вверхтормашками

- Малыш, я немного занят, - виновато тянет Мино, как-то не очень уверенный, стоит ли студенту лицезреть учителя в столь непотребном виде. – Тут как бы кое-что произошло. Джисон, он сколько угодно храбрый парень, но когда он видит то, что видит, на него нападает несвойственная ему робость . - О… простите, Ли-сонсенним, я просто хотел спросить… но это не важно, я сам разберусь. Извините, пожалуйста. Мино выдыхает страдальческое «Чанни, я сейчас», и выталкивает Джисона за дверь, выскальзывая за ним. - Ты ничего не видел. - Конечно. Я ничего не видел, меня тут не было. Но… Всё плохо, да? - Не очень-то хорошо, - соглашается Мино и трёт лоб ладонью. – Ты извини, что я не уделю тебе сегодня времени. Как там Феликс? - Так же, - Джисон кивает на дверь в комнату учителя, - только трезвый. Мино кривится, но потом воровато озирается по сторонам, и коротко целует своего мальчика в губы. Потом быстро прощается и возвращается к своему горе-другу. - Я сделал ему очень больно, - в тысячный уже, наверное, раз, мямлит Чан, и сиротливо глядит в горлышко почти пустой бутылки соджу. – Никогда не думал, что люди умеют так болеть. Мино вздыхает, и пробует снова, тоже в тысячный раз: - Но ты же можешь всё исправить. Просто перестань страдать ерундой, накручивать себя и усложнять, и… - Я не могу, Мин, ты же знаешь, что я не могу. Вот ты – классный, ты смог. А я трушу. Понимаешь, я долбаный трус! - А страдает от этого ни в чём не повинный ребёнок. Много ли у тебя было удачных отношений, чтобы вот так разбрасываться шансом на них? - Не много, - куксится Чан, - вообще нисколько. Но я не могу. У него заживёт. Заживёт же? И смотрит с такой невероятной надеждой, что даже Мино выть охота. - Кто его знает, Чан. Кто его знает… Джисон порядком впечатляется увиденным. Если уж на чистоту, было куда легче и приятнее на учителя Бана сердиться, считать его малодушным болтуном, винить его во всех бедах… а он, оказывается, просто идиот. Вместо того, чтобы просто спасти это рыдающее какие сутки подряд создание, он там напивается с трагичным видом. На самом деле, их обоих ужасно жалко. Джисон прогуливается до магазина, по привычке покупая приличную порцию рамёна, и возвращается в свою комнату, гадая, что там происходит. Интересно, смог ли Хёнджин хоть как-то Феликса расшевелить. И застаёт он не менее сюрреалистичную и бредовую картину, чем увиденную недавно в кампусе для педагогов. А именно – сидящего посреди комнаты Феликса в ворохе картона, пенопласта и неподвластных человеческому пониманию тряпок – всего его косплейного барахла. Рядом с ним сидит Хёнджин, увлечённо рассматривающий всё это великолепие. В довершении всего, Феликс ревёт в три ручья, периодически утирая распухший нос рукавом, но стоически пытается рассказывать о деталях своих костюмов, как он их делал и как их к себе прилаживал. Хёнджин же уважительно кивает, не обращая на слёзы никакого внимания. - О, привет, - здоровается Хёнджин так, словно они тут тысячу лет живут втроём, и подобные ситуации случаются буквально каждую неделю. - Привет. Я рамён принёс. - Ликс? Ты будешь есть? Феликс кивает, и Джисон немножечко Хёнджина ненавидит. - Я, - всхлипывает он, смачно шмыгнув носом, - должен сделать костюм к фестивалю, который будет через пять дней. Джин поможет подать заявку, хотя я пропустил все сроки. - О, - тянет Джисон, - отлично. Тебе одну пачку варить? - Две, - хнычет Феликс, выуживая из цветной кучи огромный и весьма качественно сделанный меч с ещё более внушительной рукоятью. – Если его перекрасить, то может и подойти. Новый я не успею сделать. - Мы решили сделать парное дефиле, - доверительно сообщает Хёнджин совершенно обалдевшему от абсурда происходящего Джисону. - Только не пытайся мне объяснить, - просит он, наливая воду в кастрюлю. – Я ничерта в этом не понимаю. Я репер. - А, точно. Для Хёнджина, кажется, это объяснение более, чем достаточно, он пожимает плечом и углубляется в изучение своего телефона. потом он что-то показывает Феликсу, они щебечут на своём вверх-ногами-инопланетном, а Джисон гадает, в какой именно момент он уснул, раз видит такой странный сон. Этот Хёнджин – вообще нечто и чудо в перьях. Феликс послушно съедает две пачки рамёна, что для него всё равно непозволительно мало, но в заданных условиях – просто чудо. Джисон всё никак поверить не может, что всё это происходит на самом деле. - Я, - говорит Феликс, ни на секунду не прекращая лить слёзы, когда Хёнджин уходит, оставив комнату в полном хаосе, - хочу попросить тебя об одолжении. Наверное, это очень глупо, но я хочу это сделать. - Всё, что угодно, только скажи. Феликс кивает и опять утирается рукавом. - Я сейчас успокоюсь, и запишу аудиосообщение. Ты его не слушай только, но перешли своему Мино, чтобы он Кристоферу передал, хорошо? Джисон хмурится, но он уже пообещал, к тому же, хоть какая-то деятельность намного лучше рыданий. Феликс уходит в ванную с телефоном и книгой, долго там умывается, а потом записывает то самое сообщение. Джисон, конечно, всё слышит, и серьёзно задумывается о том, что классическая европейская поэзия – это не так уж и плохо. А потом он послушно пересылает сообщение своему парню, очень просит передать его Бан-сонсенниму, а Феликс принимается ждать, кусая кончики пальцев. Чего именно он ждёт, не знают, наверное, все четверо. Мино читает сообщение от своего мальчика, тихо дуреет от того, какие же все кругом дураки, а потом молча протягивает телефон Чану, и кивком головы велит читать. И слушать, безусловно. Был бы Чан трезв сейчас, он бы обязательно отказался, ну или, хотя бы, попросил наушники. Но он не трезв совершенно, поэтому он только нажимает крохотный треугольничек начала воспроизведения записи, и закрывает глаза. Голос у Феликса низкий и глухой, охрипший, словно его обладатель очень долго молчал и очень долго плакал. И, конечно же, Шекспир. Конечно, в оригинале (хоть и с диким акцентом). Чан ненавидит его в эти мгновения, но, кажется, иными словами до него невозможно было бы достучаться столь эффективно. «Как тот актёр, который, оробев, Теряет нить давно знакомой роли, Как тот безумец, что впадая в гнев, В избытке сил теряет силу воли – Так я молчу, не зная, что сказать, Не оттого, что сердце охладело. Нет, на мои уста кладёт печать Моя любовь, которой нет предела. Так пусть же книга говорит с тобой. Пускай она, безмолвный мой ходатай, Идёт к тебе с признаньем и мольбой И справедливой требует расплаты. Прочтёшь ли ты слова любви немой? Услышишь ли глазами голос мой?» Мино осторожно забирает телефон (он отдалённо понял только общий смысл, но ему хватило и этого), и пишет Джисону «он ревёт, как малолетний идиот. Сидит, и ревёт. Понятия не имею, что с этим делать». Джисон мудро решает Феликсу этого не передавать. - Глупо получилось, - тихо говорит последний, словно бы и сам не замечая, что слёзы кончились. Впрочем, надолго ли? – Я просто хочу ему всё объяснить. Он мне даже шанса не дал всё рассказать, что я чувствую. - А что ты чувствуешь? Феликс вскидывает на лучшего друга слишком красноречивый, слишком отчаянный взгляд. И улыбается вдруг, так пронзительно, словно уже святой, словно уже на небесах. - Любовь. Огромную, как сто тысяч вселенных, любовь. Пусть я ему совсем не нужен, но я не могу тащить это чувство один. Мне со своим сердцем слишком плохо, Джисони. Я так от него устал.