Стена из дыма

Утром легче не стало. Алиса не сразу сумела открыть отяжелевшие веки — они чесались от слипшейся на ресницах туши, голова гудела, ещё и во рту словно кто-то сдох, не иначе. Всё та же комната. Чёрт. Алиса её видеть уже не могла. Арсений… обои эти… вчерашняя ночь, когда она его чуть не загрызла… на кухню сейчас ползти и видеть там опять… Который час? Она потянулась за телефоном — кости ломило, пальцы не разгибались — и, не с первого раза попав на кнопку разблокировки, тихо охнула, когда увидела тридцать восемь пропущенных от Паши. Блядь… Надо было соскребать неповоротливое тело с дивана, надо было выпить таблетку… череп по кусочкам пилил кто-то очень настырный тупым механическим лезвием. Прошло ещё несколько секунд, прежде чем Алиса увидела на дисплее тридцать девятый звонок, и, как-то сопоставив два и два, поняла, что это в дверь кто-то трезвонит отвратительнее обычного. Когда она поднялась, голова закружилась, и в черепе зазвенело — пришлось зажмуриться и нащупывать дорогу вслепую. Добравшись до прихожей, она не стала даже в глазок смотреть. Влом было. И так ясно, кто там. — Ну слава богу, Алиса, что про… что с тобой, чёрт возьми? — Паша, не начинай, — она поморщилась. Назойливым сверлом хорошо знакомый голос ввинчивался в гудящие виски, и она даже отвернуться не могла, пока Вольский удерживал в прохладных руках её лицо и убирал грязные, спутанные волосы со лба. От него приятно пахло улицей, но на этом все приятности утра, пожалуй, заканчивались. — Ты серьёзно… — досадливо прошептал он. — Мне опять начинать за тобой следить?.. — Ещё один, блядь, — она хотела бы разозлиться, но у неё не хватало сил. Просыпающийся организм понемногу напоминал Алисе, что не намерен спускать ей с рук всё то, чем его напичкали, и теперь ей даже стоять становилось трудно. — Да, кстати, этот где? — Павел скинул с ног обувь и прошагал в квартиру. — Что у вас тут вчера произошло? Переступив босыми ступнями по полу, Алиса прислонилась к косяку двери и даже закрыла её — сумела сообразить, что Стёпка может выбежать наружу. — Без понятия. На работе, наверно. — На второй вопрос она решила пока что не отвечать. Пашка всё равно докопается, но пусть сделает это попозже. — Класс, то есть закидывались вы вместе, но он сумел встать по будильнику, а ты нет? — Он только пил вчера, — безлично бросила она. — Паша, в конце концов… — Что «в конце концов», Алиса? Всё, — обойдя квартиру и убедившись, что Попова в самом деле нет, Вольский поднял руки в знак того, что не намерен продолжать перепалку. — Иди в душ, чисти зубы, смывай косметику. Приводи себя в порядок. Я пока чай покрепче тебе сделаю. Лимон есть? Алисе и правда стало полегче, когда она приняла душ. Голова всё так же болела, но хотя бы какое-то чувство свежести появилось, пока она стояла под холодной водой. Расчёсывая у зеркала мокрые волосы, она слышала, как Пашка возится на кухне, и хмурилась, не зная, как выгнать из себя эту горечь вины облажавшейся первоклассницы. — Как знал, взял с собой, — у него не получилось скрыть в голосе упрёк, когда он протянул ей на ладони две таблетки от похмелья и вернулся к нарезке каких-то мелких яблок. — Я еду тебе заказал, пока доедет, ты уже будешь в состоянии поесть. Там бульон, гречка и овощи на пару. Самое то тебе сейчас. Не хочу, чтобы ты похудела опять… как тогда. Несколько капель с кончиков прядей волос упали и разбились о светлый паркет, потому что Алиса опустила голову. Не будь здесь Паши, наверняка у ног вертелся бы Стёпка… — Что ты употребляла? — продолжал Вольский, отвернувшись к столу, когда Алиса проглотила обе таблетки, не запивая. — Как много? Алиса тихо фыркнула. Похоже, он даже не рассматривает для себя другие варианты; ей вообще стала казаться забавным его манера ворчать и суетиться над ней. Не двигаясь, она протянула руку к Пашкиному карману и аккуратно вытянула кончиками пальцев торчащий блистер с таблетками. Повертела его перед глазами, рассматривая. — Будешь меня опекать опять теперь? — голос сел, Алиса сама себя еле услышала поверх стука ножа о разделочную доску. — Я ненадолго. Не хочу с этим пересекаться. — Что так? — Потому что не хочу на него работать, не хочу и не буду. Алиса нахмурилась. Бросила таблетки на стол, рядом с мандариновой шкуркой, и присела на краешек кухонного гарнитура. Вольский будто нарочно не смотрел на неё, изобретая себе всё новые занятия, не зная, куда девать руки. — С чего вообще такие разговоры? — Ни с чего. Так, просто. Я сказал, что тебе надо поговорить с ним, и посмотри, к чему это привело. — Паша! — Алиса, ты знаешь, я всё готов для тебя сделать, но есть то, что я не могу сделать за тебя! — он не выдержал и резко обернулся, и один его твёрдый, агрессивный взгляд отрезвил Алису лучше любого лекарства. — Твоё благополучие давно заменило моё собственное! Я устал, я больше так не могу, я своей жизнью заниматься не могу, подумай ты обо мне хотя бы раз, не наоборот! Я жду от тебя поступков взрослой женщины, дальновидной, опытной, стрессоустойчивой, а ты при первом же конфликте сбегаешь… в свою прошлую жизнь, и ты даже не вспоминаешь, что для тебя это небезопасно, сейчас особенно! Мы вот только говорили с тобой о филиале в Ёбурге — какой тут, к чёрту, филиал? А эти, берлинские, нам надо не слить переговоры с ними ни в коем случае, а я теперь в этом вообще не уверен! Уступи место Смельскому, или мне им сказать «извините, у нашего директора рецидив»? Паша никогда не разговаривал с ней так, и у Алисы зашатался пол под ногами. Головная боль прошла — слова подействовали как ведро со льдом, опрокинутое прямо на макушку. Стиснутые кулаки и дрожащие губы не помогали ровным счётом ничем… разве что удержаться на месте. Вольскому, видимо, надоело смотреть, как она хлопает глазами, и он отвернулся, тяжело опираясь руками на стол, до боли сжимая веки, под которыми резко жгло. А вот Алису, наверно, только их зрительный контакт и держал на месте. Резко опустив плечи, она шагнула вперёд и обхватила Пашку руками, уткнулась лбом в светлую толстовку, куда-то между позвоночником и лопаткой, и ощутила, как он сдавленно выдыхает. Грудная клетка сокращается. Вероятность адекватного диалога — тоже. Вольский поначалу не может ничего сделать. Он ненавидит заставлять Алису чувствовать себя плохо, ему меньше всего нужно её чувство вины, и роль опекуна ему тоже не нравится. Он не то чтобы всё ещё любит её — просто не хочет оставлять здесь одну, и ещё ему кажется, что без Попова-младшего тут точно не обошлось. Алиса жмётся к застывшему камнем Паше и думает, как ни странно, о том же. За всё время, что она его знает, он даже боялся и сомневался по-другому — она в курсе, успела выучить. Не так. И Алиса понимает прекрасно, что виноват в этом Арсений. Она же только о нём и думает последнее время. Раньше её ближайшим человеком на свете по праву считался Вольский (ну, и мама ещё). Считался, и оставался таковым по сей день, только теперь-то у Алисы появилось то, о чём нельзя ему рассказывать. Теперь ей хотелось бы вот так обнять другого человека. Теперь она ждёт не его, Пашкиного, появления, ждёт настолько, что мороз изнутри колет вены, и перекрытый энергетический канал как раз и виноват в том, что Паша задыхается. — Прости меня… — просьба искренняя, как никогда, и Вольский это слышит — поворачивается, поднимая руки, и прячет под ними Алису с тяжёлым, смиренным выдохом. Коротко целует куда-то в ухо и прикрывает глаза, сдаваясь. Хотел бы он сделать хоть что-нибудь. Хотел бы он знать, что сейчас вообще возможно сделать. — И ты меня прости. — Нет-нет, не хочу слышать, — Алиса протестующе замотала головой, но Паша с усилием удержал её на месте, одновременно ладонями как будто закрывая уши; она снова уткнулась носом в его плечо. — Ты во всём прав, а я нет. Я веду себя как эгоцентричная дура, как трусиха. Ты прав. — Я переборщил. — И правильно, — Алиса ничего больше не могла, только сцепить пальцы у него на спине и позволять ему потихоньку приводить дыхание в порядок. Они ещё немного помолчали. Алисе нужно было напоминать себе, что для неё Паша, и теперь, в самом деле, от стыда хоть под землю проваливайся. — Алис, я девушку хочу себе найти. Выходные с ней проводить, жить не одному, домой возвращаться, чтобы встречали меня. Чтобы не было как сей… — Собаку заведи. — Не смешно. У меня вместо всего этого давно мозг опух. Я сплю теперь плохо. Мне стало казаться, что я остался один. Что это мне одному надо. А один я не справлюсь. Вот теперь Алисе стало по-настоящему стыдно. Она приподнялась на цыпочки, чтобы Пашку обнять за плечи и зашептать, изо всех сил желая, чтобы ему стало легче: — Прости меня, Паша, родной мой, милый, прости… Я совсем перестала о тебе думать. Я тут правда сижу неделями одна, мне и кажется поэтому, что… Нет, нет. Я не буду оправдываться. Я должна была держать себя в руках, я должна была быть умнее. Ты больше не останешься один. Впервые рядом с Пашей постоянный фоновый шум в её голове не утих. Наоборот, тревожность только выросла, ведь она почти сказала «я говорю Арсению, что за мной люди, и сама их сливаю», но не поняла, почему промолчала. Ей придётся найти способ справляться с этим без наркотиков, случайных связей и остальных атрибутов её жизни, которые Паша когда-то раскидывал ногами. И она не имеет представления, что это может быть за способ, если она стоит сейчас в его тёплых руках, она ему буквально всем обязана, а думает всё равно о человеке, который клином застрял между всеми её представлениями о себе и попытками жить нормальной жизнью. Попов её дестабилизирует. Ей бы найти опору, хоть какую-то точку, на которой можно выстроить баланс. Пригревшись рядом, они оба вздрогнули от звонка в дверь. С сожалением выпустив Алису, Павел пошёл открывать и через минуту вернулся с пакетом доставленной еды. Мельком взглянув на девушку, которая забралась на подоконник, фыркнул и поставил заказ на стол: — Совсем забыл, какая ты с мокрыми волосами смешная. — Совсем забыла, что с остроумием у тебя так себе, — скорее на автомате съязвила Алиса и привычно подобрала под себя ноги. Паша только бровью дёрнул, но она знала, о чём он подумал. Ведёт ли она себя так же на этой кухне при нём. И не стала уточнять, что да — ведёт. Вольскому не надо было даже обдумывать идею того, с чего Алиса вдруг так потемнела. Его подсознание давно научилось считывать её за долю секунды. Так что он открыл контейнер с бульоном, придвинул его к ней и уселся на противоположный стул. — Давай, рассказывай. — Что? — неохотно бросила Алиса, делая вид, что очень увлечена пальцами на своих ногах. — Что у вас тут вчера произошло. *** Арсению было не легче. Арсений умер несколько раз за вечер, только вспомнив короткий, но до одури взбесивший его телефонный разговор со Смельским. " — Арсений Сергеевич, звоню узнать, как продвигаются дела. — То ли телефон делал его голос до одури раздражающим, то ли гудящая голова; Попову почти не удалось приглушить тошноту и боль. — С какой стати? — Арсу было не до соблюдения этических норм, но Смельского, похоже, вообще ничего не могло вывести из себя. — Сегодня Алиса не вышла на связь, и Вольский поехал к ней. — Что? — череп Арсения почти раскололся надвое, когда он подался вперёд на стуле в пустой аудитории, но кишки свело именно от упоминания её юриста, уж это он понял точно. — Прямо из офиса, — изображение кивающего Петра отпечаталось на внутренней стороне век. — Вольский поехал разбираться, что происходит, скорее всего, он в вашей квартире сейчас. Мне нужно знать, что у вас случилось вчера. Попов плотно сжал губы. Что ему сказать? Он не хотел говорить о её бэд-трипах, не хотел говорить о вчерашней блонди, о клубе… чёрт, он всё равно из всего произошедшего лучше всего запомнил только, как утомлённо она на него посмотрела перед тем, как он обнял её, и сдавленный, почти плачущий голос по телефону позже, пока он сидел у распахнутого окна. — Я думаю, она… она влюблена в меня. «И я даже себе не признаюсь в том, что влюблён в неё сильнее». Это не мысль, так только — тень, отзвук, настоящей мысли об этом он бы до смерти испугался, но Смельский опять не дал ему сосредоточиться. — Так это же отлично! — Арс вздрогнул от его вскрика, наверняка он там даже руками всплеснул. — Всё так, как и должно было быть. Главное, сейчас не торопитесь заводить разговор о переделе, пока что всё очень непрочно, и мы её мо… Арсений и сам не понял, как раздражённо скинул звонок. Слово «передел», давно засевшее в мозгу, на секунду завладело его рефлексами, и он жмурился, зло стискивал кулаки, сдерживал проступившие скупые слёзы — и ничего из этого не осознавал. Как будто он стал деревянной игрушкой, и из-под лака и пропитанной клеем одёжки не может достучаться наружу — к себе, к ней или хотя бы к своей прошлой жизни. Он потерял контроль, и пора себе в этом признаться». Смельский контролирует его снаружи, но это полбеды. Изнутри Алиса завладела им полностью, как херов рак крови, и теперь ему постоянно больно. С этим нужно было хоть что-нибудь сделать. *** Телефон, который Алиса теребила в руке, мог ей разве что время показать. Да, да, каждые пять минут. Давно наступила поздняя ночь, а Арсения до сих пор не было дома, он не отвечал на звонки, и её бесил даже мирно спящий на кресле Стёпка, которого отсутствие хозяина, похоже, не беспокоило совсем. Куда бежать? Где искать помощи? Арсения нет, нет, его нет — и она не могла думать больше вообще ни о чём, даже если он всё-таки у какой-то девчонки типа вчерашней, ну можно было бы хотя бы отправить ей два слова?! Недоступный телефон явно был разряжен, Алиса не знает никого из его окружения, с кем можно связаться, никакой связи… ничего. Боже, какая она жалкая. Омерзительно. Попова вышибло из её жизни на несколько часов, а она задыхается, как выброшенная на берег рыба. Не может дышать, не может плакать, не может думать. Ничего не может. Опору выбило из-под ног, сука, когда все её опоры переместились в область голубоглазого брюнета, не желающего с ней говорить?.. И когда она почти решилась будить Пашу — и неважно, что он тоже ничего не сможет сделать — пространство разрезал звонок входной двери. В первую долю секунды Алиса вообще не поверила: слишком уж ждала этого звука последние часов пять, но в следующую уже вылетела в прихожую, не с первого раза сумев открыть дверь. Шумный выдох разорвал её лёгкие. Арсений — это он, настоящий, живой, целый… почти… Боже, что они оба с собой делают, зачем… Досада и непонимание, видимо, отразились на её лице настолько явно, что Попов считал их, как только ввалился в квартиру — окровавленный, в порванной одежде и в стельку бухой. Блядь… — Что… что… ты…. — Алиса попыталась осмотреть Арсения, который не то морщился, не то улыбался, она сразу не поняла… но у него, похоже, были другие планы. — Слава Богу, — выдавил он, сгребая Алису в охапку и вжимая в свою перепачканную куртку. — Арс… Арс, пожалуйста… — от него отвратительно пахло грязью, кровью и алкоголем. Коматоз, сковавший её сознание, отступил, как только Попов до неё дотронулся, и Алиса испуганно и торопливо осматривала его, насколько он ей позволял. «Нос сломал? рёбра? а если нож?» — Уймись, а, — холодные пальцы приподняли её лицо, и она поневоле сморщилась, разглядывая ссадину на скуле и разбитую губу. — Всё… окей, я дома. Ты со мной… Она такая чистенькая в своём шёлковом пеньюаре, такая мягкая, нежная и красивая. У Попова как будто начали плавиться кости, стоило ему увидеть её, и хотелось тянуть слова, бесконечно её обнимать, всё ведь… всё ведь хорошо. Они вместе. — Когда это кончится, — проворчала она куда-то в его кадык, с трудом дотягиваясь до распахнувшейся двери, захлопывая и утягивая Попова в ванную. — Имеет смысл спрашивать, что случилось? Или… Боже. — Отшатнувшись, Алиса онемела, и Арсений проворчал, с трудом устраиваясь на краешке ванны: — Чего? — Они… нашли меня? Через тебя? Арс… Сука. Попов давно забыл легенду, из-за которой Алиса живёт в его доме. Ей постоянно врут, и она под чёртовым давлением, а Арсений про это вообще не думает. — Нет… нет, тихо, тихо. — Арс не особенно помнил, сколько он выпил, чего и с кем, но прозрачные ошарашенные девчонкины глаза немного согнали с него хмель. — Нет. Я накидался в баре, сцепился с какими-то местными кретинами, их было трое, а я один… вот и результат. Тебя это не касается, ты в безопасности. Алисе стало неловко. Он здесь полуживой, а она… и Арсений, хотя даже не пытался пробраться сквозь алкогольную пелену, тоже как-то всё понял. Они переживают друг о друге, а потом о себе, потом снова друг о друге больше, чем о себе, и это утомляет сильнее их постоянных ссор. — Сможешь… сам умыться? — негромко проговорила девушка, не глядя ему в пострадавшее, но всё равно, блин, идеальное лицо. — Я поищу какой-нибудь антисептик… — Да. На кухне, там под мойкой слева… Слова повисли в воздухе, и она ретировалась из ванной. Отступившая ненадолго боль напомнила о себе, и Арс включил холодную воду, с наслаждением подставляя под неё грязные руки. Через десять минут он выглядел уже гораздо приличнее, по крайней мере, ему так казалось. Пьяное тело отказывалось лезть в ванную, и Попов вымыл с мылом только руки, шею и лицо. Саднило, казалось, всё, к чему он прикасался, ещё более печальная картина ссадин и гематом предстала его глазам, когда он стянул футболку… — Чёрт… У Алисы на лице отразилось то же самое, как только он, переодевшись в пижамные штаны, вошёл в гостиную, и она отвлеклась от аптечки. Оглядела растрёпанные волосы, крепкий, но сильно повреждённый торс, разбитые костяшки длинных пальцев, и сама не поняла, от чего закусила губу — то ли от того, как ему было больно, то ли от того, что свежую футболку он решил не надевать. — Давай позвоним в скорую, Арс, пожалуйста, вдруг у тебя ребро сломано, или сотрясение? — Прекрати, — его умилила её просящая интонация. — У меня было и то и другое, я ещё помню, как это… Алиса смущённо замолчала, хотя она-то никак не была виновата в его трудном взрослении. Но им обоим казалось, что рядом с Поповым-старшим она занимала чужое место. — Садись… обработаю тебе всё. Хмыкнув, он опустился на диван, стиснув зубы от болезненных ощущений, и Алиса пристроилась рядом, пододвигая ближе журнальный столик и стараясь не смотреть на полуобнажённого Арса. Взамен этого она снова бурчала что-то про себя. Потому что Арсений, сука, просто сидел на диване. Ничего особенного не делал. Он даже, сука, не пьяный. Просто немного выпивший. Даже, сука, не сверлил её глазами — просто смотрел из-под своих блядских длиннющих ресниц. Вокруг стало очень тихо. Он весь такой из себя просто сидел и смотрел, деловито облокотившись на правую руку, а у Алисы внутри снежная вьюга и снаружи мурашки. Немалых усилий ей стоило сохранять уверенность движений, пока она пропитывала салфетки перекисью водорода, пока протирала костяшки его пальцев не по одному разу, вообще не желая переходить к побитому, но всё равно, сука, идеальному лицу. Ну, отвлекись ты на боль хотя бы! Щиплет тебе, нет? Хватит смотреть. Отвернись. Арсений и не думал отворачиваться. Девчонка в очередном своём шёлковом пеньюаре, алеющем на контрасте с бледной кожей, сидела рядом вполоборота, что-то там перебирая — ватные диски с крошечными бутылочками — и так упорно не желала встречаться с ним взглядом, что ему было забавно. И пахла она совершенно особенно сегодня — очередным невероятным шампунем и чем-то ещё отдельным, присущим только ей. Привычным было только желание не переставать на неё смотреть. — Меня размазывает от того, какая ты красивая, — задумчиво протянул он, разглядывая изящный изгиб шеи, плавно перетекающий в хрупкую косточку ключицы, на которую опускалась прядь волос из пучка, заколотого на затылке. — Господи, давай только без этих пьяных откровений, — проворчала Алиса. — Поверни голову. Она пыталась протереть ссадину на щеке Арсения, не глядя ему в глаза и не прикасаясь пальцами к пылающей коже, что было довольно сложной задачей. Не то чтобы она верила в абсурдное утверждение про шрамы, которые украшают мужчину, но Арс действительно именно сейчас был до неприличия хорош. Вчерашняя щетина, щекочущая кончики пальцев, внимательный мягкий взгляд из-под густых бровей, неприлично белые зубы и широкие плечи… всё это привораживало намертво и упорно взращивало в Алисе желание не то его рисовать, не то целовать, не то просто обнять, прижаться виском куда-то к кадыку и молчать рядом. Если он ещё и трепаться начнёт о чём-то… да о чём угодно, Алиса точно не справится. — Нуууу, называй меня просто «Арс», — ухмыльнулся он. Лицо саднило, девчонка мазала ссадины шипящей перекисью, содранная на щиколотках кожа больно натирала о шов на штанах, в какую-то из царапин ещё в ванной попало мыло, и приятного во всём этом было мало. Но любые физические неудобства перекрывались непередаваемым кайфом от осознания, какой эффект он, Арс, производит на Алису. И от того, какая же она на самом деле красивая всё-таки. Какая… непривычно нежная. Вообще как будто не Алиса, как будто не «непослушная девчонка». Похожа чем-то на ту, кого он встретил когда-то в клубе, с кем пил мохито на крыше. Вздрагивает от каждого движения, не хочет смотреть, будто нарочно демонстрирует ему свои тонкие пальцы, управляясь со всем, что вытащила из аптечки, и этого же смущается. Даже если она правда играет с ним, то, во-первых, срочно внесите Пальмовую ветвь, а во-вторых… В эту игру можно играть вдвоём. В конце концов, её было любопытно просто разглядывать, чего Арсений не скрывал. Сосредоточенно закусив губу и стараясь быть как можно более бережной, Алиса последовательно промокала ватными дисками его лицо — резкие скулы, уверенный подбородок, вздёрнутый кончик носа, уголок губ. Хмурилась, видя мелкие царапины, усеявшие погрубевшую кожу. И грудь поднималась под кружевом от учащённого, сдерживаемого дыхания. Попов её понимал. Ему тоже непросто было дышать, пока её острая коленка выглядывала из-под шёлка опасно близко к его ладони. — Самовлюблённый хмырь ты… а не Арс. Тебя не за это старшеклассники во дворе отлупили? Арсений лишь расплылся в лучшей из своих самодовольных улыбок. Что она только пытается ему доказать?.. Алиса резко отвела глаза, готовая уже почти отругать Попова (она пока не могла не добавлять «младшего») за все эти его грёбано-нахально-графские манеры. Даже после уличной драки он оставался вальяжным и расслабленным, и вряд ли во всём виноват алкоголь. Он дышал шумно и глухо, сама Алиса пыталась выдыхать воздух беззвучно, и с этим тоже не справлялась… Она теряла концентрацию и всё чаще дотрагивалась до лица Арсения — ненамеренно, а потом уже и нарочно, и тем мягче становилась его улыбка. Нерешительно провела пальцем по скулам и линии челюсти, медленно повернула его голову, опустила ладонь на затылок — волосы у него, блин, стрижка месяца в нашем барбершопе — как будто осматривая проделанную работу. — Такими темпами ты в рай точно не попадёшь. — А я туда не хочу, — хрипотца в его голосе заставила Алису вздрогнуть. Девочка безжалостно плавила все его убеждения. Она умудрялась оставаться очаровательной даже сейчас, и если трезвый Арсений обычно сражался с лавиной обрушившихся на него желаний, то теперь он… пожалуй, даже кайфовал от того, как она сжимает губы и отводит взгляд. Ему всего этого страшно хотелось — провести пальцами по внутреннему сгибу её локтя, приподнять за подбородок лицо, поцеловать — нет, даже не в губы, а куда-нибудь в маленькое ушко, в волосы, обхватить за талию и дышать так тихо, чтобы было слышно, как кровь стучит в горле. Впитывать в себя и наслаждаться тем, какая она изящная и тёплая, как им достаточно сидеть на этом диване и не смотреть друг на друга. Ведь глазами они уже давно разрешили друг другу всё. — На, держи сам, — он только тут заметил, что она успела и лёд из морозилки вытащить, чтобы завернуть его в полотенце, и сейчас приложила его к гематомам на его животе. Арсений зашипел, но она упрямо мотнула головой и машинально наклонилась ближе, чтобы дотянуться до самого крупного синяка в районе аппендикса. Слишком близко. Если бы Алиса могла думать, она бы поняла, что именно Попов пил сегодня. Если бы он сейчас мог пользоваться логикой, он бы решил, что пора её убирать от себя подальше, эти подрагивающие ресницы и приоткрытые губы в четыре часа ночи его до добра не доведут. — Я держу. Он накрыл её прохладную руку своей. Только через пару секунд они сумели посмотреть друг другу в лицо. Алиса с трудом сдерживала в себе желание прижаться щекой к его плечу, а Арсений больше всего на свете хотел, чтобы она именно так и поступила… — Арс… — выдохнула Алиса, а он только и следил, что за движением её губ, — у тебя что-то было с этой, вчерашней? Растопленный до костей серьёзностью, с которой она спрашивает, Арсений улыбнулся краешком рта, но покачал головой и ответил тихо и твёрдо: — Нет. Алиса не сумела скрыть усталости от того, что о самом важном они вынуждены разговаривать вскользь, цепляясь за взгляды, интонации… Чуточку подалась вперёд и бессильно уткнулась носом в его шею. Попов аккуратно убрал полотенце подальше, чтобы взять её за руку и переплести пальцы. И никогда больше не отпускать. — Прости меня, — с сожалением прошептал он. Он не знал, за что именно извиняется, но она это поняла без него и лишь тихонько покачала головой: — Ничего. Ещё немного — и Арс перехватил бы её предплечье, потянул на себя, и она уже никуда бы не делась. Стоило Алисе понять это, как она резко дёрнулась прочь, встала, наплевав на ощущение мгновенно скрутившихся внутренностей, но… Арсений не собирался предоставлять ей выбор. Он не отпустил. Алиса проглядела момент, когда он крепко, но спокойно подался назад, заставляя практически оседлать его. Они только мельком посмотрели друг на друга, и с секунды, как Алису окатила волна непривычного тепла из аквамариновых глаз Арсения, она больше не хотела ничего выбирать. — У тебя точно сотрясение… Арс не отреагировал, рассматривая, привыкая к ощущениям своих пальцев на её теле. Плавно направлял её, поглаживая пальцами обнажившееся колено и бедренные косточки под тёмно-красным шёлком. Принуждал сесть удобнее, глубже, плотнее. Девушка перестала сдерживать шум дыхания, и Арсения окружил этот звук, опьянили, теперь уже накрепко, её робкие прикосновения к плечам и волосам. Он ничего не видел, кроме красивой женской шеи, и целовал её, не заботясь о том, что фактически пачкает алебастровую кожу Алисы собственной кровью. Оттянул волосы, заставляя откинуть голову назад, жадно царапая зубами. Гладил бёдра, ощущая, как девочка уже постанывает и ёрзает верхом на его стояке. В ушах шумело. Он хотел Алису так, как никого никогда не хотел даже в период бурного пубертата. Ему нужно было утопить её под собой и оставить рядом хотя бы на одну ночь. Фарфоровые гибкие пальцы — в его волосах. Кончик горячего языка — на ушной раковине, зубки щекочут мочку, а Арсений всё хватал губами сладкую, как пломбир, кожу, целовал и тут же слизывал поцелуи, чтобы оставить новые, с силой сжимал пальцы на её бёдрах, точно зная, что синяки на них останутся небольшие и чётко очерченные. Подавался вверх, уже готовый кончить в штаны. Он ни на секунду не забыл, почему ненавидит (-ел?)её. Она точно так же, наверно, запутывала пальцы в волосах Попова-старшего, но в эту минуту бухому Арсу казалось забавным, что он делит с ним одну женщину. Теперь он воспринимал девчонку, плавящуюся на его коленях, как собственную победу. Терпкая, удивлённая собственным жаром, отчаянно скрывающая дрожь… девчонка настоящее сокровище. Арсений его понимал, ещё как понимал. Он утёр своему отцу нос — теперь ведь Алиса с ним. Теперь он больше ни к кому её не отпустит. От неё у него заживают шрамы. С ней он чувствует себя целым. Вот дьявол, он тотально едет от неё крышей, а ведь они оба ещё одеты. Что же с ним случится, когда он разложит девчонку под собой, открывая там для себя влажное, нежное, истекающее? Когда она обхватит ноющую головку губами, и он членом почувствует вибрацию её стона? Когда устроит на себе сверху, насаживая на всю глубину и наслаждаясь видом? Он будет помнить тогда, кто он? Он бы стянул лямку пеньюара рукой, но не мог прекратить трогать Алису, и пришлось задействовать зубы. Девушка, заметив это, с тихим изумлением выдохнула как будто сама себе: — Арс… Услышав мелодичный тихий голос, Попов негромко зарычал. Обнажить её грудь не удалось, и он голодно целовал сантиметры раскалённой открывшейся кожи. Алиса разве что не мурчала, пытаясь прильнуть к нему ближе. Она переплетала пальцы в его волосах, целовала их, впитывая ответные поцелуи, тающие на её ключицах, и сейчас только одно ей было нужно: чтобы он признался. — Скажи, — выдохнула она, ласкаясь и прикусывая его за ухом. — Скажи мне это прямо сейчас. — Что? — Арсений коротко лизнул выемку на её шее и деловито вытащил из густых волос заколку, с удовольствием запуская пальцы в густые пряди. — Что можно. Попов дёрнулся. Не больше суток назад он здесь же, в этой квартире просил её остановиться, потому что «нельзя, Алиса». И она не пойдёт дальше, пока он не докажет обратное… Блядь, ёбаный стыд. Он поддался. Он ей сдался, он пытался этого не допустить, он всё для этого сделал, он нажрался-то сегодня именно поэтому, не желая заявляться домой раньше времени, и где они оба сейчас?.. Если сегодня он трахнет её, то завтра ему захочется выброситься из окна. — Нет, — он резко двинул девчонку ближе, снова приникая к ней губами. Сейчас-сейчас. Ещё немного, и он оторвёт её от себя. Буквально несколько секунд… — Арс!.. — возмущённо полувоскликнула-полувыдохнула Алиса. Он не отвечал ей. — Хочу тебя… — бормотал он невнятно ей в кожу, будто и не рассчитывая, что Алиса услышит. — Буду… Так страшно… — Что? Что тебе страшно?.. — Вот это… — широкие ладони очертили бедренные косточки, тонкую талию, поднялись к груди, прикасаясь нежно, еле заметно, и огладили плечи. — Это… убивает меня. Алиса взяла его лицо в руки, мягко заставляя взглянуть на себя. Он видел — её раздражает, что он медлит и не может её даже поцеловать, но справиться с собой у него не получалось. Она так близко. Так пахнет. Так смотрит. И они не могут — немогутнемогутнемогут — принадлежать друг другу. — Арс, что с тобой… — Нам, — он нахмурился, и ей за двоих было больно видеть, как он себе сопротивляется, — нам нельзя, девочка… Ты… и теперь… нет. Если бы… если бы я тебя встретил раньше… — Что? Что было бы раньше, Арс? — Я бы любил тебя, — выпаливает он раньше, чем успевает сообразить, что сказал. И продолжает, не давая опомниться ни ей, ни себе, ему так сладко говорить об этом, запретно и сладко, хоть чуточку ему можно быть с ней ласковым, — я бы тебя не отдал… Я бы всё для тебя сделал, чего бы ты ни захотела — всё, но… — Арс… — Алиса гладит его по щекам, и от горячей нежности, обрушивающейся на него лавиной, у Попова ломаются кости. — Что… что тебе мешает любить меня сейчас?.. Он не сдержал шумного стона. «Ничего. Мне уже давно ничего не мешает любить тебя, Алиса». В конце концов, выброситься из окна ему захочется только завтра. Да, он уже стал моральным уродом, сошедшим с ума по любовнице своего отца, да, завтра он будет знать, что он тупое ничтожество, пошедшее на поводу у Алисы и собственной похоти. Всё это случится с ним только завтра, а сейчас он ещё успеет присвоить девчонку себе. С этого момента он отдаёт ей козыри в руки и позволяет начинать его растаптывать. Она сделает ему больнее всех, но и это будет потом. В вязкую и перегретую тишину назойливыми мухами ворвались несколько сигналов её телефона, лежащего тут же, рядом, и Алиса повернула голову — за последние годы это стало рефлексом — но Попов тут же возвратил её себе. — Не отвечай. — Противостоять хрипловатому баритону она, разумеется, не могла никак. Она и так уже почти растаяла, почти просила его о поцелуе. Почти проклинала себя за то, что потеряла так много времени рядом с ним… проклинала бы, останься у неё возможность соображать. Ей хотелось попросить его сказать ещё что-нибудь — голос Арсения как бы утверждал его в пространстве, напоминал Алисе, что он не её выдумка, но она не могла и двух слов составить рядом; вот и оставалось слушать его прерывистые не то выдохи, не то стоны. — Вдруг… это важно… — Это важно, Алиса, — рыкнул Арсений, приподнимая её за бёдра и прижимая к себе вплотную. От своего имени, произнесённого им вслух, она умерла и воскресла. Не желая больше ничего понимать, она сползла быстрыми поцелуями по его шее ниже, к плечам и груди. Арс перевозбуждённо откинулся назад, на спинку дивана, закрыв глаза и позволяя ей целовать его так, как бы ей ни вздумалось, и запустил руку ей в волосы. Она восторженно замурчала и перехватила его кисть на своей голове… совсем не ожидая, что после этого он зашипит. — Что? Больно? — чёрт, у него же все костяшки до единой сбиты, у него всё тело в гематомах и разбита губа, а она… они… — Нет, нет, — запротестовал он, но Алиса уже выпрямилась и снова нырнула в аптечку. — Алиса… — Сиди тихо, пожалуйста… — она вытащила из аптечки бинт и искала там какую-то мазь; Арс и понятия не имел, что это всё у него есть. — Да ты серьёзно, что ли? — он отшвырнул бинт в противоположный угол дивана и притянул к себе девушку, но она вовремя вклинила ладонь между своими и его губами и зашептала: — Арс… Арсюш, не сегодня… только не сегодня, пожалуйста. Ты пьян. У тебя всё болит. Не сегодня, пожалуйста, я… я тебя… я так не хочу… не могу. У него в голове набатом отдалось это её «Арсюш», естественное, как будто так было всегда, и лазером прожигали её глазищи. — Алиса… — цедит он её имя и даже не ругает себя за это, ведь он не так давно себе это позволил. — У нас много времени, — несмело улыбаясь, Алиса коротко целовала его в висок, в лоб, обнимала за шею и гладила по спутанным волосам. И ещё, конечно, не верила сама себе, что всё это делает. — У нас много времени, слышишь меня… Никогда ещё эти простые слова не могли сделать Алису настолько счастливой. «У нас много времени. У нас целая жизнь впереди». «У нас совсем нет времени, но ты обмани меня, пусть так. Я устал. Дай мне поверить тебе хоть ненадолго…» — Дай я перевяжу тебе руки. К утру должно схватиться, так больно уже не будет… Возбуждение схлынуло, как не бывало. Арсений ещё ненадолго оттянул неизбежное начало конца. — Нам нужно отдохнуть… хотя бы немного поспать… у нас много времени, Арс… Он смотрел на тёмную макушку девушки, колдующей над его ладонями, и уже почти смирился с тем, что воронка, которая испортит ему жизнь, закрутилась со скоростью торнадо, и как бы он ни выцарапывался наружу — выхода ему не найти. Уже нет.