Спасти нельзя предать

Ночь уже давно опустилась на Петербург, укрывая промозглым осенним сумраком и ветхие домишки бедноты, и богатые особняки аристократии. А в одной из комнат квартиры на набережной Мойки до сих пор ярко горели свечи. Борис сидел за бюро и, подслеповато щурясь, перебирал свои заметки, которые удалось сделать за те два дня, что он вплотную занимался опросами возможных свидетелей происшествия, которое случилось прямо в этой квартире двумя неделями ранее. Не сказать чтобы в его руках сосредоточилось много ниточек, дернув за которые возможно было решительно идти по следам загадочного убийцы, вовсе нет. Но то, что он узнал, все же наводило на определенные мысли. Так, зазноба Ефима Татьяна оказалась свидетелем очень даже ценным. И если сначала тревожно зыркала на ухажера, который привел к ней полицая, то уже через четверть часа абсолютно расслабилась, купаясь во внимании статного молодого господина, который с таким терпением и вниманием её выслушивал, а в процессе разговора вспомнила, что в тот проклятый вечер столкнулась на черной лестнице со странным мужиком. Мужик тот вряд ли был из благородных, так как зарос бороденкой, словно леший, да и одет был в провонявшие конюшней тряпки. Сравнив предполагаемое время совершения преступления и время появления неизвестного на черной лестнице, Боря пришел к неутешительному выводу, что этот мужик вполне мог быть замаскировавшимся убийцей. А значит, никаких реальных примет, кроме накладной бороды у них нет, и это тупик. Самой безрезультативной оказалась встреча с поэтом Замоскворецким. Хозяин злополучного званого вечера твердил, что Измайлов со Смоловым ушли вместе и да — первый был изрядно навеселе, а второй очень предупредителен к первому. Вели они себя весь вечер как обычно, ни на кого не жаловались, ни с кем не ссорились, испуганными или расстроенными тоже не выглядели, скорее наоборот: смотрелись словно вновь воссоединившаяся пара. И тут неудача. Боря поспешил попрощаться с поэтом, чтобы не отвечать на резонные вопросы, почему убитым вроде как ворами актером вдруг заинтересовались господа из высоких кабинетов. Он уже спешил к выходу из апартаментов, когда его окликнула совсем еще молоденькая рыжеволосая девушка в простом домашнем платье. — Простите… Вы же к Сене по поводу смерти господина Смолова приходили? Борис приостановился и доброжелательно улыбнулся. — Добрый день. А если так? Вы что-то можете сказать по этому вопросу? Девушка подошла к нему ближе и, заглянув в глаза, прошептала: — Не верьте всему, что про Гришку говорят. Он… Он очень хороший и мухи не обидит, хоть и ведет себя иногда как… — тут, подбирая подходящее сравнение, она замялась, но потом закончила: -…как засранец. А этот Смолов нехороший человек был… Много душ невинных загубил. Боря на этих словах весь превратился в слух, но вдруг где-то совсем рядом стукнула дверь и его собеседница метнулась прочь, чуть не потеряв тонкую шаль. — Постойте!.. Но таинственная красавица уже скрылась из виду, словно её и не было. Вздохнув, Борис посчитал за лучшее пока отступиться, а вот когда появятся новые вопросы, обязательно вернуться и расспросить неожиданную свидетельницу о невинных душах поподробнее. Судя по тому, как была одета, и как держалась девица, в доме поэта она не прислуга, скорее — одна из многочисленных прекрасных муз господина Замоскворецкого. На следующий день Миронов посетил театр, в котором служил Смолов и там на его голову обрушилось столько информации, что он только успевал впитывать и записывать. При всем желании ему не удалось найти ни одного близкого друга, да даже приятеля ведущего актера театра. О нем, хоть он и был уже покойником, говорили или плохо или ничего. Самыми безобидными были эпитеты «мразь», «тварь бессердечная», хоть, безусловно, талантливая, и даже очень. Но как только Борис начинал задавать вопросы о личной жизни и семье артиста, его собеседники, которые до сего момента пели соловьями, все как один замолкали и спешили отговориться незнанием, тем самым завершая разговор. Директор театра Сергей Иосифович, пригласивший Бориса в свой кабинет, сразу же предложил выпить за упокой души раба божьего Федора, пустил скупую мужскую слезу, но ничего особенного Борису о покойном не поведал. Убивался только, что подобный талант, который он своими руками выпестовал, ему теперь не найти. На вопросы ответил быстро, без растекания мыслью по древу. Да, конечно, были у Федора и поклонницы и поклонники, но ни тех, ни других Смолов к себе близко не подпускал, в криминале, картежничестве и пьянстве замечен не был. Да, с коллегами не ладил, но господа из артистической среды редко ладят между собой — зависть знаете ли. Единственная причина, по которой коллеги вообще терпели Смолова, (просветил Бориса директор), заключалась в том, что тот с удовольствием суживал всем нуждающимся, правда — под огромные проценты, за что его ненавидели еще больше. Где брал деньги? Но он же хорошо зарабатывал, да и трат у него больших не было, так как был бессемейным. И вообще: Театр у них образцовый, лучшими людьми империи посещаемый и их благотворительностью отмеченный. Единственная темная и печальная история случилась в театре очень давно, лет пять назад. Но и она не должна вызывать подозрения господ следователей: повесилась от несчастной любви прямо в своей гримерке молодая актриса Тосенька Ланская. Да то дела прошлые. Кавалер её обрюхатил да и бросил, а она дурочка провинциальная, в петлю и полезла, а какой был удивительный талант и как они хорошо в паре со Смоловым смотрелись. Что? Не Смолов ли тот бессердечный кавалер? Нет, ни в коем случае! Тот человек никакого отношения к театру не имел, вроде из поклонников был тот Дон Жуан. Да и Смолов-то собственно дамами особенно не интересовался, если господин дознаватель понимает, о чем идет речь. О пристрастии Смолова к особам своего пола все в театре знали, но его любовников в глаза не видели. Единственное, — припомнил Сергей Иосифович, — пару раз он самолично видел, как забирал актера после спектаклей богатый экипаж. Из театра Борис вышел со странным ощущением того, что что-то упускает, вроде вот-вот поймает важную мысль за хвост, а она ускользает испуганной канарейкой. Неправдоподобных версий в голове было хоть отбавляй, но с ними к Порфирию Дмитриевичу не пойдешь. Взять хотя бы это самоубийство актрисы. Возможно же такое, чтобы отомстить актеру решил брат (сват, жених) погибшей пять лет назад девушки, ошибочно посчитав его виновником её смерти. Бред, — ухмыльнулся Борис. У нас же не пьеса господина Шекспира… Ждать пять лет, а потом с таким изощрением убить. Скорее бы топором зарубил в темном переулке или ножичком прирезал. Единственное, в чем был Борис абсолютно уверен — Смолов был человеком очень скрытным, а значит, у него вполне могла быть двойная жизнь, о которой никто из знакомцев не знал. Возможно, разложить все по полочкам ему удастся, разговорив Измайлова. Кто, как не он, являвшийся по его собственным словам, любовником Смолова в течении двух лет, должен был знать об этом человеке если не все, то многое. Бориса очень интриговало, как такой умный и интересный человек, как Измайлов, мог позариться на Смолова. Ведь уже и так понятно, что при всей красоте и таланте последнего человек тот был гнилой и в подметки не годился Мирову-Лисовскому, при котором Григорий дышал через раз. Борис отложил последнюю бумагу. Глаза откровенно слипались и, разоблачившись, он поспешил нырнуть под одеяло, досадуя на нещадно гулявшие по квартире сквозняки. Разговор с Измайловым был запланирован на завтра, а уж потом он пойдет с отчетом к Порфирию Дмитриевичу. Последним, что увидел под опущенными веками Борис, проваливаясь в сон, было любимое лицо в обрамлении шоколадных локонов — и не удержался от нежной улыбки. *** Когда Миронов проснулся, утро за окном играло всеми красками. Часы на комоде показывали восемь, а значит на завтрак, который в этом доме накрывался ровно в девять, он не опоздал. Миров-Лисовский к этому моменту обычно уже уезжал на службу, а господин Измайлов приводил себя в порядок и выходил к столу, прекратив наконец своё добровольное затворничество. На столе в гостиной, покрытом тонкой льняной скатертью, красовался серебряный кофейник, фарфоровый молочник со сливками, множество свежей выпечки, ярко-желтый сыр с огромными дырками и вазочка с нежно любимым Порфирием Дмитриевичем вареньем из голубики. — Доброе утро, — поприветствовал Измайлова, уже сидевшего за столом со свежей газетой в руках, Борис. — И вам — доброе, господин дознаватель. — Улыбнулся своей всегдашней улыбкой нацелившегося на мышь кота Григорий. — Как спалось? — Очень даже неплохо. — Как же я вам завидую. — Бросив недочитанную газету на стул рядом, проговорил Измайлов. — И чем планируете заняться сегодня? — Продолжить свои изыскания, — Борис собственноручно налил себе кофе и принялся намазывать на свежую булочку тающее масло, мягко улыбнувшись кухарке и отпустив её. — У вас есть предложение получше? — Именно, я так устал проводить целые дни в одиночестве и безделье, поэтому решил попросить вас хоть на пару часов составить мне компанию. — А знаете, я не откажусь. — Тогда предлагаю после завтрака партию в шахматы и вы поделитесь со мной своими мыслями о том, что за чертовщина последнее время вокруг меня происходит. — Я не против. Но прошу учесть, что шахматист из меня неважный. — Я научу. Борису не понравился лукавый блеск в голубых глазах, но он списал это на в конце концов улучшившиеся настроение господина журналиста. Уже через четверть часа они сидели перед клетчатой доской с ровными рядами резных фигурок. Борис смотрел на неё с тоской, а Григорий — с предвкушением. Он с наслаждением откусывал от сочного зеленого яблока кусочек за кусочком, попутно объяснял правила игры. Боря слушал, но не слышал, размышляя о том, как начать щекотливый разговор. Один неправильный шаг, неверная интонация,. — и его очень витиевато и не литературно пошлют в дальние дали. Боря в этом не сомневался, а потому решил действовать аккуратно и сделал первый ход черными. А вот вопрос первым задал Измайлов. — Где похоронили Федора? Борис подобного вопроса не ожидал, а потому на мгновение растерялся. — Не интересовался. Это имеет значение? — Просто его некому было хоронить, — вздохнул Григорий. — Его старая тетка скончалась еще до того, как он выбился в люди, продав до этого его родительский дом в Ярославле. — Он сирота? — Боря мысленно дал себе оплеуху, ведь с личным делом, собранным неприметными людьми Мирова-Лисовского на Смолова он так и не успел ознакомиться. — Родители умерли от тифа, когда ему было девять. С тех пор его воспитывала тетка. Профессиональная сваха и та еще крохоборка. Он рос почти впроголодь, но очень хорошо учился. — Это все он сам вам рассказал? Измайлов хмыкнул. — Вы считаете, что он и в этом водил меня за нос? Борис на оговорку внимание обратил, но лезть в душу решил преждевременным. Откровения Измайлова были слишком редким явлением. — Судя по тому, что я о Смолове узнал, он был очень скрытным человеком. — Это верно. Не перед всеми открывался. Как, собственно, и все люди. Многим хватает одного единственного своего человека рядом, как например нам с вами. Григорий подмигнул Борису, но тот вместо того, чтобы расслабиться, неожиданно собрался с мыслями и задал заветный вопрос. — Расскажите, каким он был с вами? Измайлов догрыз яблоко, промокнул руки салфеткой и уставившись задумчивым взглядом на шахматную доску, заговорил. — Вы мне симпатичны, Борис. И только поэтому я разговариваю с вами о том, что уже давно перегорело и отболело, и чего ворошить совсем не хочется. Вы откликнулись, вы помогаете нам абсолютно бескорыстно. Я ценю это. Так вот… Когда мы в первый раз встретились с Федором, я только приехал в столицу и мало кого здесь знал. Оставив в Москве свое светлое отрочество и юность, я был наивным идеалистом, искавшим славы, успеха и признания, наивно полагая, что эти вещи могут идти рука об руку со счастьем взаимной любви и вселенской справедливостью. Очень скоро я понял, что журналистика дело довольно грязное, а иногда и кровавое, а взаимные чувства на поверку могут оказаться иллюзией. Григорий отвел взгляд от доски, пристально посмотрел на Бориса и усмехнулся. — Все слишком банально. Я влюбился не в человека, а в образ, который увидел на сцене и как дурак, долгие два года не мог этого понять. Пока меня в один момент не просветили добрые люди. Амант мой оказался охочим до власти и денег, уже тогда у него появились влиятельные покровители, о личностях которых я могу лишь догадываться… — Измайлов замолк, словно налетев на стену, и перевел разговор на то, что интересовало лично его. — С кем вы о нем говорили? И прошу не говорите мне о профессиональной тайне… — С коллегами, Замоскворецким, директором театра. — Они ничего вам не скажут, потому что у самих очень много скелетов в шкафах, обнародования которых они боятся до дрожжи в коленях. А вот люди попроще, типа костюмеров, суфлеров, квартирных хозяек… — Его последнее место проживания так и не удалось установить. — Вот даже как? — протянул Измайлов задумчиво. — Единственное, что я знаю точно, так это то, что Смолов лишь пешка в чьей-то игре. Но в нашем случае эта игра — не в шахматы. «Как же вы правы» — захотелось сказать Борису, но произнес он совсем иное. — Вы случайно не знаете красивую рыжеволосую девушку из окружения Замоскворецкого? — Катю? — Так её зовут Катерина? — Она предпочитает, чтобы ее называли Катрин. Так что с ней? — Она намекнула на какие-то темные дела Смолова и загубленные души. — Загубленные души — это как раз в его репертуаре… Я бы на вашем месте поговорил с Катей. Подобные ей очень многое замечают, а вот их правильно оценивают не всегда, и очень зря. Боря снова удивился странному разговору и тому, как сам того не желая, проникся к журналисту, и видит его с совсем другой стороны — домашнего, сожалеющего, тоскующего о былом. То, с каким пиететом он относился к девушкам полусвета, не позволяя себе ни одного грубого слова в их сторону, делало ему честь и еще на ступеньку поднимало Измайлова в глазах Бориса. Как оказывается много светлого и теплого скрыто в развязном любителе раздувать скандалы!.. Но теперь Боре стали понятны тайные собственнические взгляды Порфирия Дмитриевича. Дракон ревностно охранял своё сокровище. — Простите, если покажусь грубым. Но почему же вы расстались со Смоловым? Борис понял, что попал в точку, когда невозмутимый до этого момента собеседник вдруг закрылся. — Теперь это уже не имеет значения. Но меня все чаще посещает мысль о том что если бы я тогда остался… попытался… то сейчас он был бы жив. «А вы действительно любили, господин Измайлов. А этот актеришка даже не был способен оценить этого…» В комнате надолго воцарилось молчание, прерываемое лишь тиканьем напольных часов и завыванием ветра за окнами. — Ну что, продолжим партию, господин дознаватель? — улыбнулся насмешливо Измайлов, снова становясь самим собой. — Черные, вперед? Боря делал ходы без малейшего обдумывания, продолжая находиться под впечатлением, которое на него произвел разговор с удивительно харизматичным молодым мужчиной, что сейчас сидел напротив. Нет, Измайлов был очень далек от того идеала, что скучал по Борису в Москве. Даже если бы Борис вдруг поддался и позволил себе увлечься, удержать в своих руках этого характерного павлина ему было бы не под силу. А вот приобрести еще одного преданного друга вполне, главное — помочь ему опровергнуть нелепое обвинение. — Вы обещали научить невежду игре истинных аристократов. — Готовы? — ухмыльнулся Измайлов. — Тогда приступим.