованный хорошей жизнью, он толком и не знает даже, что такое настоящая боль, и он просто не знает, как с ней справляться. Как выживать в условиях внутренней фатальной катастрофы. Он затыкает уши наушниками, но не включает музыку, и бежит. Бежит со всех ног, понятия не имея, что дурак Кристофер, проклиная себя, смотрит на него в окно аудитории, закусив кулак. Феликс бежит так долго, насколько хватает сил, а потом останавливается, и стоит так. Просто стоит, в тишине, без единой мысли, и очень сильно болит. Нестерпимо болит весь. Нес-тер-пи-мо. Обнажённый, воспалённый, совершенно не нужный. Какой-то бездомный и оглушительно одинокий. Только не любить самого лучшего в мире человека не получается никак. И вряд ли получится.