вверхтормашками

Феликс не выходит из комнаты уже третьи сутки. И это даже бы и могло быть терпимым, но за это время он ел всего два раза, и так ничтожно мало, что сам Джисон остался бы голодным после подобной порции. Феликс. Который всегда ест, как не в себя, а прямиком в космическое пространство Феликс, аппетиту которого не угрожает никогда и ничего, как бы ни старалось. - Тощим быть тебе совсем не идёт, - ласково пробует Джисон, когда третьи сутки уже почти сменяются на четвёртые. – Если ты так продолжишь, зайка, от тебя останутся одни только глаза, да и то – краснющие, как у вампира. И мы волосы собирались красить… - Какой в этом смысл? Феликс подаёт голос впервые за много-много часов, и звучит он, как минимум, супер ужасно. Джисон сочувственно кривится, и наглаживает через одеяло. - Ну как же «какой»? Ликс, зайка, смысл в том, чтобы быть красивым. Что-то немного изменить. Отвлечься. - Нет никакого смысла. Я ему совсем не нужен… а мне без него никак. Никак, и всё. Не могу. Джисону отчаянно хочется придушить какого-нибудь учителя, по возможности – практиканта, и, как это ни поразительно – вовсе не с юрфака. А вот с филфака – вполне подойдёт. Как можно быть таким идиотом идиотским, как можно не растаять от крошечки Феликса, такого хорошего, такого красивенького, такого нежного?! Импотент, что ли, этот Бан Чан?.. Или попросту кретин. Очень тупой кретин. - Ну малыш, если ты будешь лежать и плакать в запертой комнате, он точно… - Он сказал мне «нет». И чтобы я больше не приходил. Он меня прогнал, а значит, я ему совсем не нравлюсь, ни капельки. Джисон как-то не находится, что ответить на всё это, потому что, кажется, Феликс максимально близок к истине. Безусловно, любой может ошибиться, но Джисон согласился бы свой единственный раз ошибиться даже насчёт собственного любовника, разочароваться и остаться в одиночестве, чем кормить крошечку Феликса дурацкими и провальными надеждами. Феликс впервые в жизни испытывает чувство искренней, звенящей, кристально чистой ненависти. холодной и непробиваемой, как природный алмаз, как речной лёд в середине зимы, под которым напружиненная чёрная вода и дохлые рыбы. Он ненавидит очень тщательно и кропотливо. Ненавидит свои отвратительные волосы, делающие его похожим на анимешку. Свои глупые, как у телёнка, глаза, такие чёрные, что кажутся совершенно пустыми и пластмассовыми. Свои проклятые веснушки, которые он, почему-то, перестал выбеливать, когда познакомился с учителем Баном. Свои губы, какие-то непропорциональные и капризные – такие, правда что, только и кусать, а не нежничать. Конечно же, это - только начало списка, долгого и максимально подробного, в котором есть всё: кривые пальцы, уродский пугающий голос, узловатые коленки и отвратительно кривые ноги; скверный характер, непроглядная тупость, и слёзы эти бесконечные! Что и говорить о смехотворных увлечениях, могущих только опозорить и убедить в фатальном отсутствии какого-либо серого вещества в голове. Феликс ненавидит себя за то, что плакса, и от этого плачет ещё больше. Всё это грозит затянуться даже не замкнутым кругом, а петлёй на шее. Феликсу ужасно хочется сделать что-нибудь эдакое с собой. Отрезать волосы, оттереть до мяса светло-коричневые пятнышки со щёк и носа, поцарапаться как-нибудь ужасно больно, чтобы наказать. Самого себя наказать за то, что не смог приглянуться тому, кому и сердце его глупое не пришлось по нраву. Или просто сделать пару-тройку проколов на лице, закрасить глаза чёрным-чёрным (он умеет), и ходить таким вот агрессивным, пугать стариков и младших школьников. На этой мысли Феликс коротко смеётся, но вместе со смешком вырывается всхлип, потому что кроме всего вот этого ужаса – себя ещё ужасно жалко, такого маленького и беззащитного под неподъёмным прессом слишком тяжёлых чувств. - Ликс, пошли, поедим. Тебе надо есть, ты скоро в обморок упадёшь, а я и не замечу. Что мне делать с твоим телом тогда? - Не хочу. Я хочу к нему. И вот так – каждый раз. И в четвёртые сутки, и в пятые. Джисон немножечко сходит с ума, и готовится убивать голыми руками. Кого именно – Феликса, чтоб не мучился, или Бан Чана, чтоб не тупил – он понятия не имеет. Но чья-то кровь скоро прольётся, это точно. Поэтому вечером пятых суток ужасного страдания любимого друга Джисон выходит из их комнаты, тихонько притворив за собой дверь, и идёт по коридорам и этажам в поисках спасательного круга в чьём-нибудь лице. И находит, почти сразу. - Я, - говорит Джисон, и смотрит умоляюще, снизу вверх, этими вот своими кукольными, очаровательно чуть косящими к переносице глазами, - не справляюсь сам. У меня, - говорит, - что-то не получается совсем ничего. – Я, - говорит, - что есть, что нет меня, понимаешь? Мы с тобой, конечно, практически чужие друг другу, но ты, признаюсь тебе, моя последняя надежда. Хёнджин хмурит идеальные брови, и смотрит на едва (больше заочно) знакомого парня. Не то, чтобы он был против помочь кому-либо, но просто хотелось бы знать, что именно требуется сделать. - Ты о чём? Джисон тихо стонет от облегчения, потому что контакт с инопланетной расой (и попробуйте убедить его в том, что человек способен вытворять всякое со школьными юбочками, при этом, считая себя совершенно нормальным!), кажется, установлен. - О Феликсе. Хёнджин кивает, потому что слухи разлетаются ужасно быстро, к тому же, среди первокурсников, так что он примерно в курсе происходящего, разве что, кроме имени зазнобы. - Он всё время плачет и, наверное, скоро помрёт, - грустно-грустно говорит Джисон и растерянно пожимает плечами, мол, что же тут поделать. - Но я-то что могу? Мы вообще не так, чтобы очень хорошие друзья. Мягко говоря. - Ну вот мы – хорошие, мягко говоря. И что? Я его с ложки кормить пытаюсь, как котёночка слепого из пипетки, а он всё ревёт, ревёт, и крутит свою шарманку «хочу к нему» да «я ему не нужен». - А он правда не нужен? Инфа есть на этот счёт? - Да хрен его знает, - Джисон неуверенно качает головой и задумчиво шипит. – Я не знаю, обычно я в таких делах не ошибаюсь, например, про тебя с Бини всё понял, как только твою фотку увидел… а тут – не знаю. Так ошибиться страшно, что не рискну предположить. Хёнджин слушает очень внимательно, словно они сейчас разбирают билеты к экзамену, чтобы готовить по половине, а не всё скопом. А потом принимает какое-то решение в своей инопланетной голове, и кивает максимально серьёзно. - Окей, веди меня к нему. По пути Хёнджин звонит кому-то, точнее – кое-кому, и Джисон не выдерживает, прыскает в ладонь. Потому что: - Котик, меня не жди, я иду спасать одного хорошего человека… Будешь ныть – будешь спать в углу. Стоя. Да, я именно это и сказал… мы ужинаем вместе каждый божий день, дай мне увидеть хоть что-то, кроме тебя. Ой, напугал-напугал. А будешь угрожать, я выключу телефон и пойду спать к Сынмину… Вот, ну всё же можно решить мирно… Я тебя тоже, хороших снов, котик. - Смотрю, ты с ним строго. – Джисон смотрит с неподдельным уважением. – Мы с Бини довольно часто пересекаемся в студии, и я в курсе, что с ним не так-то легко. Хёнджин пожимает плечами, мол, не знаю, мне нормально. - Ну что, - Джисон кладёт ладонь на ручку своей двери, - доктор, вы готовы войти в палату? - Готов. Хёнджин то ли подыгрывает, то ли серьёзно, Джисон совершенно не может понять, но, кажется, он ничего. - Ну что, Клауд Страйф, - тихо говорит он, садится на край просто зверски измятой постели, и улыбается осторожно. – Как дела? Джисон глазам своим не верит, потому что Феликс моментально стягивает одеяло с головы, и хрипло выговаривает непривычным звучать голосом: - Я Сефирота играл, а не Клауда. - Привет, Сефирот. - Привет, Утэна. Джисон, конечно, ревнует, и сердится на себя за то, что сам не смог ничего, а этот вот пришёл, и какими-то двумя-тремя совершенно нормальному человеку не понятными словами – буквально поднял мёртвого со смертного одра. Но это лучше, чем никак вовсе, честное слово, Джисон рад. К тому же, есть возможность хотя бы ненадолго улизнуть к Мино… … в комнате которого обнаруживается несколько (читай – невменяемо) пьяный Бан Чан.