New classmate

За окном уже вечерело, и звуки проезжающих мимо машин становились всё реже с каждой новой минутой. Загорелись высокие, одинокие фонари, пролезая своими тёплого цвета лучами в окна старого дома. Комната постепенно окрасилась в красно-жёлтые тона. Чай, так и оставшийся нетронутым в кружке стоящей на столе, скорее всего, был уже просто напросто ледяным. Не страшно. Подогреет. Маттео чувствует, как по телу разливается сладкое спокойствие, когда в голову вибрацией отдают мелодичные удары чужого сердца, а от тёплого дыхания на его шее, толпой бегут мурашки. Кажется, в тёмном мире Маттео, где всегда правили голоса, появляется новая тропа, вдали которой виднеется свет. Он выбирает идти по ней. — Чего ты боишься больше всего на свете? — Раздаётся тихий, бархатный голос над ухом, и в волосы Флоренци бережно заползают ловкие пальцы, перебирая каждую прядь с такой невероятной нежностью, что хочется затаить дыхание и не двигаться. — Одиночества, наверное, — После недолгого молчания отвечает Маттео, ёрзая головой на груди парня, зарывшись носом в его футболку. — Быть никому не нужным. — Ты всегда будешь нужен своим друзьям, — Давид проводит ребром ладони по спине голубоглазого мальчика, в конечном итоге, обнимая, и Маттео втягивает воздух носом, желая остаться в этом моменте навечно. Губы всё ещё покалывает от долгих поцелуев, а по телу гуляли призраки тёплых рук Шрайбнера, хотя они лежат вот так, не меняя положения, уже около часа, если не больше. За всё то время, которое они безвылазно находятся в этой комнате, Лаура лишь раз стучалась в дверь, спрашивая всё ли в порядке. И, скорее всего, поняв, что к чему, больше их не беспокоила. — Не в этом смысле "нужен", — Тоскливо вздыхает Маттео, закрыв глаза, прижимаясь к Давиду в объятиях. — А в каком же тогда? — Его голос спокоен и ласков, словно успокаивающая мелодия, которую слушаешь, чтобы расслабиться и забыть обо всём. Он задаёт вопросы, и Маттео открывает ему себя с разных сторон, выворачивая перед ним собственную душу. Они дали обещание. Никаких секретов друг от друга. — Я хочу быть действительно нужным. По настоящему, — Единственное, что не позволяет ему уйти в себя, это лежащие на спине ладони, напоминающие о том, что он сейчас не один. Давид вырисовывал на его своей чёрной футболке известные лишь ему узоры. — Не знаю, как это объяснить... — Ничего, я понимаю, — Маттео чувствует прикосновение мягких губ на затылке. — Мне знакомо это чувство, на самом деле. — Правда? Давид кивает: — Раньше, когда в моей старой школе ещё никто... — Запнулся Шрайбнер, громко сглотнув. Маттео не шевелился. — Когда обо мне никто не знал, и пока от меня не отвернулись друзья, если их можно так назвать, я всё равно чувствовал себя одиноким, и это съедало меня изнутри. Конечно, я всегда мог поговорить с Лаурой, и знал, что она будет на моей стороне, что бы ни случилось, но и это было не то, — Скользит одной рукой вверх по спине Флоренци, по предплечью, запястью... Переплетают пальцы. — А потом, когда меня бросили абсолютно все, кроме моей сестры, я просто... Смирился. Принял одиночество, как неотъемлемую часть своей жизни, и это перестало пугать, став, в каком-то роде, спасением. Глубоко вдохнув, Маттео, наконец, поднимает голову, сталкиваясь с Давидом взглядами. В тёмных, одарёнными длинными ресницами, омутах, искрится нескрываемая любовь и нежность. Он улыбается, а на его щеках появляются милые ямочки. — Но в один момент, я понял, что больше не хочу быть одиноким, — Продолжил Давид, положив ладонь на щёку бледнолицего парня, оглаживая большим пальцем вдоль линии тонкой скулы. От этих прикосновений и поглаживаний, Маттео готов замурлыкать подобно довольному коту, которого заботливо ласкает хозяин. — И в какой же? — Игриво прищурившись, шепчет Флоренци, потеревшись щекой о тёплую ладонь. Давид приглушённо смеётся, когда Маттео так нагло требует от него ласки, и, сжалившись, он вновь запускает руку в светлые волосы, цепляясь пальцами за спутанные локоны. — Когда встретил тебя, — Отвечает со всей уверенностью в голосе, глядя прямо в голубые глаза напротив. Маттео не привык к этому. Не привык к тому, что его может кто-то любить. Он годами жил в одних лишь мечтах, в той реальности, где всегда был одинок. А сейчас, Маттео лежит здесь, с Давидом, и не может сдержать скапливающихся в глазах слёз. Впервые в жизни он плакал от счастья. — Эй, ты чего? — Взволнованно щебечет Шрайбнер, обхватив его лицо руками с обеих сторон, аккуратно стерев влагу. — Я сделал что-то не так? Шмыгнув, Маттео мотает головой, а по лицу расползается улыбка самого счастливого человека в мире: — Всё хорошо, — Накрывает руки Давида своими ладонями. — Всё правда хорошо, — И он не врёт ни капли. Опустив веки, Маттео тянется вперёд, выпрашивая поцелуй, а Давид не может сопротивляться, двигаясь на встречу к мальчику, что так доверчиво дарит ему своё хрупкое сердце. Он заводит руки под надетую на Флоренци футболку, скользя вдоль его талии к рёбрам, и Маттео невольно дёргается, тихо смеясь в поцелуй. — Боишься щекотки, значит? — Играя бровями, подмечает Давид, только сильнее прижимая парня к себе, вновь соединяя их губы. Маттео кажется, что он сейчас совсем расплавится, не смотря на прохладный вечерний ветер, заползающий в комнату через открытую форточку, и когда руки уже начинают дрожать от нехватки сил, Давид в одно движение переворачивает его на спину, оказываясь сверху. Он продолжает путешествовать по его телу руками, не пропуская ни один миллиметр кожи, находящийся под чёрной футболкой. Отстраняются, глядя друг на друга опьянёнными любовью взглядами. Маттео замирает, поджимая губы. Он хочет что-то спросить, но краснеет от одних лишь мыслей, боясь, что его просьба будет выглядеть слишком глупо. — Что такое? — Давид ложиться рядом с ним, подложив под голову руку, поглаживая предплечье Маттео свободной конечностью. — Я могу... Могу остаться здесь сегодня? С тобой? — Голос тихий, практически молящий. — Не хочу засыпать один, — Переворачивается на бок, утыкаясь носом в его ключицу, а Давид укладывает подбородок на лохматом затылке. — С тобой мне... как-то спокойнее. Оставив короткий поцелуй на светлых волосах, Шрайбнер крепко обнял Маттео: — Конечно можешь, — Тепло улыбается, разжигая в сердце Флоренци костёр, заставляя трепетно биться. И Маттео обнимает его в ответ, выдыхая с облегчением. Прошло ещё какое-то время, прежде чем он заговорил вновь: — Иногда, мне становится страшно, когда я остаюсь один, — Решает рассказать то, о чём молчал уже долгое время. О том, что и его лучший друг не знал. — Или с наступлением ночи, когда всё стихает, — Маттео прижимается к Давиду как к спасательному кругу, и ощущает себя в безопасности. Глубокий вдох... — Я начинаю слышать голос. Не чужой, свой, но как будто обращаюсь к себе же. И это не похоже на обычные мысли. Он, или я... Внушаю себе, что я неправильный, просто ошибка, и не заслуживаю быть счастливым. Но я ничего не могу с этим поделать. Это знаешь, как... Воображаемый друг в детстве, которого выдумываешь, чтобы не было одиноко, или как демон в мультфильмах, летающий у головы. — И как давно это началось? — Аккуратно спрашивает Давид. — Расскажи мне. Он обдумывает в голове вопрос, сохраняя молчание какое-то время, но его не торопят. — С того времени, как мой отец начал пить, — Маттео выпутался из объятий, чтобы посмотреть Давиду в глаза. Они лежали так в нескольких миллиметрах друг от друга. — Помнишь, как ты спросил меня про альбом? Почему я больше не заполняю его? — В ответ коротко кивнули. — Последняя фотография... Он ударил меня в тот день, потому что я случайно врезался в него, — Голова неприятно загудела, словно вспоминая ощущения того, что произошло несколько лет назад. Маттео непроизвольно потёр "больное" место кончиками пальцев. — Разбитой бутылкой по голове. Лицо Шрайбнера вытянулось в неподдельном ужасе и сожалении, и чтобы сдержать себя от комментария, он закусывает нижнюю губу, позволяя Маттео продолжить. — Даже шрам, наверное, остался... — Он откашлялся. — После этого, отец назвал меня ничтожеством, как сейчас помню. Он долго кричал, что из меня ничего не выйдет, что я одно сплошное разочарование для семьи... А потом, я заперся в комнате, и долго, очень долго плакал и думал. Сначала, что я сделал не так, в чём провинился, за что он так со мной?.. Затем, начал просто злиться на себя, обвинять во всём, и наконец... Я впервые задал себе один вопрос, плотно засевший в моей голове. А зачем я вообще родился? Было бы всё лучше, не будь на этом свете меня? Может, это и правда было ошибкой? — Маттео тяжело вздохнул, уставив свой взгляд на смятую простынь. — С тех пор, я постоянно слышал свой голос, стоило мне остаться наедине с собой. Это пугает. — И... Ты слышишь его каждый день? — Берёт бледные ладони в свои, прижимаясь мягкими губами к выпирающим костяшкам. — Нет, не каждый, — Недолго думая отвечает мальчик, а на лице пробегает тень улыбки. — Он исчезает, когда я вижу смысл продолжать жить, — И осмеливается вновь поднять взгляд к карим глазам. — А я вижу его с тобой. Я чувствую себя живым, когда ты рядом. Между ними тянется молчание. Не напряжённое. Наоборот, наполненное спокойствием. Давид всё же решается на новый вопрос спустя несколько минут: — Ты говорил об этом кому-нибудь? Маттео слабо мотает головой. — Только тебе. — Но почему? Даже Йонасу? — Я боюсь, что он сочтёт меня сумасшедшим, — Сейчас, его голос совсем утих, а выражение лица сменилось печальным. — Я и сам-то себя порой сумасшедшим считаю... — Не говори так, ты не сумасшедший, — Хмурит брови Давид, вглядываясь в глаза цвета чистого неба. — Иди сюда, — Шепчет заботливо, притягивая к себе за плечи. Маттео подчиняется, расслабляясь в таких уверенных и одновременно нежных руках Шрайбнера. Доверяет ему. — Он больше не вернётся, — Говорит еле слышно, но Флоренци ловит каждый звук. — Слышишь? Голос не вернётся. Ты нужен, Маттео. Ты мне нужен. И Маттео верит каждому его слову. Голос больше не вернётся, он больше не одинок.