from the ashes (she will rise)

Октавия ненавидит больницы. Она ненавидит слишком яркий свет, вечно пристающих медсестёр, шкалу "оцени свою боль от 1 до 10", и, больше всего, она ненавидит бесполезные вопросы, которые ей задают снова и снова. Она хотела бы никогда больше не вступать даже на порог любой из больниц, но в этот раз у неё совсем не было выбора. Она нервно ёрзает на пластиковой постели, слыша шуршание бумаги под ней. Её рука вся покрыта неоново-розовым гипсом, цветом, который она даже не выбирала. Она рычит, вытягивает руку вперёд, пытаясь пошевелить своими опухшими пальцами. Недовольно морщась, она вздыхает и позволяет своим руками упасть обратно на кушетку. Её рука ноет, болит и пульсирует. Она клянётся, что слышала хруст своих костей во время инцидента. Хорошо, может быть, это действительно была её вина, потому что именно её кулак встретился с чьим-то лицом. Ну, технически, виноват был тот глупый ребенок, который просто должен был высказаться о матери Октавии. Она, наверное, не должна была позволять ему говорить такие слова вслух, но её кости были не единственной вещью, которые лопнули в тот момент. Он знал, как вывести её из себя и он получил по заслугам, и, может быть, его поломанный нос даст ему пищу для размышления. Она слышит стук в дверь, а затем видит чью-то голову в дверном проеме. Это не медсестра. Это высокая женщина, одетая в чёрный брючный костюм. Её каблуки противно стукаются об ламинат, пока она подходит ближе к Октавии и пожимает её руку (здоровую). — Помнишь меня? — она улыбается ей, как будто они были друзьями всю свою жизнь, но Октавия лишь напряжённо смотрит в ответ. Женщина смеётся, как будто Октавия рассказала лучший анекдот тысячелетия и без разрешения садится на постель. Матрас прогибается, а девушка пытается не нагрубить ей. — Я твой социальный работник, — объясняет она, — я уже работала с тобой. После того как... — Я помню Вас, — бубнит Октавия после того, как поняла кто она. Эта тема для разговора не является любимой для неё. — Я запомнила тебя той ночью, — продолжает женщина, закрывая глаза на дискомфорт Октавии. — Пижама с Человеком Пауком. Ты ни на секунду не отпускала своего брата, — смеётся она. Октавия не позволяет себе поднять взгляд. — В любом случае, — голос женщины настолько бодрый, как будто они не сидят в больнице из-за того, что Октавия сломала кому-то нос. — Эта семья не будет писать заявление. Тебе повезло. — Я хочу увидеть своего брата. — Ты увидишь, — убеждает она, шурша бумагами, которые принесла с собой. Октавия хочет взять её толстую папку и швырнуть в другую сторону комнаты. — Есть одна проблемка... Тут сказано, что ты живёшь со своим дядей в Кейп-Коде? Октавия застывает. — Я думала, что они допустили какую-то ошибку и навела справки, но... — бодрости в голосе женщины уже и не слышно, — Он мёртв уже на протяжении десяти лет, правда, Октавия? Челюсть Октавии смыкается. Она спрашивает так, как будто она уже знает ответ. Девушка заранее сжимает свою здоровую руку в кулак и не двигается. Женщина вздыхает, качает головой и отворачивается обратно к своим бумагам. — Так что, в этом доме живёшь только ты и твой брат, а? — снова вопросы, на которые она уже знает все ответы. — Убираете знаки, которые говорят о продаже дома и закрываете окна. Вы сразу же вернулись туда, после всех реконструкций. — Никто не хочет покупать этот дом, — мямлит Октавия, — все думают, что там призраки. — Это уголовное преступление, Октавия, — женщина складывает все свои бумаги. — Незаконное проживание в пустующей жилой единице, подделка государственных документов... Я могу продолжать очень долго. — Не надо, — злится девушка. — Ты несовершеннолетняя, Октавия. — А Беллами нет. — Я учла это, — женщина поворачивается, чтобы посмотреть на Октавию. — Но он не твой законный опекун. Он может подать документы, но они откажут ему, потому что у него нет стабильного заработка и он не учится в колледже. Я... — Он старается найти работу, — прерывает её Октавия, — у него есть друг в Аризоне, который может... — Я должна решить, что делать с тобой прямо сейчас, — подчеркивает она свои слова. — Твой дядя мёртв, так что сейчас ты под опекой государства. — Что это значит? — Октавия поднимает голову. До сих пор, она не знала к чему вёл этот разговор, но сейчас страх начал наполнять её живот. — Я не знаю как ты убегала от закона на протяжении восьми лет. — Ну, конечно, Вам же наплевать, поэтому вы даже не проверяли где я была все эти восемь лет, — острит Октавия, качая головой. — Но что сейчас? Вы оштрафуете нас и отошлёте к какому-нибудь дальнему родственнику, который даже не знал о нашем существовании? — Есть один дом в Калифорнии, что-то типа пансионата, они... — Что? — девушка резко встаёт. — Как я уже говорила, — женщина кидает свою папку на кровать, бросая ледяной взгляд в сторону Октавии. — Есть дом в Калифорнии, который любезно предложил взять тебя под своё крыло. Там живут девушки твоего возраста. Я знаю, что это далеко, но по-другому никак, я не могу найти тебе крышу над головой, пока тебе семнадцать лет. Октавия смотрит на неё, бесшумно глотая воздух. Кто знал, что поломанный кому-то нос может отослать её в такую дыру, как Калифорния? Она шерстит своё сознание в поисках отмазки или плана побега, но не находит внутри ничего, кроме злости. Всё, что она может придумать это горькое "Пошла нахуй" в сторону своего социального работника. — Мы собрали все твои вещи, — женщина встаёт, всё ещё полная своего фальшивого профессионализма. Так легко притворяться, что я всего лишь ещё один номер дела, который ей дали выполнить, думает Октавия, сжимая челюсть. — Мы отправляемся на вокзал через час. — Мой брат... — Октавия вспоминает прежде, чем рука её социального работника касается дверной ручки. Сейчас, когда её битва окончена, она просто теряется в недоверии. — Что будет с моим братом? — Он старше восемнадцати, так что он под властью государства. У него есть номер и адрес дома, где ты остаёшься. Но нам кажется, что вам лучше не видеться на протяжении некоторого периода времени. — Нам? Кому нам? — девушка подходит ближе. — Кто принимает все решения за меня? Я выживала всё это время, у меня есть хотя бы право голоса? — Даже если мы продолжим ругаться по этому поводу, это никуда нас не приведёт, Октавия, — говорит женщина. — Будь готова в шесть. Октавия открывает рот, но дверь перед ней уже закрыта с громким хлопком. Она сжимает руку в кулак, но не позволяет злости взять верх над ней. Вместо этого, она подходит к больничной кровати и с треском падает на неё. Всё это время она думает о своей вине. Она правда должна была вляпаться в драку? Если бы она не влезла в драку, то она бы не оказалась в больнице и никакой социальный работник не стал бы ей напоминать о всех её заслугах. Внезапно, она вспоминает то чувство страха, с которым она уже встречалась ранее, когда была маленькой девочкой. Она шла куда-то со своим братом, сжимая его руку, лишь с маленьким рюкзачком и пижамой с Человеком Пауком, к которой было пришито её имя. Она просто хочет увидеться с братом. Просто уйти домой. Она хочет быть шестилетней Октавией, которая проснётся от кошмара и заберётся в постель к маме. Но всё это — привилегии, которые не были ей знакомы. Ей знакомо всепоглощающее чувство страха внутри, которое разрывает её на куски. И она не может с этим ничего поделать.