Брошено семя в землю

Андрей умылся холодной, пахнущей хлоркой водой, потёр щёку. На кухне бубнило радио радостными голосами ведущих. Утренние розыгрыши, гороскопы и разгон пробок вперемешку с новостями. Колется, побриться бы. Ночью ничего не снилось. Как в чёрной смоле. Сон склеил его крылья, утащил под воду и выплюнул на поверхность вместе с солнцем. Он достал бритвенный станок, спрятанный за сдавленные тюбики с пастой, растрёпанные зубные щётки — выкинуть, что ли? Раньше Лариса размазывала ими пахучую аммиачную краску ржавого цвета, заматывала голову чёрным мусорным пакетом и ходила по кухне, подпевая радио. Андрею нравилось. Ну, не как она поёт, а тому, что она есть, живая, тёплая, и волосы у неё потом пахли чем-то синтетическим до следующей помывки. Провёл большим пальцем по лезвию. Сойдёт пока. А потом Ларисе надоело, что она в доме есть, а его всё время нет, и её тоже не стало. Андрей вытащил из-за стеклянной дверцы миску с помазком, гель для бритья, размазал по щекам. Напугал отражение вытащенным языком. Отражение, подумав, сделало глаза на выкате. И едва не выронил бритву — телефон зазвонил резко, напористо, словно он был рядом, в шаге от него, а не в комнате через коридор. Андрей подошёл ближе. Номер был незнаком, и ему не хотелось поднимать трубку. Телефон замолк, упрямо начал скучную, в две сигнальные ноты, мелодию снова. Андрей глупо держал на весу руки, вымазанные синим, начавшим пенится в белое, гелем, снова посмотрел на телефон. Цифры начали расти, разрастаться на экране, стали выпуклыми, будто пытались выбраться наружу, и вдруг треснули, прорвались перезрелым плодом, и из лопнувшего номера потекла синтетическая жижа. Андрей отшатнулся, захлопнул экран рукой, загородил от себя, гель стёк вниз и между пальцев, как сорная трава великана, полезли ростки. Телефон звонил не переставая. Андрей рывком сел, не успев толком проснуться. Как из-под воды вынырнул, путаясь в отголосках кошмара, словно в озерной тине. — Да, слушаю, — голос хрипел. Он откашлялся. Спину холодило от липкого пота. — Дрон, ты? Здорово, — на фоне голоса грохотал отбойный молоток, кто-то громко орал, перекрикивая его. — Я, — молоток отдавал в затылок спазмами. За мешаниной в голове и пульсирующей болью, он не сразу узнал бывшего мужа сестры. — Ты давно у Олеськи был? Трубку второй день, стерва, не берет. — Снова не платишь? — Андрей пошарил рукой по тумбочке, под подушкой. Наткнулся на скомканный носок и вспомнил, что опять забыл купить ингалятор. Воздуха не хватало. — Да ну её, — уныло протянул он. — Ты бы это, позвонил ей. А то у нас опасно стало. Андрея обожгло, как бывает, когда опускаешь ноги в слишком горячую воду. Сначала кажется, что она ледяная, и только понимаешь — нет, кипяток. Или от жидкого азота: пар и волдыри. Его сны, жуткие и чудовищно реальные, встали перед глазами. Андрей сглотнул, с трудом проталкивая слюну. — Да, я наберу. Сбросил вызов, не дожидаясь ответа. Набрал по памяти номер сестры. Телефон отвечал гудками, пока не сорвался в «абонент не доступен или…». По местным новостям кругами и с субтитрами крутили ролики о пропавших, о «полиция предпринимает все возможные действия для…» и «призывает граждан быть бдительными». Он заполошно отбросил одеяло, вскочил на пол, онемевшую после сна ногу неприятно закололо. Натянул джинсы, похлопал по карманам — ключи от квартиры, машины, удостоверение. Надел футболку, открыл шкаф: на полке комом лежала красная флисовая толстовка. В груди холодной, ядовитой гадюкой ворочался страх. Андрей сбежал по лестнице, через двор, хлопнул дверцей машины. Мотор взревел и заглох. Андрей выматерился. Закрыл глаза, раз, два, повернул ключ снова. Реношка недовольно заворчала. Давай, хорошая, давай. Он вывернул из двора, глухо подпрыгнул на яме, застрял на светофоре, нетерпеливо барабаня по оплётке руля. Рванул на жёлтый. Бросил машину у подъезда— объедут, дорог много, — ткнул в провалившиеся кнопки кодового замка, перепрыгивая через ступеньки поднялся на пятый этаж и с силой вдавил кнопку звонка. Было слышно, как разлилась кукушкой трель по ту сторону двери. Андрей прислушался, забарабанил кулаком, подёргал на себя. Прикинул, как выбить замок, и дверь неожиданно распахнулась. На пороге стояла Олеська, обычная, живая, в халате, взъерошенная и с наушниками на шее. — Чего ломишься? А если бы Колька спал? Андрей отодвинул её с порога, вошёл внутрь, ошалевший и не отошедший то ли от испуга, то ли от утреннего сна. — А где он? — хрипло спросил Андрей. — Колька где? — В санатории. Ты чего? Я же говорила. Андрей с размаха сел на диван, потёр лицо ладонями. На горящем экране монитора беззвучно открывал рот сухой старик, весь в чёрном и почему-то чёрной юбке. Рядом стоял ноутбук с открытым вордовским файлом. — Твой муж-объелся груш обзвонился, меня на уши поднял. И вообще… Опасно как-то, ты бы поосторожнее. Олеська хмыкнула и села напротив, на крутящийся компьютерный стул. — Не боись, я третий день безвылазно в переводах. К нам один лектор приехал, интересный такой. Кандидат наук, кстати, изучает ритуалы и оккультные практики. Это чтобы ты знал, некоторые зарабатывают деньги на том, что твой Бояныч задарма вещает. Олеська повернулась к компьютеру, и Андрей услышал незнакомую речь. — Он рассказывает о том, — перевела Олеська, тоже глядя на экран, на старика в юбке, — что раз в три десятилетия в город приезжает не то мужчина, не то женщина, селится в самом чёрном доме, заказывает себе чёрную кровать, чёрное пальто… — И ест чёрных людей, — мрачно добавил Андрей. — Почти. Усыпляет и забирает в свой дом. Андрей встретился с ней взглядом. Если бы всё было так просто — отыщи чёрный дом, влезь в чёрное окно и получишь преступника прямо в белые руки. — Погоди, ты говоришь, этот лектор, он сейчас здесь? — мелькнула смутная, едва узнаваемая догадка, идея, Андрей попробовал её ухватить, пойти по следу. — Он по-русски говорит вообще? — Конечно. Это лекция для поляков была. А Павел Аркадьевич до октября будет, — Олеська уже что-то печатала. — Можешь меня с ним свести? Ночь разбивали на два дежурства. Город стоял на ушах, боясь за свою безопасность и злясь на бессилие власти. Новостные ленты разжигали панику и недовольство. — Вот скажи, —Леший отбросил телефон и развернулся всем корпусом к Андрею на заднем сиденье. В машине пахло кожей, потом, жареным фастфудом и кофе: всем тем, что характерно для мест, где едят, пьют, спят и почти живут. Рядом валялось сложенное в несколько раз клетчатое одеяло и маленькая подушка. — Вот скажи, — повторил Леший, проводив взглядом кого-то за окном. — Чего они все хотят? Чтобы мы покаялись и поувольнялись? Так это запросто. Хоть сейчас. Андрей хмыкнул. Леший-то да, этому давно дорогу из жёлтого кирпича к любому боссу проложены. За связи с криминальной общественностью. — Мне интересно, кто-то думает о том, сколько погибают на дорогах? Тонут по пьяни, падают, кошмарят друг друга за бабу, бутылку, и, как её, философскую интепрп… интерпретацию Кафки. — Вор должен сидеть, — Андрей зевнул в кулак, широко раскрыл глаза, взбадриваясь. — А убийца тем более. — Да кто бы спорил, —Леший пожал плечами, побарабанил пальцами по спинке сидения. — Что, пойдём? Витя нам морские сигналы подаёт. Витя махал на другой стороне улицы, зазывая к себе. Андрей быстро посмотрел налево — направо, перебежал перед машиной. Леший на ходу закурил, прикрываясь сгорбленной спиной от ветра. Концы шарфа из гладкой, тонкой шерсти мотылялись, задевая боковое зеркало пыльной Витиной тачки. — Вас только в разведку брать, — бросил Витя. Дёрнул ручку двери, пискнул сигнализацией. — За километр видно, здравствуйте, у нас гости. Улики сразу выносить или после хлеба и соли. — А мы, Витенька, и не по этой частью. Мы больше по лампой в лицо и железным кулаком по столу. Ловить это ваше, некабинетное. Витя выругался под нос. Андрей молча шёл рядом. Вите тоже вставили по первое число за неоперативную работу опергруппы. Добавили людей из соседнего района, и теперь все путались друг у друга под ногами и в противоречивых приказах начальства. Под курткой завибрировало. Некстати вспомнился телефон, взрывающийся сгнившей синтетической жижей. Он пересилил себя, достал трубку, нажал на вызов. — Дуй в отдел, у нас явка с повинной.