Back in Black: собрание сочинений

Начиналось всё прекрасно. Большая семья, дружная. Денег достаточно; не миллионы, но на сведение концов с концами и многочисленные маленькие (а иногда и не очень маленькие) приятности и «хотелки» всегда хватало. Отец был психологом, мама — учителем химии, что обещало мне, брату и сестре медицинское образование. Учитывая, что психологом мой отец был весьма успешным и, что самое главное, знающим своё дело, именно в этой сфере образование мы и получили. Я — стоматолог, сестра Катька — терапевт, а брат Стёпа — хирург. Ничего особо примечательного в моей жизни не происходило почти с самого её начала. Я всегда хорошо, почти отлично учился, с однокашниками и одногруппниками сходился. Как и положено любому подростку и юноше, в своё время перепробовал всё, что считается «пагубными удовольствиями», но мне повезло не впасть в зависимость. Зато поесть я любил, это да. Никогда меня нельзя было назвать тучным или жирным, но всегда было заметно, что к еде я неравнодушен. По очереди мы оставили родной Екатеринбург, чтобы выучиться и начать практику. Я, как старший и первый отправившийся в «большой мир», первым снял квартиру, раньше всех закончил учиться и нашёл работу в хорошей сети поликлиник и стоматологий. По горячим следам за мной последовала Катька, а потом и Стёпа, по старой памяти снимавшие ту самую квартиру, в которой когда-то обитал я. Всё было ровно и прилично. В моей жизни даже появилась девушка, я хорошо зарабатывал, начал копить на квартиру и окончательно освоился на своём месте стоматолога в хорошей питерской стоматологии. Много читал — сейчас это называется самообразованием, — равно полюбил научпоп и позже ставшие «золотой классикой» фэнтези. Но тут случилось это — перелом, какой всегда бывает в любых историях, написанных или не написанных. Умер отец. Дорогие, как это принято, похороны, горе. Мать ушла быстро, как затухающая свечка. Не самая благодарная и явно не способствующая сохранению здоровой нервной системы работа, мизерная зарплата… Она всегда была эмоциональной и даже нервной. Уход мужа и кормильца её подкосил, и никакие старания нас, трёх медиков, не могли её переубедить, что смысл жить не исчез. Через полгода, за которые мы все успели переехать в родной Екатеринбург, я, Катька и Стёпа хоронили уже её. После этого Катьке повезло: её наконец взяли в дорогую больницу, порог которой долго и упорно ею обивался. Больница была в Англии, поэтому туда моя сестра и укатила. Довольно скоро мы со Стёпой получили приглашение на свадьбу, а потом и на новоселье. Саймон — Катькин жених — был впечатлён успехами Стёпы на поприще хирургии и пообещал замолвить за него словечко в больнице, где работал сам, и скоро Стёпа тоже обосновался в Британии. Стоматолог в той больнице не требовался, да и знакомых из стоматологий у Саймона не имелось. Дома меня ждала девушка, Наташа. Автомобиль я так и не купил, полюбил метро. Зато обзавёлся квартирой в Питере и успехом на работе. С Наташей мы вскоре после моего возвращения из Англии разругались по совсем уж непритязательной причине. После этого любовь всей жизни я больше не искал: не хватало времени. Не успел и оглянуться, как мне уже перевалило за тридцать. Съездил в гости к брату с сестрой, посетил Финляндию и Швецию — разнообразил жизнь. И снова за работу, чтобы совсем в ней пропасть и не думать, не думать… Моими пациентами часто становились дети и почти все они были болтливыми созданиями, которые мешали делать мне свою работу. Нередко попадались стеснительные и капельку заторможенные экземпляры. Были и такие, что при первом визуальном контакте становилось понятно, что перед тобой чемпион по умственной деятельности даже среди ребят постарше. Часто, чтобы заставить ребёнка выдержать не самую приятную процедуру удаления плобмы или анестезию, я включал на телевизоре мультики. Обычно это помогало, а если нет, то начинал общаться с напарником — часто это заставляло помолчать и самых непоседливых индивидов. На моё сорокалетие случилось сокращение штатов. По неудаче, очевидно, спускаемой мне прямиком с небес, я успешно попал под раздачу. Деньги у меня были, но не сказать, чтобы очень много. Поэтому, не найдя свободных вакансий в Питере, я поразмыслил и решился на кардинальную перемену в жизни: переехать в Екатеринбург, в родительскую квартиру, а своё обиталище в северной столице сдавать в аренду. Благополучно найдя желающих, через две недели я окончательно осел в родном городе. Работу по специальности я нашёл, а маленькая зарплата компенсировалась ежемесячными поступлениями от арендаторов. Рефлексия по прошлой теперь жизни внезапно закончилась. Сознание затопил непроглядный мрак, будто кто-то вдруг выключил фонарик в очень тёмной пещере. Стоило мне чуть приподнять руку, как я наткнулся на что-то плотное. Секунды напряжённого ожидания ничего не принесли: никакой реакции не последовало. Тяжело дыша от нехватки кислорода, которую часто ощущаешь в полной темноте, я принялся ощупывать препятствие, на которое наткнулся. Полуминуты мне хватило, чтобы найти пятёрку пальцев на голой руке, подняться по ней вверх, к плечу, и нащупать щекотные волосы. Никакой реакции не было и после того, как я ткнул коленкой в чей-то бок и пальцами зажал кому-то нос. Я попытался крикнуть, но сколько ни напрягал глотку и не разевал рот, из груди не вырвалось ни звука. Вокруг меня было множество людей, бесшумных и обездвиженных. Я попытался найти стену пещеры и стал пробивать себе путь сквозь эту толпу. Безразличные мягкие руки, висящие вдоль тел, колыхались мне вслед, когда я случайно или намеренно отодвигал их со своего пути. Я ощущал себя слепым кротом, запертым под душным слоем земли. Только в отличие от крота, который в состоянии понять, куда он ползёт, я не знал ни направления, ни времени. Мне казалось, что я иду уже несколько часов, а замерев перед очередным совершенно безразличным и безмолвным, как труп, человеком и оглянувшись назад, понимал, что не прошло и десяти минут. Стен у пещеры или склепа — помещения — в котором я оказался, похоже, не было вообще. Под ногами был холодный камень, где-то далеко звучало звонкое эхо стука капель воды, а впереди и позади меня были сотни, нет — тысячи тел каких-то людей, и все они стояли в темноте, в жуткой темноте, в которой всегда ощущаешь на себе чей-то пристальный взгляд. Я хотел продолжить свой путь, лишь бы не стоять вот так, не зная, кто и откуда за тобой следит. Лучше уж бежать и слышать стук крови в ушах, сбивать на ходу послушные и безвольные руки и позволить инстинктам надрываться в голове, а сердцу надсадно и остервенело отсчитывать будто бы последние удары. Но не успел я сделать и шага, как пол под моими ногами задрожал и накренился, собираясь перевернуться на все 180 градусов. Будто ловушка в гробнице фараона, каменная плита перевернулась, и я, задавленный тоннами мягких тел, полетел куда-то вниз. Вокруг было всё так же темно, только стремительно приближалось какое-то Дно, я замахал руками, попробовал перевернуться… … и больно упал на пол кабинета Ориона Блэка. Ни тел, отвратительных в своём мягком безволии. Ни каменной первобытной тьмы — лишь обычный деревянный паркет и нормальный человеческий кабинет. Только страх не отпускал меня. Я медленно встал, проклиная неуверенность и слабость мышц, и огляделся. Из-под дивана, на котором я спал, на меня глазела тьма. Заметив мой взгляд, она съёжилась, завертелась серебристыми вихрями, выбралась из своего укрытия, и передо мной появился он. Мой отец, успешный психолог. Он был в своей рабочей одежде, держал в руках планшет и карандаш и глядел на меня этим взглядом. Добродушный и располагающий к беседе, этот взгляд был лишь прикрытием. Я видел стиснутые зубы, складки у рта и напряжённые мышцы лба. Или хотел видеть, точно я не знаю. — Вы провели с ней много времени перед её уходом? — скорее констатировал факт, чем спрашивал он, буравя меня своими добрыми глазами. О, да. Я был первым, кто переехал на нашу старую квартиру, чтобы быть с ней. Ей нравилось, как у меня получался рис с маслом и вареньем. Мне пришлось занять старое раскладное кресло, чтобы быть с ней рядом и ночью. В том кресле даже можно почувствовать пружины — мы любили на нём прыгать, когда были маленькими. — Да! — сказал я. — Нет! Нет, я не знаю! — Вы пробовали считать часы? Дни? — спокойно, не теряя ни грамма доброжелательности, проговорил отец. Мне захотелось сдёрнуть с него его белый халат и затолкать ему в глотку, чтобы заставить замолчать. Он ушёл раньше! Как он может судить меня, будто его смерть не повлекла за собой её уход? Кабинет почившего Блэка перестал казаться островком рациональной реальности. Я тонул в мареве паники — сначала то был плод разгорячённого сознания, а потом появилось это. Хуже в сотню тысяч раз, ведь оно обмануло меня, как чёрт выскочив из табакерки. Я замер. Нормальная — нет, более того: рациональная — реальность?.. Добродушный взгляд отца сменился на обеспокоенный, когда я выхватил из кобуры палочку. Он успел открыть рот, но мне было плевать: — Риддикулус! Хлоп! И вместо мужчины в белом халате передо мной в груде тряпок сидит младенец. — Агу! — серьёзное выражение лица сменилось недоумевающим. Он явно не ожидал услышать от себя нечто столь мало содержащее. — Прости, малыш, я уже не таю от твоего «привет»! — выдавил я и рассмеялся. Этого хватило. Младенец скуксился и растаял в серебряном вихре. — Чёрт возьми, боггарт! — я вновь рассмеялся и схватился за голову. Волшебная палочка мешала, но мне было плевать. — Настоящий, мать его, боггарт! Боггарт… Мне нужен шоколад! Кричер!.. — Хозяин, Кричер здесь! Я обернулся. Домовик таращился на меня так, будто я кого-то убил. — Почему у хозяина Сириуса боггарт — какой-то маггл? — Я не хочу об этом говорить, Кричер. — твёрдо сказал я. Чёртов домовик всё видел! Но ладно, ничего. Всегда можно сочинить правдоподобную историю… — Лучше принеси мне шоколад, будь так добр. С лица Кричера не слезало удивлённое выражение ещё полчаса. На этом его эмоциональный диапазон был исчерпан, и уже через час домовик по своему обыкновению принялся что-то бормотать, только теперь с более благожелательным оттенком. Шоколад оказался с неприятной беловатой сыпью, и мне за глаза хватило одного этого вида. Поэтому я попросил Кричера приготовить хорошо получающуюся у него шарлотку, а сам отправился досыпать законные часы. На этот раз мне ничего не снилось. Просыпался я медленно и ещё долго нежился под тёплым, тяжёлым и таким надёжным одеялом. Кто-то там, где-то далеко, ищет сбежавшего преступника Сириуса Блэка и не подозревает, что этот сумасшедший маньяк и убийца лежит себе спокойно в кровати, и ему плевать с высокой колокольни на всяких придурков, вырядившихся в сыщики. Едва мозги немного прояснились после сна, мои мысли заняла страннейшая ситуация с думосбросом. Долгое время я старательно разъединял слипшиеся в моём сознании в один некрасивый комок метро, кошмар и боггарта. Когда мне это всё же удалось, я задумался. Думосброс показал мне совсем не то, что я в него сгружал и надеялся посмотреть. Не то чтобы я не мог оценить важности тех крох воспоминаний, которые мне подсунуло магическое устройство, но немного не на то я рассчитывал, засовывая в него голову. Я спросил себя: «Артефакт сломался?» Каким образом, собственно, в думосбросе оказалось это воспоминание про метро? И почему, если я вытащил это воспоминание из своей головы, я не знал, что оно там есть, в этой самой голове? В смысле, я не помнил, чтобы со мной происходили те события, которые увидел в думосбросе. Да даже если бы я содержал в своей голове это воспоминание, то оно точно не подпадает под ассоциации с Мародёрами, которые я твердил, и перетечь в думосброс не могло просто по определению. Вопрос: если с думосбросом всё в порядке, то сломался мой мозг? Заложен ли в увиденном мной кошмаре какой-то скрытый смысл? Если рассуждать логически, то да, ведь теперь я волшебник. Но под диваном, на котором я спал, сидел боггарт, и весь этот кошмарный сон был следствием его воздействия на мои мозги. Вопрос: вещий сон или не вещий? Ответ: поживём — увидим. Я потянулся, насладился хрустом позвонков и встал с кровати. Поттер мне ничего не писал, и я решил оставить крестника на время. До предполагаемого отъезда Мардж осталось чуть меньше четырёх дней, и я тешил себя надеждой, что теперь загруженный пищей для размышлений мальчишка не устроит своей тётушке отбытие раньше положенного каноном срока. О том, что я, возможно, слишком много времени потратил, просиживая штаны на Тисовой, я предпочитал не думать. Тем более, что домовик приготовил великолепно благоухающую яблоками шарлотку, и он очень обиделся бы, если бы я не отдал должное его труду. Какой бы вкусной ни была приготовленная магией шарлотка, я чувствовал что-то не то. То ли Кричер использовал какие-то другие дрожжи или сорт яблок, но я не мог наслаждаться пирогом так, как наслаждался им в детстве. Я старался не думать и об этом. В конце концов, новая реальность — новая шарлотка. Захотелось пить. Я вытащил из кобуры палочку и взмахнул ею на пробу. Дверцы шкафа открылись, а нужные мне чашка с блюдцем звякнули друг о друга, чуть приподнявшись, но остались внутри. Выверенному движению и чётко произнесённой формуле им было нечего противопоставить, и уже через несколько секунд они поплыли по воздуху, легонько звякая друг об друга. За ними последовали чайники с кипятком и заваркой, а также сахарница и ложка. Когда Кричер появился в кухне с характерным хлопком, я порадовался, что успел закончить свои эксперименты с «левиосой». Домовик отчитался об отправке письма, а я продолжил пить чай. — Что? — спросил я у Кричера, который продолжал на меня таращиться. Тот недоуменно моргнул и проскрипел: — Как хозяин себя чувствует после встречи с боггартом? — Вполне прилично, Кричер, — теперь недоумевать пришлось мне. — А почему ты спрашиваешь? — Хозяин пренебрёг шоколадом. Кричер не знает, как это повлияет на хозяина. — А что, могут быть последствия? — я занервничал. Вот ведь остолоп! Не зря, наверняка не зря в каноне было написано про шоколад! — Кричер не знает, — домовик, кажется, смутился. — После контакта с боггартом принято есть шоколад. Большего Кричеру не известно. — Думаю, ничего страшного. Я уже восстановил содержание сахара в крови этой чудеснейшей шарлоткой, так что через некоторое время должно выработаться нужное количество эндорфинов, чтобы нивелировать эффект от контакта с боггартом, — я отпил из кружки. Кричер опять смотрел на меня недоумевающим взглядом. — Кричер почти ничего не понял. Хочет ли хозяин, чтобы Кричер наказал себя? — Шарлотка, говорю, у тебя вкусная получилась, успокойся! После чая я решил прогуляться до библиотеки. До этого, чтобы не тратить время, я гонял за книгами Кричера, поэтому сейчас был в обители знаний впервые. Это была, наверное, длинная комната. Книжные шкафы были расставлены в таком порядке, что нельзя было увидеть дальнюю стену. Окон и зеркал здесь не было, но зато висело множество картинных рам, сейчас абсолютно пустых. Ну да, насколько я помню, Блэков было много и чуть ли не все подряд какие-то титулованные и важные особы. Это означало наличие по крайней мере двух парных портретов. И я, по правде, тоже предпочёл бы скучному и запустелому библиотечному залу любое другое место, а не торчал бы тут, дожидаясь неизвестно чего. Помещение вообще производило не слишком приятное впечатление. Здесь не было тёплых коричневых тонов дерева, мягких кресел или камина. Нет, кресла были, но садиться в них не хотелось: в спинках были дырки. Зато здесь были длинные и наверное удобные столы для занятий. Выглядели они добротными, в отличие от стульев к ним, в которых так же, как и в креслах, были прогрызены дырки. Оставшаяся от дня часть пролетела довольно быстро. Я нашёл отличный бестиарий, а в нём главу про дементоров, взволновавших сознание столь многих. Мне не удалось почерпнуть из неё чего-то нового, кроме того, что от этих существ можно защититься, если владеешь окклюменцией. Что ж, это было вполне логично. Закрыл сознание щитом и ходишь себе довольный, никакой дементор или директор тебе не страшен. Снейпа в качестве представляющего опасность леггилимента я не рассматривал. Шанс того, что мы с ним в принципе встретимся, уменьшается в геометрической прогрессии. Связано это в первую очередь с тем, что ни он, ни я друг друга видеть не желаем: не хотим бередить старые раны, причём принадлежащие исключительно Снейпу (моим неоткуда было взяться). Вторая причина, по которой мы не встретимся, заключается в том, что Орден Красного Петуха я на Гриммо пускать не намерен. Организация бессмысленная по своей сути и по отдельным её кадрам. Мне она представляется расстроенной гитарой или укулеле, струны которой совместно звучат отвратительно, и только рука умелого мастера в нужное ему время подкрутит колки и создаст гармонию. Члены Ордена действовали разрозненно, без сообщения между собой, и являлись либо соглядатаями Бомбы-Замедленного-Действия, либо жертвенного агнца, причём, во втором случае совершенно уверенные, что стерегут ягнёнка для пастуха, а не для волка. Ни в первый, ни во второй отряд я набиваться не собираюсь, и уж тем более не имею никакого желания пускать посторонних мне людей в свой теперь дом. Одно дело — пообщаться и разойтись, и совсем другое — пускать на пожить рыжий выводок, против которого в отдельности от своего дома я ничего, впрочем, не имею, но сочетать несколько чересчур весёлых ребятишек и мрачный, старый и когда-то величественный дом мне не хотелось. В конце концов, я им ничего не должен, как не должен и вступать в странную и неинтересную мне группировку, пусть даже я был её членом десять лет назад. Короче, встретиться со Снейпом мне не суждено. Тогда как с директором встреча мне прямо-таки обеспечена. Если я намерен помогать Поттеру, а значит, уничтожать крестражи, мне придётся войти с директором в резонанс и действовать тайно и параллельно от него. Этот вариант мне не по душе: кто знает, что таит в себе душа старого политика. Да и надо как-то приостановить машину воспитания местного Артурчика, а то неловко получится: ребенок может и разорваться от нескоординированных действий. Был ещё такой вариант: я могу договориться с директором полюбовно, и мы быстренько уничтожим кощеевы якоря, а с крестражем в голове Поттера разберёмся позже, или наоборот — в первую очередь. Надо будет ещё понять, может, этот кусок души относительно нормален и при долгом «сожительстве» с цельной душой мага может вырасти в полноценную личность. В общем, интерес у меня к крестражам чисто научный. Если доктора скажут, что это паразит, мешающий должному развитию организма — удалим. Если магическая медицина окажется бессильна… Есть у меня одна идейка. Но это потом, всяко не сейчас, когда у меня своих проблем выше горизонта. Рассуждая таким образом, я вышел из библиотеки, ради интереса захватив с собой несколько книг по окклюменции: в конце концов, параноики живут дольше, пусть даже у них есть защитные артефакты на все случаи жизни. В спальне я сел за стол и написал записку гоблинам. Убедившись, что подпись достаточно убедительна (я некоторое время потратил на тренировку письма пером и чернилами), и все указания мадам Вальбурги соблюдены, я взялся за письмо адвокату. Немного волнуясь, я, не слишком вдаваясь в подробности, описал свою проблему и расписал, насколько дело будет выигрышным и популярным. Когда готовый текст полностью меня удовлетворил, и я убедился, что тон и манера письма выдержаны и аккуратны, можно было звать Кричера. — Вот это, — я вручил домовику конверт с удостоверением, — отдашь самому главному гоблину банка. Он должен сказать, что всё верно, и передать тебе ключ от сейфа. Если же он этого не скажет и не сделает, постарайся побыстрее сделать оттуда ноги, понятно? — дождавшись кивка, я продолжил. — А это отправь через общественный совятник Косого Переулка мистеру Генриху Циммерману, адвокату. Всё ясно? Тогда исполняй!

***

Кричер аппарировал к банку Гринготтс. Улица была не слишком запружена народом, но оставаться на ней дольше нужного не хотелось. Гоблины при входе смерили домовика взглядом, ясно показывающим, что ему тут не особенно и рады. Но ничего. Дома ждёт хозяин. Хозяин поумнел, занялся не обычными своими выкрутасами, а учёбой и важными делами. Такому господину и служить не стыдно. Кричер, стараясь казаться меньше ростом и как можно незаметнее, пересёк явно не пышущий радушием важный зал и приблизился к высоченной стойке. Гоблина, который за ней сидел, с такой высоты вообще не было видно, и, немного поразмыслив, домовик поднял себя в воздух. Чрезвычайно кислый в своей важности гоблин медленно поднял на него глаза. — Чего изволите? — Звучало довольно близко к грубости. — Хозяин просил передать. — Только и сказал Кричер и положил на стойку свиток пергамента. — Очень важное дело. Гоблин всё также кисло просканировал взглядом послание и стрельнул глазками-бусинками на парящего в воздухе домовика. — Опуститесь на пол. Он очевидно забыл добавить «пожалуйста», но Кричеру было всё равно. Он спустился на пол. Тревожить своим колдовством нервных гоблинов на их же территории было страшно не выгодно. — Кхем, — раздалось сверху. Гоблин успел с кем-то переговорить, что-то получить и теперь свешивался вниз, к домовику. — Всё верно. Вот ключ для вашего хозяина. Гоблин протянул вниз вновь свёрнутый в трубочку пергамент, только теперь в нём была проделана ровненькая дырочка, а через неё продета нитка с висящим на ней ключом. Кричер очень аккуратно замотал пергамент в наволочку, раскланялся с невежливым главным гоблином и ушёл. Нужно было отправить письмо. В общественном совятнике было сумрачно, душно, и почти нестерпимо воняло. Заняв очередь, Кричер разглядывал сидящих на жёрдочках пернатых посланников, как вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд. Осторожно, будто лениво повертев головой, он никого не заметил. Значит, этот кто-то стоит прямо позади. И определённо прячется. Времени думать не было. Почти настала его очередь, и, не медля ни секунды, Кричер аппарировал. Переместился он Мордред знает, куда, в какой-то переулок. Из него — на какой-то деревенский холм. Оттуда — на окраину Лондона, рядом с маггловской серой дорогой и ужасно шумными и вонючими железными монстрами. Дальше — в Хогсмит, чтобы окончательно сбить со следа. В деревеньке есть совятник, пусть решат, кто бы это ни был, что Кричер отправил письмо отсюда. Он даже прошёл по улице прямо к совятне, зашёл внутрь, но тут же аппарировал. «Сбить их со следа, сбить!» — Стучало в голове. Пальцы сжимали письмо и трубочку с заветным ключом. В Косом Переулке он появился сразу же невидимым. Только зайдя в лавку «Империя сов Илопса», Кричер отменил заклинание, после чего в спешке купил первую попавшуюся невзрачную сову с умными глазами и опять аппарировал, только теперь на крышу дома на Гриммо. — Держи. Мой хозяин приказал отправить это адвокату Генриху Циммерману. Если будет нужно мистеру адвокату, дождись ответа. Если нет — лети обратно, и смотри, не попадайся всяким на глаза. Хозяин прячется. Поняла? Сова мигнула жёлтым глазом, крепко стиснула в лапе письмо, серьёзно ухнула и стартовала.

***

Кричер испарился, а я отправился ужинать куриным филе, варёным картофелем и обычным зелёным салатом. Это, как и шарлотка, тоже было вполне обыденно и даже как-то по-домашнему, но, конечно, совсем (или самую чуточку) иначе. Я с некоторой завистью вспомнил забавную манеру одного посетителя Дырявого Котла, который достиг такого уровня концентрации и владения собой, что мог себе позволить одновременно читать и невербально, без прямого зрительного контакта, с помощью одного лишь пальца заставлять чёртову ложку помешивать в стакане. Я перевёл взгляд на чашку какао, стоящую передо мной на столе. Такой фокус у меня получится пока не полностью и, конечно, не сразу, даже если без книжки. Я, всё-таки, не супермен, хоть мышечная память блэковского тела и стала потихоньку просыпаться. Поместив чайную ложку в чашку, я уставился на неё с некоторой долей неуверенности. Всё же стопроцентным магом, каким являлся мистер Блэк, мне не быть, наверное, никогда. Не думаю, что Сириус когда-либо испытывал сомнение или страх, не желая верить в собственный успех. Истинный Блэк, как по крови, так и по характеру, он бульдожьей хваткой цеплялся за свои принципы, цели и мечты. Я продолжал смотреть на ложку, но теперь постарался сделать то, что от человека, занимавшегося всю жизнь наукой — а медицина очень близка к ней — никто не ожидал бы: поверить в опровержение всех законов физики. Заставить тело без применения направленной извне силы двигаться? Нет, это может лишь волшебник. Я молчал, сосредоточенно хмурил брови и воображал своё желание: преодолевая сопротивление жидкости, каждой молекулы водорода и кислорода, гораздо более плотная ложка рассекает, будто нос корабля, коричневую гладь какао. Она пускает круги, являющиеся не более чем столкновением и смещением множества невидимых глазу молекул, и скользит вдоль кромки окружности чашки, касаясь её и издавая лёгкий характерный скрежет. В конце концов я выставил указательный палец и, не касаясь кончика ложки, попытался объединить в своём воображении всё представленное мной до этого; собрать воедино точный и логичный, как часы, механизм обычной физики. Не имею понятия, какое заклинание я задействовал, но чёртова ложка дрогнула, дёрнулась в определённом направлении! А ведь если бы Азкабан был адекватной тюрьмой (насколько вообще может быть адекватной тюрьма), и у заключённых была возможность двигаться, так сказать, вперёд, то моё знание маггловских наук можно было бы спокойно объяснить. Конечно, я не собираюсь выпячивать свои знания перед старыми знакомцами мистера Блэка, слишком уж пристальным вниманием они будут должны одарить меня после судебного разбирательства. Да и вряд ли мне вообще представится возможность блистать научными познаниями перед простыми обывателями. Безусловно, уважаемого директора к ним отнести никак нельзя, но уж при общении с ним я буду не я, если не подвергну свою речь тройной фильтрации. Ещё около четверти часа я неотрывно пытался заставить ложку крутиться в чашке, но большего успеха достичь не сумел. Не знаю, в чём у меня была проблема. Возможно, дело в том, что я пытаюсь разобрать магическое действие с точки зрения науки, тогда как дело лишь в том, чтобы поверить в «чудо» и возжелать его исполнения всей душой. Эта мысль меня привела в смятение, и я несколько приуныл. Ну как?! Как могут быть совместимы в одном мире понятия о душе и чёртовой магии?! Не знаю степень религиозности волшебников, но в лично мою систему координат совершенно не укладывается, что после гонений ведьм в средние века, объясняемые церковью якобы изгнанием дьявола из мира подлунного, сейчас волшебники преспокойно устраивают каникулы на Пасху, отмечают «фи, маггловское» Рождество, периодически говорят «О, Господи», тогда как у них есть отличный аналог — «О, Мерлин» с упоминанием его брюк, портянок, носков, и прочих причиндалов. Не исключено, что данное допущение сделано из-за большого притока магглорождённых в Школу Чародейства и Волшебства, чтобы не портить семьям праздник и прочее. Но то, что волшебники называют душой, фактически не существует. И у меня большие сомнения, что организм волшебника настолько сильно отличается от организма маггла, что может позволить себе иметь душу. Махинации Тома Реддла с «частями собственной души» и последующим планомерным лишением человечности, адекватности, разумного и сколько-нибудь критичного мышления достаточно легко объяснить с точки зрения науки. Науки, которая не принимает во внимание мнимое убеждение о существовании души. Начнём с того, что явно суеверный и невежественный мальчишка Том, оказавшийся в волшебном мире магии и обнаруживший в себе огромный магический потенциал, сделал то, что требовали от него обстоятельства. Обстоятельства были таковы, что из-за маггловской техники, маггловских бомб гибло непосредственное его окружение — магглы, обычные люди. С помощью научного метода наблюдения Тому стало ясно, что сделать эти несчастные жертвы обстоятельств против бомб ничего не могут, являясь магглами, значит, раз он волшебник, то способ достичь неуязвимости и в некотором роде бессмертия для него открыт. Очевидно, желание обрести такого рода могущество превратилось в навязчивую идею, раз никакие бесчеловечные ритуалы не смогли донести до юноши мысль, что затея откровенно поганая. Вернее, не затея, а её последствия. И Том, ощущая себя всемогущим, или, по крайней мере, стоящий у порога всемогущества, пошёл искать жертву для ритуала. Выбрал он лишь тех людей, которые по его субъективному мнению жить не заслуживали или своим бездействием и безразличием испортили ему его лучшие годы. Вполне логично, но тут читателю, до этого сопереживающему юному дарованию без гроша за душой, становится понятно, что наблюдает он за становлением антигероя. Ведь герой чисто по определению не может убивать в корыстных целях. Так вот. Ритуал. В ходе ритуала, очевидно (вспомните очаровательную змеиную внешность Волдеморта), происходят изменения на физическом уровне — магические эманации отменять нельзя, хоть я и пытаюсь рассуждать с научной точки зрения. Начинается всё это дело с мозга. В книге по окклюменции я прочёл, что чрезмерное увлечение сокрытием личных данных своей черепной коробки может привести к существенному уменьшению эмоционального диапазона, доступного магу. Это очень логично и правильно. Здесь эффект аналогичный. Отделы мозга и нейронные связи, отвечающие за конкретную информацию, разного рода воспоминания и эмоциональные реакции, в совокупности своей составляющие характер, поведение, привычки — короче то, что принято называть «душой», с помощью магического эффекта ритуала должны обрести возможность функционировать вне мозга. Если быть конкретнее — суть материального предмета становится этаким подобием жизненно важного органа — мозга. Эмоции, испытываемые ритуалистом, когда он убивает жертву, служат толчком для выброса не только гормонов в мозг, но и магического всплеска, ведь, как известно, магия творится на эмоциях. Что происходит после этого, легче представить на примере. Когда мы редактируем текст, мы можем из одной его части с помощью функции «Копировать — Вставить» перенести нужный нам фрагмент. Так и высвобожденная и получившее направление магия копирует составляющие человеческую суть элементы мозга — эти самые нейронные связи, — и переносит их в подготовленный крестраж. Прежнее расположение фрагмента функциональной системы органа считается недействительным и неспособным к работе — магия выжгла, «стёрла» существующие эмоциональные и нейронные связи с прежнего места и перенесла их в крестраж. Так как предмет — крестраж — магически подготовлен и защищён магией, то он заменяет вырезанному из мозга фрагменту системы, собственно, мозг, являясь своего рода плодородной почвой. Таким образом, совершающий так называемое «разделение души» маг лишь отделяет от себя частички собственного мыслительного органа, теряет свойственные нормальному и полноценному человеку эмоциональные привязки и ориентиры. Логично, что чем больше крестражей, тем меньше нормально функционирующих связей остаётся в голове мага. Изменения внешности следуют за изменением структуры мозга. Одной магии лишь известно, по какой причине Том Реддл с увеличением количества крестражей становился похожим на змею. Тут я остановил свои размышления. Нет, не одной лишь магии. Логично, что, сделав крестражем змею, он перенял у неё черты. До этого его крестражами были неодушевлённые предметы, никаким практически образом не влияющие на создателя крестража. Змея обладает мозгом, а змея магическая не только мозгом, но и магией. Кто сказал, что змея Нагайна — не волшебная? Таким образом её магия вполне могла вмешаться в процесс и тем самым совершить ещё один удар по мышечному строению тела Тома Реддла и его мозгу. Мне захотелось злобно расхохотаться от собственной гениальности, будто мультяшному злодею. Ничего подобного я себе, конечно, не позволил, поэтому лишь улыбнулся, испытывая крайнюю степень удовлетворения. Теперь главное не пожелать записать это научное расследование на бумаге. В голове надёжнее, всё-таки. Обидно, конечно, что поделиться своим открытием не с кем, но безопасность превыше всего. Ничего не буду я стоить, если кто-то догадается о «подмене». Ложка с кружкой были забыты, я так увлёкся своими размышлениями, что вернулся к себе в спальню. Там я заглядывал в книги по окклюменции, там же лежал, размышляя. В положении лежа на кровати меня и застал появившийся Кричер. Я тут же сел. — Ну, как прошло? Дали ключ? Домовик молча протянул мне конверт, в котором я отправлял записку гоблинам. Раскрыв его, я обнаружил лежащий на дне золотой ключик. Я перевёл взгляд на домовика и фыркнул. — Хозяин недоволен? — превратно воспринял мою реакцию Кричер и явно собирался обидеться. — Нет, что ты! Всё чудесно! Я лишь вспомнил беготню за золотым ключиком в советском мультфильме «Буратино». Старая морщинистая черепаха передала деревянному мальчишке золотой ключик от двери, ведущей в дорогущий кукольный театр. Я аж зажмурился от такой шикарной параллели. — Ты так и не сказал, как всё прошло, — спохватился я. — Кричер мог бы обернуться гораздо быстрее! — негодующе воскликнул домовик. И рассказал свою историю. У меня появилось нехорошее предчувствие. Как пить дать, завтра в газете напишут нечто в духе «Серийного убийцу Сириуса Блэка видели в Лондоне!». Чёртовы гоблины.