Спасти нельзя предать

— Алеша!.. Алешенька…мой. Знакомые ладони чувствительно прошлись по бокам, вызывая сонм колких мурашек, пробрались под тонкий лен рубашки, чуть сжав ребра и легко оцарапав коротко стриженными ногтями напряженную грудь; устремились дальше, где уже жарко разгоралось и ощутимо тянуло в предвкушении. Ласкали уверенно и властно, именно так как хотелось… Вот любимые руки скользнули вниз и опалили своим прикосновением, прижались, обнимая тяжелое естество у самого основания и медленно продвигаясь по всей длине вверх, невесомо прошлись по навершию большим пальцем, вызвав глухой стон и сладкую судорогу в чреслах. Раз, другой то мучительно сжимая, то дразняще отпуская… — Родной, только не останавливайся. И ладонь послушно нырнула ниже, обласкала ощутимо, быстро и горячо, но тут же исчезла, чтобы через мгновение появится у самого заветного и начать кружить в страстном танце, щедро распаляя и нежа. Тело само подалось навстречу, раскрываясь — ближе, еще ближе, до ощутимой терпкой боли, до мелкой дрожи и срывающегося дыхания… Так хочется прильнуть к родному телу, почувствовать чужое возбуждение как своё, но знакомая рука неумолимо и твердо ведет по груди к плечам, удерживая, не давая свободы. Собственные руки словно чужие, не слушаются и лишь тщетно ловят неверный силуэт, что смеётся глубоким счастливым смехом. А потом мир закручивается воронкой, затягивая в шоколадно-бархатную глубину и к его губам примыкают те самые, знакомые каждым изгибом с той самой, неповторимой, только ему предназначенной юной сладостью и он пьёт, пьёт этот божественный нектар, пьёт и не может утолить жажду: медленно, тягуче и чувственно, задыхаясь и захлебываясь… — Дааааааааааааа! Борис проснулся от собственного крика и первые мгновения не смог осознать, что происходит и где он находится, но как только его накрыло пониманием, руки сами легли на пылающее лицо. Подумать только, мокрые сны в его двадцать три. Влажное бельё неприятно липнет к телу и Борис жалеет, что не спит обнаженным. Пару минут на восстановление дыхания и быстрое разоблачение, и вот он уже зарывается под одеяло с блаженной улыбкой. — Уже скоро, мой родной… Я тоже очень скучаю…

***

Измайлов ждал. Он и раньше особой терпеливостью не отличался, но сегодня, сейчас, он удерживал себя от побега из квартиры титаническим усилием воли. Борис с Ефимом еще ранним утром отправились в Управление, предусмотрительно заперев его. Григорий поскрипел зубами, но вскоре был вынужден признать, что эта мера предосторожности не была излишней, потому что, если бы он только знал где эта тварь удерживает его Порфирия, то его ничто бы не остановило. Он бы выбил дверь, выпрыгнул из чертова окна, пролез бы на крышу… — он нашел бы способ. Но, увы — все его порывы были бесполезны, пока они не знали, где искать… Григорий не спал всю ночь, — как можно спать, когда перед глазами постоянно встают ужасающие картины избиений и пыток!.. Измайлов на отсутствие воображения никогда не жаловался, а потому на исходе ночи был полностью опустошен не столько физически, сколько эмоционально. На него непереносимо давило чувство вины. Всепоглощающее и страшное, то, которое он пытался загнать очень глубоко, но оно сопротивлялось и с упорством обреченного стремилось наружу. Идиот. Какой же идиот. Он ни разу так и не сказал тех заветных слов, что вертелись на языке уже давно, очень давно, возможно — с той самой первой встречи, что навсегда осталась запечатанной в сокровенном уголочке памяти ароматом сирени и ощущением полного единения с казалось бы еще полчаса назад совсем чужим человеком. И Порфирий тоже это почувствовал, потому и позвал, запечатлел на себе, впаял в своё тело и душу. Понял то, что другим не под силу, прочел его как открытую книгу, осторожно и бережно перелистывая тонкие страницы, переставляя закладку от главы к главе. Увидел за искусственным фасадом наглеца и циника его настоящего — ранимого, тонкого и отчаянно нуждающегося в своём человеке. Понял, как Из­май­ло­ву бы­ли не­об­хо­димы отношения на рав­ных, но разглядел и иное: что тот ис­пы­тывает сильнейшую пот­ребность в кон­тро­ле, силь­ной, но лас­ко­вой ру­ке, ко­торая по­может дер­жать си­ту­ацию в не­об­хо­димых рам­ках, не поз­во­лит сор­ваться и по­ранит­ься при про­гул­ке по лез­вию но­жа. Разгадал, что Григорий, который не мо­жет жить без ос­трых ощу­ще­ний, опасности, бур­ля­щих эмо­ций в кро­ви, ос­тро нуж­да­ет­ся в аб­со­лют­ной уве­рен­нос­ти в собс­твен­ной бе­зо­пас­нос­ти. В том, что в труд­ную ми­нуту его удер­жат от па­дения в про­пасть, про­тянут ру­ку и приж­мут к теп­лой широкой гру­ди. По­делят­ся опы­том, до­вери­тель­но заг­ля­дывая в гла­за. Это всё Измайлов получал сполна, но не ценил… Нет, ценил, конечно ценил, но тихо, безмолвно, где-то там, на невыжженом горестями зеленом островке души, где по прежнему жил юный мальчик Гриша, воображавший себя благородным рыцарем без страха и упрека. А здесь, сейчас, в квартире на набережной Мойки Григорий Александрович Измайлов молчал, как молчал долгих три года и от этого становилось так тошно, что хотелось кричать и бить кулаками в стену, чтобы притупить болью физической боль душевную… — Вернись… Только вернись.

***

Когда входная дверь наконец отворилась, Измайлов был готов завыть раненым волком. — Григорий Александрович, мы вернулись, — на пороге стоял мрачный Ефим. — Ну что…что вы узнали? — устремился Измайлов к стягивающему перчатки Борису. Борис кивнул, приветствуя и, не раздеваясь, прошел в гостиную. — Присаживайтесь. Перед тем как начать действовать, мы должны всё обговорить и наметить хотя бы приблизительный план действий. — Миронов устроился в кресле. — Ефим, останься. Григорий занял кресло напротив и подался вперед. — Я слушаю. — Во-первых, никаких особых улик, никаких следов… явных следов, ведущих к похитителям я не нашел. Осторожные расспросы, как я и полагал изначально, ничего не дали. Единственное, за что зацепился взгляд — последний отчет, датированный вчерашним днём. — пальцы Бориса нервно прошлись по подлокотнику кресла. — В нем, неизвестный нам агент пишет о последних контактах Смолова и предоставляет адреса, по которым его видели в последние дни перед смертью. И все бы ничего, но есть там один адрес, которого там по определению быть не должно. — Почему? — Потому что это адрес особняка, в котором проживает господин Сурнин с супругой и дочерью. — Павел Константинович, первый заместитель Порфирия? — Он самый. — Ты в этом уверен? — Абсолютно, — Борис кивнул. — Я однажды, будучи еще писарем, носил туда депешу от Порфирия Дмитриевича. — Значит, они были знакомы, и довольно давно. — Измайлов напрягся всем телом как гончая, почуявшая дичь. — Но… не может же он держать пленника в собственном особняке… — Я тоже так подумал, пока случайно не услышал разговор секретарей. — Борис замолчал на мгновение, раздумывая. — Один насмешничал, говоря другому о том, что руки у Павла Константиновича теперь развязаны для гулянок, потому как жена его с дочерью уехали лечиться на воды в Баден-Баден. — Тогда это все меняет. Мы должны немедленно… — Измайлов засверкал глазами и вскочил с кресла. — Григорий, я знаю, что сейчас нарушаю все мыслимые и немыслимые правила, и Порфирий Дмитриевич, наверняка, меня уволит или даже разжалует в солдаты, но я прошу вас о помощи. Привлечь к этой операции, во избежание огласки, мы никого не можем… — Что вы такое говорите… Даже если бы вы мне запретили… — Хорошо, тогда надо выдвигаться. Ефима берем с собой. — Борис легко кивнул в сторону слуги, который был безмолвным участником разговора. — Но с наскока не действуем. Сначала осмотримся, проведем небольшую разведку местности, а уж потом. Измайлов понятливо кивнул. — Тогда я одеваться… Ефим!.. Где пистолет Порфирия Дмитриевича? — Помилуйте, барин… — Не смей мне врать. — Измайлов зло прищурился, прожигая слугу взглядом. — Ты знаешь. Между вами двумя есть от меня секреты. — Ефим, — мягко обратился к слуге Борис. — Сейчас нам действительно не помешает оружие. Я располагаю только кинжалом, к сожалению. Ефим тягостно вздохнул и повел господ в свою комнатку, где в сундуке под замком хранилось пару ножей дамасской стали и два дуэльных пистолета в идеальном состоянии. — Вот, — проговорил слуга, пропуская господ к своим сокровищам. — Порфирий Дмитрич ранее сказывали, что если вдруг вам помощь понадобится, то я должен показать вам это. — Благодарю, Ефим, — Борис взглядом знатока оценивал оружие. — Думаю, что сейчас тот самый момент настал. — Барин очень недовольны будут, что Григорий Александрович опять в историю попадают… — проворчал Ефим, ни на кого не глядя. — Видите, Борис. Он меня за ребенка-несмысленыша держит, оружие доверить боится… — Дак то ж только для вашего блага! — не унимался Ефим. — Вдруг, не приведи Господи… — Ефим! Отставить разговоры, — сказал Борис, как отрезал. — Простите, барин. — Не волнуйся, Ефим, всю ответственность я беру на себя, — тут же смягчился Миронов. — Через десять минут выходим. Только позаимствуем пару пальто в гардеробной Порфирия Дмитриевича, чтобы не разгуливать по улицам с оружием наперевес. Боря с Григорием убрали от лица мешающие локоны, надели самые темные сюртуки и пальто, что были в их распоряжении, и погрузились в экипаж. Ефим взобрался на козлы и уже через полчаса экипаж остановился в неприметном переулке в квартале от дома господина первого помощника. Вечер только начал опускаться на город, поэтому им удалось неплохо изучить подходы к особняку и обнаружить, что собаки и охрана, кроме пожилого привратника у ворот отсутствует, а забор не настолько неприступен, чтобы его не смогли преодолеть двое взрослых, физически здоровых молодых мужчин. — Ефим, вы остаетесь за оградой и если в течении часа мы не появимся, то пойдете вот с этим письмом, — светлый конверт перекочевал в большую ладонь Ефима, -… в Управление к господину Рыбчинскому, второму заместителю Порфирия Дмитриевича. — Но… — Это не обсуждается. Если понадобится, честно ответите на все его вопросы относительно нашей вылазки и приведёте сюда. — Слушаюсь, ваше благородие. Да хранит вас Господь, — перекрестил слуга на прощание уходящих во тьму мужчин. Пошел мелкий холодный дождь, но это было им на руку. Чем меньше праздношатающихся на улицах, тем меньше ненужных свидетелей. Нервное напряжение не оставляло обоих, горячило кровь, гнало вперед все настойчивее. И если для Бориса, прошедшего войну это состояние было привычным, то Григория ощутимо потряхивало, но руки в перчатках были сжаты в кулаки и на лице читалась абсолютная решимость. — Я иду к главному входу и отвлекаю на себя слуг, а если повезет, то и Павла. Вы заходите со стороны сада и стараетесь незаметно проникнуть через черную лестницу. Пистолетом пользоваться в самом крайнем случае, ножом аккуратно. Слуг можно оглушить или припугнуть. Все понятно и, Гриша, если вы чувствуете, что не справитесь эмоционально, лучше… — Ну уж нет. Я не отступлюсь, — сказал Измайлов и голос его не дрогнул. — Запомните. Ваша цель Порфирий Дмитриевич и его безопасность. Находите и выводите из дома. Не паникуйте, чтобы не увидели и в каком бы виде его не обнаружили. В драки не ввязывайтесь, от хозяина дома держитесь подальше. Он опасен, его я беру на себя. — Я вас понял, Борис. — Я очень надеюсь, что мне не придется объясняться с Порфирием Дмитриевичем, если с вами что-нибудь случится. — Я мужчина! — В который раз зло напомнил Измайлов. — Не сомневаюсь, но я, в отличии от вас, кадровый военный. — Богу — богово, согласен. — Тогда с Богом. Они разделились и нырнули в темноту осеннего вечера, чтобы в ней раствориться. Только продолжал шуметь порывистый ветер, да шелестела опавшая листва. На настойчивый стук Бориса в центральную дверь особняка вышел плечистый слуга, больше похожий на мясника или кузнеца и, едва поклонившись, сказал, что хозяин приболели и никого не принимают. — Скажи барину, что ему срочная депеша. — Командным тоном произнёс готовый к такому развитию событий Борис. — Можете оставить. — Сожалею, но передать я её должен из рук в руки. — Обождите в гостиной, барин. Доложу Павлу Константиновичу. — Будь любезен, голубчик. Я обожду здесь. Борис понимал, что слуга этот с военной выправкой и цепким взглядом голодного цепного пса не так прост, как кажется, и не ошибся. Стоило ему только сделать вид что он отвлекся на обстановку богато обставленного холла, как на него напали. Крепкие мозолистые руки дернули его на себя, а затем больно впечатали в стену, выбивая дух и одаряя острой болью в затылке. Но вовремя выхваченный из широкого рукава пальто кинжал, приставленный к горлу, охладил пыл головореза. Дальше последовали быстрое отвлекающее движение и коронный нейтрализующий удар, когда-то давно показанный Борису Порфирием Дмитриевичем: локтем прямо в область шеи, в скрытое под грубой рубахой и жилетом солнечное сплетение. — Так-то лучше, — сказал Миронов, принесенной из дома веревкой скручивая обмякшего и теперь совершенно безопасного слугу.

***

Григорий тихо радовался тому, что сумрачное зрение его никогда не подводило. Он легко миновал невысокий забор и короткими перебежками добрался до заднего хода, ведущего через оранжерею в дом. Дверь, будучи не особо устрашающей на вид, не поддавалась ни дамасской стали, ни грубой силе русских кулаков. — Черт, — выругался Измайлов, но тут же заметил приоткрытое окно на уровне второго этажа. Наверняка забыли закрыть нерадивые слуги, приятная неожиданность. Дотянуться до окна не представлялось возможным, но прямо под ним росла молодая рябина. Скинув мешающее пальто, сунув пистолет за пояс, он вновь чертыхнулся. Сапоги для того что он задумал, вполне подходили, а вот узкий сюртук и огромный пистолет не очень, но времени на раздумья не было. Легко подтянувшись на руках, Григорий забрался на нижнюю ветку, а остальное было уже делом, привычным с детства. Не зря примерный мальчик Гриша очень любил лазить в чужие сады за яблоками, которые там отчего-то были слаще, чем придирчиво отобранные маменькой в вазе на обеденном столе. Окно легко скрипнув отворилось на всю ширину и Измайлов не эстетично ввалился в темное помещение, больше всего походившее на кладовую. Внизу раздался невнятный скрежет, что-то хлопнуло и вновь все стихло. Выбравшись из темного чулана, пропахшего травами и старым тряпьем, Григорий ступил в не менее темный коридор, куда, судя по расположению, выходили двери комнат прислуги. Толкнув одну из них, Измайлов понял: в этом крыле дома нет никого. Неприятная гулкая тишина давила на плечи и ощутимо нервировала. Скорее всего слуг отпустили на выходные, а это могло означать только одно — хозяину не нужны свидетели его темных дел, а Порфирий действительно где-то здесь. Остальные две комнаты оказались так же пусты и темны. Выбравшись на освещенную неверным светом молодой луны лестницу, Гриша последовал вниз, рассчитав, что ценный пленник должен находиться на хозяйской половине, но в особо охраняемой комнате без окон и возможности бежать. Сердце вновь пропустило удар и сжалось. А вдруг они опоздали, вдруг он уже мертв и Григорию предстоит найти лишь хладный труп с ножом в груди. Отгоняя от себя страшные картины, Измайлов очутился в галерее первого этажа и интуитивно выбрав направление, вступил на богатые ковры, очень удачно поглощавшие звук его шагов. — Степан, ну где ты там? — раздал вдалеке смутно знакомый недовольный голос и Григорий замер, задерживая дыхание. — Выставил этого сучонка? Измайлов тотчас понял, о ком идет речь и поспешил убраться из коридора, толкнув дверь одной из комнат, судя по узкой кровати — детской. Гриша только успел прижаться спиной к закрывшейся двери, как по ту сторону тяжело ступая и ворча себе под нос проследовал хозяин дома. Желание распахнуть дверь и встретится лицом к лицу с этой мразью в человеческом обличье было всепоглощающим, но Григорий удержал себя от авантюры, которая могла дорого обойтись не только ему, но еще двум дорогим людям. Шаги стихли. Переждав для надежности еще пару минут, Измайлов снова выскользнул в коридор и устремился в том направлении, откуда пришел хозяин. Ценный пленник скорее всего там. Всего несколько шагов и еще одна дверь поддается легкому толчку. Стоящая на невысоком комоде свеча освещала небольшую безликую спальню. У Измайлова перехватило дыхание. Как же он ошибался, воображая каменный мешок, плети, кандалы и кровоточащие шрамы на мускулистой спине. Все было намного проще и страшнее. На неразобранной кровати в одном исподнем лежал бледный как полотно Порфирий. Заострившиеся черты, растрепавшиеся волосы… Глядя на умиротворенное лицо, можно было подумать, что он просто очень утомился и уснул, но Измайлов знал, что это не так. Глубокое забытьё вызванное сильнейшим наркотиком — вот что это было. Измайлов кинулся к постели, давя в себе желание зарычать от бессилия. Внизу послышались громкие голоса, а потом неясный шум и грязные ругательства. Схлестнулись Борис и его опасный противник, но отчего-то Григорий не сомневался, кто именно выйдет победителем в этом бою, тем более, что сейчас его волновало совсем иное. Вспомнив все, что успел узнать про этот несчастный порошок, Измайлов покрылся холодным потом. Сильнейшее эмоциональное и чувственное возбуждение при передозировке преобразуется в глубокий обморочный сон с тяжелыми сновидениями и сильнейшее отравление организма. Из видимых повреждений у Порфирия только кровоподтеки на лице. Но это ничего не значит. Слабое поверхностное дыхание, испарина на лбу, нервное подрагивание ресниц даже такому профану в медицине как Измайлов, недвусмысленно давали понять что всё плохо, очень плохо. Отведя взгляд от грязных кюлотов и порванного ворота рубашки, Гриша взял в свои руки холодную, слишком холодную ладонь любимого и прижался к ней губами. — Только не умирай, умоляю. Ты мне так нужен. Взяв себя в руки, Измайлов осмотрелся вокруг в поисках одежды Порфирия, но ничего не нашел. Сорвав с себя сюртук, укрыл им безвольное тело и, молясь о том, чтобы успеть, взвалил на плечо драгоценную ношу. — Потерпи, еще совсем немного, — прошептал он срывающимся голосом, игнорируя ком в горле. Внизу, судя по звукам продолжался бой; Григорий решил уходить как и пришел, известным уже путем через черную лестницу, но на улицу уже выходил через главные ворота, сгибаясь под тяжестью безвольного тела. Ожидавший в двух шагах от ворот Ефим только ахнул и тут же принял недвижимое тело барина в свои надежные и сильные крестьянские руки. — Щас, барин, мы скоренько в карету и до больнички. — В больницу нельзя. Едем к доктору Катцу. — Слушаюсь, барин. А как же его благородие господин Миронов? — спохватился Ефим. — Он знает, что делает, правда и бог на его стороне. А теперь к экипажу и гони, но чтоб как по маслу. — Слушаюсь, барин. Уложив Порфирия Дмитриевича на узкую скамью кареты, Ефим устремился на козлы, а Григорий аккуратно пристроил голову любимого, — теперь вне всяких сомнений во всеуслышанье любимого! — у себя на коленях. — Если посмеешь умереть, — прочувственно прошептал, наклонившись к обескровленному лицу, Измайлов. -.то никогда не услышишь, как сильно я люблю тебя, тирана. Прикосновение к холодным, запекшимся губам вышло трепетным, как никогда прежде…