только руку протяни

      Арсений приплыл, доплыл, утонул. Захлебнулся солёными водами в бермудском треугольнике, на острых пиках которого балансировали он, Ксюша и их связь. С неба Питера, кружась, падали вниз снежинки, и Попов почти что принимал их как метафору всей своей жизни — падать, чтобы бесследно растаять в луже других таких же неудачливых. Первые два дня Арс жил на работе: модный кожаный диван ни капли не подходил для комфортного сна, отчёты и договора — на роль одеяла, а его помощница — не Ксюша, даже не близко. И этот факт вроде бы радовал. Попов ощущал себя наркоманом — без Ржевской началась ломка, а он всё храбрился и глотал таблетки от головной боли. Но образ Ксении оттуда ни таблетками, ни топором не выведешь, не высечешь. У Арса была квартира — обычная двушка, затерявшаяся в типичной питерской парадной. Он водил туда девушек, срывал с них одежду и обнажал их тела вместе с душой, хотя последнее — ни разу не было «приятным бонусом». Лишь дополнительной головной болью, которая, к слову, была намного слаще, чем та, что пронзала черепную коробку Арсения вдали от Ксюши. Он не трусил. Поджилки не тряслись, сообщения не стирались, а звонки не обрывались, не дождавшись и первого гудка — Арс просто притормозил. Как это сделала Ксюша, оставив его на кухне с роковым признанием на устах. Вряд ли она понимала, к чему приведёт молчание, но, судя по тому, что никаких новостей от неё не было — она неплохо устроилась. Арсений медленно убивал себя мыслью, что Ржевской и с ним, и без него — нормально. Иммунитет Арса всегда отлично справлялся с простудой, но на вирус по имении Ксения реагировал наоборот — обращал здоровое состояние Попова в минус. — Блять, Попов, ты там в своей берлоге уже пятый день безвылазно сидишь, — надрывался Серёжа, сжимая трубку побелевшими пальцами. — Я сегодня снова приеду и только попробуй не открыть — я доебусь до всех соседей, что они выломают эту херову дверь без моей помощи! — Серый, — тихий голос, будто бы и не принадлежал другу Матвиенко, отчего у того что-то ёкнуло в районе сердца. Кажется, само сердце. Ебучий Попов с его проблемами заставлял Серёжу и самого превращаться в ноющего придурка, — не надо. Пожалуйста, не приезжай и займись делом — у нас в среду намечена встреча с представителем Китая. Не хочу, чтобы было как в прошлый раз. — Вот только не надо переводить стрелки на меня. Подумаешь, название компании забыл — оно там было какое-то хитровымахнутое, язык сломаешь. То, что ты прошёл курс китайского языка на втором курсе, не делает из тебя лингвиста высшей категории! — Серёжа разговаривал на таких повышенных тонах, что ребята из отдела уже не скрывали своих косых взглядов и перешёптываний. Шикнув на бездельников, Матвиенко вышел на небольшой балкончик и вздохнул. — Арс, давай по-взрослому. Тебе точно не нужна компания? Я бы приехал, пивка бы врезали, телек посмотрели бы. Меня беспокоит твоё состояние — это нихера не нормально. — Что это? — Твои пиздострадания! — Прекрати орать. Я в порядке. В относительном. — Вот это «относительно» меня и пугает. Не хочешь просто поговорить с этой Ржевской? Это всем бы упростило задачу… — Нет, — стальной тон Арсения заставил Серёжу нахмуриться, — я никого заставлять разговаривать со мной не собираюсь и ты даже не думай. Если ей хорошо без меня — отлично, значит, перебешусь и всё окей будет. — Ты сейчас говоришь, как твоя сестра на выпускном, когда её бросил тот парнишка — самая настоящая истеричка. «Ой, ей хорошо без меня, я не буду за ней бегать, ой, я же такой гордый», — передразнил Матвиенко, вслушиваясь в тяжёлое сопение друга. — Ты мужик или кто? — Я сделал первый, второй и хер знает какой шаги. Не думаешь, что отсутствие инициативы со стороны Ксюши означает вполне конкретный факт: ей на меня плевать. Или до неё просто долго доходит. Похер. Я переживу. — Арс… — Серёг, я не хочу, — Попов втянул спёртый воздух, вновь вспомнив, что забыл открыть окна и проветрить помещение, — не хочу думать за двоих. Ей двадцать, а не пятнадцать, чтобы она была не в состоянии отвечать за свои слова, а точнее — за их отсутствие. Соулмейты — это нихера не панацея, связь поддерживается двумя, понимаешь, а всё остальное — просто самобичевание. Ты думаешь, я избегал любых серьёзных отношений, чтобы сейчас, ощутив готовность к ним, быть какой-то собачкой на привязи только из-за каких-то буковок? Я не могу и не хочу. Серёжа хотел бы сказать «я понимаю тебя, друг», но то было лишь отчасти — он и представить себе не мог, как крючило Арса на холодной постели, как его мучила осязаемая пустота внутри и невозможная, всепоглощающая гордость — да, это была она, чёрт возьми. Это она вынуждала Попова поджимать губы каждый раз, когда рука тянулась к телефону — у него даже не было номера Ксюши, но при желании контакт давно был бы у него в кармане. И в словах Матвиенко была своя логика, которую Арсению отрицать было невозможно — всё же он был в здравом уме. Пока. — Паш, это пиздец, — у Серёжи словарный запас как-то резко сокращался при разговорах с Добровольским, но красноречивее — некуда. — Говори имя. — Серый, не лезь в это. — Паша, он там помирает! Я вообще не уверен, ест ли он там вообще в своей арс-пещере! А ты защищаешь эту сучку мелкую? — Поверь, ей сейчас не легче… Не выдержав, Сергей сбросил вызов и буквально вылетел из здания с твёрдым намерением — покончить с этим кошмаром. А эту неделю по-другому назвать было нельзя.

***

      Арс пропал, забрав всякую надежду на разговор, и первые три дня Ксюша не спала по ночам, карауля и думая, что ночью Попов наверняка возвращается, а уходит рано-рано утром. Нихера подобного. После универа Ржевская не могла себя заставить вернуться в квартиру на двадцать шестом этаже, где у неё не было никакой уверенности, что она, в конце концов, не прыгнет. Так её ломало. Арс не просто ушёл, он ушёл из-за неё. Из-за её трусости, дурости, слабости. Вначале Ксюша жалела себя, покрывая «блядского Арсения» последними матами и яростно вгрызаясь в засохшую котлету из холодильника. Рыдала злыми слезами и била кулаками по диванным подушкам, представляя идеальное лицо Попова, а затем засыпала на этом же диване, подтянув коленки к груди и вдыхая еле уловимый запах мужчины. С Сашей такого не было. Саша — штиль, Арс — шторм, сносящий все баррикады в душе Ксюши. Потом Ржевская перестала есть. Когда это заметил Антон, он вначале покрыл её тем же трёхэтажным матом, что Ксю — Арсения, а затем буквально впихивал ей кусок за куском в расслабленные губы. Пока девушка блевала в туалете общаги, Шаст скуривал пятую за день час сигарету и не находил себе места. — Дим, что, блять, делать? — А что делать? Пока она не поговорит со своим соулом — будет только хуже. — Да это же сумасшествие! — А ты думал, соулмейты — это розовые сопли, радуга, жопа слипнись? Соулы — это борьба, Шаст, и у всех она разная. — Что-то я не припомню, чтобы тебя от Катьки так хероёбило. — Потому что мы с Катей умные, — спокойно ответил Позов, не отрываясь от учебника по анатомии. — До нас быстрее дошло. — Что дошло? — Бля, Шастун, у тебя запоздалый период почемучки?! До нас дошло, что-либо мы вместе — либо никак. Звучит как в тупых девчачьих мелодрамах, но, к сожалению или к счастью, такова судьба тех, кто одарён родственной душой. Слова Димки прочно отпечатались в сознании Антона, да толку-то — Ксю хирела на глазах, отказывалась возвращаться «на долбанный двадцать шестой этаж» и перекантовывалась в комнате Шаста и Поза. — Вам надо поговорить. — Я знаю, — то ли шёпотом, то ли у неё просто не было сил сказать громче ответила Ржевская. — Только у меня нет его номера, а отцу звонить не хочу — он же и меня, и Арса задолбает своими расспросами. Я не знаю, где он работает. Я заходила в его любимое кафе пару раз на завтрак-обед-ужин, но его там нет. Его нигде нет, — Ксюша устало прикрыла глаза. — Я тебе салат принёс из столовки. — Я не хочу есть. — Я не спрашивал. — Шаст, меня тошнит от одного вида еды, — захныкала Ржевская и покрепче обняла себя за плечи. Антон заметил, что подруга часто вздрагивает — даже под двумя одеялами, хотя в общежитии топили как не в себя. Конечно же, это был дурной знак. Впрочем, как и вся ситуация в целом. — Ты его любишь? Ксюша удивлённо обернулась на друга, а, поняв смысл вопроса, загадочно усмехнулась. — Я его чувствую. Как он сомневался, какую боль я ему причинила. И я знаю, что во всём этом дерьме есть лишь моя вина, потому что Арс, он… он не сбежал, когда мог. Понимаешь, ведь я свалилась ему как снег на голову — абсолютно чужая, с многочисленными тараканами, а он… просто взял и выслушал меня, сказал то, что было нужно. А, когда понял, что мы родственные, — дал мне выбор. Посчитал меня достаточно взрослой для принятия решения, а я голову в песок засунула и сижу тут, продолжаю доставлять проблемы окружающим. — Ты не доставляешь проблем. — Шаст, я — одна сплошная ходячая катастрофа. Я вчера на тренировке грохнулась в обморок, всех перепугав — только вышла на работу, а уже не справляюсь. Это сводит с ума, но самое забавное — я принимаю это как месть судьбы за Арсения. — Ты… что?! Да вся эта мыльная опера не стоит твоих страданий! И его страданий — тоже! Блять, я не вывожу, Ржевская, ты такая конченная! — Не спорю. Шастун никогда даже не слышал, что подруга говорила — таким тихим стал её голос. От слабости во всём теле у неё едва получалось ртом ворочать — у Антона сердце кровью обливалось. Он громко вздохнул и присел на кровать рядом с Ксюшей, притянув её за плечи ближе к себе. Та покорно опустила тяжёлую от мыслей голову на грудь Антона и шмыгнула носом — она не плакала, а подхваченные сопли из-за вечно сырых ботинок не давали о себе забыть. — Мы справимся, — вымолвил Шастун, пытаясь передать девушке хоть каплю своей уверенности, и оставил короткий поцелуй в макушку. — Слышишь? Ты получишь своё «долго и счастливо», окей? — Я всё проебала, Шаст… — а голос-то дрожал. — Нихера ты не проебала, Ксю, — грозно отрезал Антон, чуть сжав плечо подруги. — Всё ещё впереди. Как потеряешь — так вернёшь. Ты что, собираешься отпустить этого Арсения? От которого все девчонки текут? Он тебе судьбой предназначен. Не то что твои Лёши и Саши — долбоёбы херовы. — А если Арс уже забыл меня? Может, вернулся в квартиру и живёт точно так же, как и до меня? Мысль о том, что у Арсения, скорее всего возможно, всё вернулось на круги своя, когда Ксюша больше никогда не будет жить как прежде — разъедала похуже кислоты. — Ты сказала, что чувствуешь его, — Шастун помолчал. — Как он? — Я не… я не совсем уверена, — пожала плечиком Ксю. — Но мне кажется, что половина из того, что выворачивает меня, — это состояние Арса. Ксюша заснула через час, утомлённая бессмысленным трёпом друга о курьёзных случаях с его группой на зачётах, а Шастун не мог сомкнуть глаз. Уже и Димка вернулся в комнату, а его сосед продолжал обнимать Ржевскую и тупо пялить в стену. Встретившись взглядом с Позовым, Антон немо поинтересовался: «Что думаешь?», на что Дима только осторожно пожал плечами — хотел бы он верить, что все соулмейты рано или поздно обретают свой счастливый конец. Но он, как никак, был будущим врачом и на практике сталкивался с историями, которые Антону лучше не слышать. Да и никому лучше бы с таким не сталкиваться. Ксюша Диме нравилась как забавная девчонка, смешная и очаровательная, так что он искренне желал ей счастья с этим её Арсением. Но как бы вся эта драма не затянулась… А драма, наконец, достигла своего апогея. На следующий день Антон и Ксюша, коротающие большую перемену в столовой, хотя никто из них ни черта есть не собирался, услышали со стороны входа громкий топот, который приближался в их сторону. Они одновременно вскинули головы и увидели сильно разозлённого армянина с запоминающейся причёской — он метнул такой взгляд на Ксению, что ей захотелось по-детски спрятаться под стол и обнять коленки Антона. Хотя защиты хотелось от совсем другого человека, которого она сама и ранила. — Ты — Ржевская Ксения Владимировна? — ядовито выплюнул незнакомец, явно не ожидая ответа на свой вопрос. — И как тебе тут жрётся, а, пока Арс там губит себя?! Каково тебе тут живётся, сука ты бездушная?! Уже нового хахаля себе нашла? На этих словах Шастун, отошедший от шока, резко поднялся со своего места и навис над мужчиной: — Ты вообще кто, блять, такой? Ничего не попутал, хвостатый? — Я Серёга, лучший друг Арсения, если кто-то здесь вообще помнит такого, — Матвиенко смело заглядывал в глаза Шаста, вздёрнув подбородок. — И твоя подружка — стерва. — Ещё одно слово в её сторону, Серёга, я тебя по этой стенке размажу… — Ну-ка, рыцарь, чё ты там можешь, — армянин закатал рукава своей толстовки, и только тут Ксюша осознала — будет драка. Будет, если она, чёрт возьми, не прекратит молчать. — Стойте! — собрав в кулак все силы, выкрикнула она. — Прекратите. Антон, отойди от него. Он ко мне пришёл. — Да я ни к кому не пришёл, — презрительно скривился Серёжа. — Правда, очень хотел тебя увидеть — ну, хоть бледность на лице изобразила, а то было бы совсем неприлично. — Серёжа, — Ксюша спиной ощущала готовность Шастуна броситься на мужчину, — ты знаешь, где находится Арс? Нам нужно… нужно поговорить. — Да ну, блять? Поняла только сейчас? Совесть взыграла? — Завали лицо, хвостатый! — рявкнул Антон, загораживая собой совсем никакую Ксюшу. Со вчерашнего вечера у неё разыгрались головные боли, а тут ещё и этот базарный армянин. — Ты что, не видишь, что она тут тоже не цветёт и пахнет, как и твой дружок?! Говори адрес, пока у тебя ещё все зубы на месте! — А кто меня их лишит? Ты что ли, дрыщ?! Антон уже рыпнулся вперёд, как столовую сотряс возглас Павла Алексеевича: — Что тут происходит?! Добровольский размашистым шагом подошёл к двум молодым людям и кинул сочувствующий взгляд на осевшую на стул Ржевскую, кусающую губы от головокружения. Она ещё никогда не чувствовала себя такой слабой и беспомощной, а страх за Шастуна, который мог наломать дров, и вовсе парализовал её. Одними губами Ксю поблагодарила преподавателя за вмешательство. — Ко мне в кабинет. Быстро. — Паш. — Павел Алексеевич. — Я повторять не буду, — бросил преподаватель и аккуратно перехватил Ксюшу за талию, поднимая её на ноги. Синяки под глазами Ржевской заставили даже Серёжу поёжиться, за что Антон одарил его взглядом, полным злости, и молча направился за Добровольским. Матвиенко нехотя поплёлся следом.