Стена из дыма

Следующим утром всё было… хорошо. Арсения хватило на то, чтобы послать вчера сообщение Позову и попросить его забрать своих студентов на сдвоенные пары. Так что после трудной ночи он с чистой совестью позволил себе проспать до обеда, но каково же было его удивление, когда он, всё-таки поднявшись и морщась от ноющих ссадин, заглянул в комнату Алисы и увидел, что она тоже ещё спит. Почему он вчера не затащил её спать к себе? Ведь проще простого было, и сейчас он бы обнимал её, кайфовал бы от того, как она дышит, под рукой ощущал мягкую ткань и шелковистую кожу, забрался бы целиком в микромир, где самое важное — как она на него смотрит, а всё остальное выкидывается за борт. Он увяз в ней по уши. Смельский, конечно, изведёт его последние нервы, когда заставит закончить сделку, и тогда надо будет придумывать, как оторвать от себя Алису. Может быть, придётся сменить квартиру, иначе что делать с кроватью, в которой она сейчас спит? Пора принимать взрослые решения. Пора начинать искать новую точку опоры, потому что Алиса оставит его — по своей воле или нет — и нужно будет вспоминать, как он жил раньше. Арсений сделал несколько шагов и опустился перед её постелью на корточки. Почему-то вспомнилось, как она вчера назвала его «Арсюша». Только один раз, и это странная, мультяшная, плюшевая форма его имени, но от неё она прозвучала верно и сладко. Она спала на животе, подтянув под себя одну ногу и обняв руками подушку, и тревожить её сон Попову совсем не хотелось. В конце концов, вчера она, похоже, действительно полночи его ждала. Вот и сейчас — Арсений ещё не успел поднять руку, чтобы погладить её по волосам, а Алиса уже открыла глаза, почувствовав рядом чьё-то присутствие. Арс поневоле улыбнулся краешком губ, увидев непонимание на заспанном лице. Алиса явно не ожидала, что Попов окажется в её комнате, и сонно нахмурилась, пока он не прошептал: — Спи. Всё нормально. — Ты… — не послушав его, Алиса приподняла голову, и Арс со скрытым удовольствием отметил, что она оглядела его пострадавшее в драке лицо и лишь после этого протёрла рукой глаза, — ты как? — Тише, тише. Всё хорошо. — Ты, — она бросила взгляд на настенные часы, и Попову этого хватило, чтобы умилиться тому, как ей на глаза упала прядь волос, — ты не пошёл на работу? — Ты тоже, — он пожал плечами, хмыкнув. — Ммм, — небрежно мотнула головой Алиса и опустилась обратно на подушку, по-кошачьи вытягиваясь под одеялом. — Я решила, что пару часов они справятся без меня. — Я тоже. Они даже не понимали, что оба улыбаются друг другу. Столько удовольствия было в том, чтобы рассматривать, не скрываясь, даже не прикасаться, но не подчиняться утомляющей необходимости отводить взгляд. — Пока спи, — негромко сказал девушке Арсений. — Мне нужно ненадолго всё-таки съездить на работу, у меня на носу важное мероприятие. А когда я вернусь, мы поговорим — обо всём, что ты хотела… обо всём, о чём нам надо поговорить. Нормально и адекватно, как взрослые люди, ладно? У нас накопилось много вопросов, которые надо решить, и они никуда не денутся, если мы и дальше будем только молчать и ругаться. — Откуда такая вменяемость? — поинтересовалась Алиса, довольно щурясь от солнца. Ей только что снилось что-то очень хорошее, и она уже даже не помнила, что, но там точно был Арсений, и сейчас он сидел перед ней такой идеальный, притихший, мягко окутанный потоком желтоватого света из окна — вот Алисе и казалось, что это всё ещё сон. — Ни ты, ни я не заслужили того, что сейчас происходит, — прошептал он. Соблазн прикоснуться к мягким волосам, провести ладонью по сияющей коже, кончиками пальцев очертить изгиб шеи, которую он ещё вчера царапал своей щетиной — всё это Арсения чуть с ума не свело, но он вовремя понял, что если только почувствует её тепло, то его затянет, как в чёрную дыру, к Алисе в постель, и у него не получится сделать всё «с умом» и «по-взрослому». У него не получится всё равно. Но пусть это случится попозже. — Это что, выходит, надо было тебе хорошенько треснуть, чтобы ты наконец пошёл со мной на диалог? — мурлыкнула Алиса. Ей хотелось млеть и таять перед Арсением, не отводить от него глаз и не прекращать разглядывать солнечные лучи в угольно-чёрных волосах. Ей хотелось обнять его. Просто обнять и уткнуться носом в ключицу, и чтобы мир вращался дальше без них. А больше ей ничего не хотелось. Почти. Немного смущённая улыбка коснулась лица Арсения, и Алиса просияла в ответ — он ведь даже не понял, как нежно у него это получилось. — Получается, так. «Пожалуйста, пусть жизнь остановится — везде, где нет тебя». Безупречное, томное, тихое утро — первое за много-много месяцев в жизни каждого из них — плавилось в воздухе и щемило под рёбрами. Разрушать его было бы не просто преступно — невозможно, и Алиса, не веря тому, что это правда происходит, снова замурчала: — Не ходи никуда сегодня. Останься со мной… Чёрт, да она ни с одним своим парнем так себя не вела, а с Арсением — вот, пожалуйста. Не переставая растапливать ласковой, понимающей улыбкой глупое девичье сердце, Арс покачал головой: — У тебя нет права просить меня об этом. Не упрёк, так только — сожалеющий укор. Не Алисе. Обстоятельствам, которые сначала столкнули их на одну ночь, а потом развели дальше, чем это вообще было возможно. — Ммм-м, — отрицательно протянула Алиса, мол, «действительно нет». — И что? Попов ничего не ответил. Он смотрел. «Я в тебя по уши влюблён». Сладко, бережно, ти-хо-неч-ко. У них так никогда ещё не было, всё было — горько, страстно, болезненно, неловко, встревоженно, почти невыносимо, но чтобы так… И Арсений, и Алиса не хотели шевелиться, чтобы это не спугнуть. Они до сих пор так и не поняли, что это несокрушимо. Арс аккуратно поддел пальцами краешек одеяла и накрыл плечо девочки, с которого сползла тонкая красная лямка. Сдержанным выдохом и опущенными ресницами Алиса дала ему понять, что распознала его борьбу с собой — ни в коем случае до неё не дотронуться. В параллельной реальности, там, где они давно безмятежно любят друг друга, Арсений приподнимался и целовал её в лоб перед тем, как уйти. В этом мире он не мог прекратить на неё смотреть, и как будто не нужно было больше ничего говорить. Алиса давно мечтала о таком же моменте где-нибудь в Швейцарии или Италии — в принципе, хоть в Подмосковье, какая разница — когда они будут сидеть в кресле, свернувшись клубком в объятиях друг друга, она будет слушать его сердцебиение и обводить пальцами родинки на предплечьях, и чувствовать себя будет точно так же, как теперь, под его тихим взглядом. — Спи. Отлично зная, что ещё немного — и он останется в этой кровати с ней, Арсений поднялся на ноги. Несколько секунд ушло у Алисы на то, чтобы довольно любоваться его широкими плечами под чёрной футболкой, идеально сложённой фигурой — самые простые серые брюки сидели на нём как на супермодели — изящными кистями рук с элегантным перстнем на одном из пальцев. Само совершенство. Алиса с удовольствием потянулась, глубже забралась под тёплое одеяло и сказала только: — Хорошего дня, — и Арсений застыл в дверях, будто ошпаренный. Зачем она сделала так? Каждый раз, когда Алиса притормаживала его внезапным безжалостно манким словом, безукоризненно женским взглядом или смертельно уютным жестом, он замирал, как бездомный кот. Как Стёпка, которого погладили в первый раз. Только он замирал не от страха. Его тело становилось окаменевшим, а мысли передвигались туго, как через туман, от желания просить её продолжить. Дать ему распробовать, как это — Алиса. Сделать ещё раз что-нибудь такое, от чего он едва не умрёт на месте, но умрёт дома. Его дом — Алиса, и до конца его дней это будет значить, что Арсению хана. Но Алиса ничего не заметила, потому что непрошеные ощущения пригвоздили Попова только на долю секунды. Он обернулся и, снова увидев сонную Алису, нежную и открытую, как его самая заветная мечта, тихо повторил ей: — Спи. Я люблю тебя. Алиса послушно перевернулась на бок, поджимая под себя ноги, и обняла подушку. «Я тоже тебя люблю». Из квартиры Арсений выбрался на негнущихся ногах. Только в машине он, не всегда правильно попадая пальцами по экрану, первый раз сам позвонил Смельскому. Если бы Арсу было до этого дело, он понял бы, что тот находится в прекрасном настроении: — Да, Арсений Сергеевич! Хорошие новости? — Да… нет, — неопределённо пробубнил Попов. — Я звоню сказать, что я больше в этом не участвую. Я выхожу из игры. Смельский не был бы собой, если бы не считал настроение Арса мгновенно. Того чуть не стошнило, стоило ему услышать предупредительное воркование по ту сторону трубки: — Так, тихо-тихо-тихо, Арсений Сергеевич, я, конечно, в курсе, что вы вчера немного перебрали и вам, скажем так, крепко досталось… и не спрашивайте меня, откуда я это знаю, — добавил он быстрее, чем Попов успел вклинить хотя бы звук. — Но не стоит сгоряча принимать скоропалительных решений. — Скоропалительное решение я принял, когда послушал вас, Пётр Геннадьевич. Я был зол и не знал, что делать. — А теперь вы знаете? — Не перебивайте меня, я не договорил, — он и сам не ожидал от своего голоса стальной жёсткости. — Теперь я знаю, чего точно не хочу. Я не хочу вредить Алисе. — Никто не хочет вредить Алисе, мы ведь это уже обсуждали! — Смельский явно взъерошился и начал торопливо, сумбурно подбирать слова. — Арсений Сергеевич, я понимаю, она может быть очаровательной, а сейчас она, скорее всего, кажется вам беззащитной жертвой, против которой плетут интриги… но не забывайте, для чего мы это затеяли! Наследник — вы, единственный законный наследник своего от… — Вы затеяли, Пётр. — Попов впервые не присоединил к его имени отчество. — Вы. И мне стоило отказаться ещё тогда. Как единственный законный наследник, я передам права на свою половину фирмы Алисе Владимировне, и на этом… всё будет закончено. Если в роли топ-менеджера вы не устраивали моего отца, то меня вы тем более не устраиваете. Не прощаясь и не ожидая ответа, Арсений положил трубку. На экране высветилось: «Сохранить запись разговора?» Он поставил это приложение недавно, просто ради интереса. Толком и не пользовался никогда, просто нажимал автоматически «Нет» и забывал об этом до следующего звонка. Руки не доходили удалить. Но сейчас Попов, с секунду глядя в телефон, выбрал «Да». И опустил голову на руль. В его черепной коробке сам дьявол железными когтями взбивал из мозга пюре, но под рёбрами… было тихо. Странное ощущение. Не дрожат руки, солнечное сплетение не требует штопки, даже к горлу не подступает давящая тошнота, стоит в очередной раз попробовать подумать о том, во что он впутался. Возможно, он похож на отца больше, чем ему хочется, возможно, Смельский только что услышал в его голосе чересчур знакомые интонации — теперь Арсению наплевать. Он влюбился в Алису безнадёжно и непроглядно, никакого будущего у них нет, и пусть он зверем будет выгрызать из себя желание взаимности — а девчонка ещё и смотрит на него так, будто всё давно ему разрешила — он её больше не подведёт. Он не просто сделает для неё всё, что бы ей ни понадобилось, он после этого счастливо и благодарно умрёт, свернувшись клубком у неё в ногах. Не поднимая головы, Арс улыбнулся. Пусть Алиса делает с ним что захочет. Пусть решает сама. В конце концов, он совсем потерялся, и что-что, а выбор между ней и Смельским для него очевиден, как никогда. Попов ни за что не мог бы подумать заранее, что этот день станет одним из самых странных в его жизни. Да, принятое решение так или иначе должно было изменить всё, но Арсений не ожидал, что эти несколько часов без Алисы он будто проплавает в растворе формалина. На вопросы Димы будет отвечать невпопад, замажет ссадины и проведёт три лекции механически, полностью погружённый в себя. Даже когда его вызвал к себе ректор, чтобы сообщить — пока неофициально — о том, что Арсений успешно прошёл конкурс на место заместителя заведующего кафедрой факультета, он улыбнуться толком не смог. Всё, о чём он думал — как на его поступок отреагирует Алиса. Обрадуется ли? Боже, конечно, обрадуется. Постарается ли скрыть? Сразу бросится к телефону, или хотя бы обнимет Арса в знак благодарности? Испугается, решив, что в качестве единоличной главы фирмы ей угрожает ещё большая опасность? В конце концов, что он будет делать с уже возбуждённым уголовным делом, как всё обернётся, если — когда – взбунтуется Смельский?.. Его не ждёт ничего хорошего. Но он снова и снова напоминал себе, что примет любой выбор Алисы, ждущей его дома, и порция кислорода прорывалась в лёгкие, ненадолго вымывая оттуда токсичность душащих его страхов. Ещё не так давно он бесился, напоминая себе цепного пса, которого заставляют лежать у хозяйских ног. Теперь он, как тапочки в зубах, сам собирается принести Алисе свою часть отцовского наследства — и только это по-настоящему способно принести ему облегчение. Если бы у него оставались на это силы, он бы мог попробовать вспомнить точно, когда всё так изменилось. Но память упорно относила его к одному только моменту: как он сидит на своей кухне, уставившись в промозглый питерский дождь, и уверенно говорит в трубку «Возвращайся ко мне», и раздавленная Алиса по ту сторону всхлипывает и действительно возвращается. По дороге домой он сумел сообразить, что было бы неплохо купить вина; в конце концов, самый важный день в жизни неплохо было бы и отметить. Вино и цветы или… только вино? Ладно. Цветы он подарит ей, когда она подпишет все документы. У них не свидание, и настроение у Попова далеко от романтического. Ощущение скорее жуткое. Словно он подставляет шею под все топоры мира сразу. Только в горле пересохло, а мозг опустел, как только он постучал в дверь квартиры. Кажется, он так никогда не делал? Нет, вчера позвонил, когда Алиса почти поймала его, еле живого. Но сейчас он стучит, ему отчего-то хочется сделать это своей ру… Алиса открывает. Арс даже не пытается скрыть, что ему нужна пауза. Приспособиться надо к Алисе, пристроиться к ней, оценить. Понять, что у неё происходит там, внутри. А она… притихшая. Почти как утром, но сейчас немного насторожена, дышит едва-едва. Молчит. Ждёт чего-то. Даже переоделась из своих пеньюаров в футболку и джинсы, чтобы казаться серьёзнее. Не в силах больше разгадывать ребусы, Арсений шагает в квартиру и протягивает Алисе пакет. — Меня осенью повышают. Сегодня сказали. Отметим? Стоит ему заговорить, и Алису как будто отпускает — расслабляются плечи, разглаживаются напряжённые морщинки на лбу, она вся как будто свежеет и становится настоящей. Только не это.. — О… серьёзно? Поздравляю, но… не рано? Вдруг что не так… — Нет. Решение уже принято. По документам проще повысить меня с нового учебного года, а так этот вопрос уже закрыт. Он снимает ботинки, а Алиса не видит сжатых губ. Ему остаётся закрыть всего ещё один важный вопрос, и к его работе он, увы, не имеет вообще никакого отношения. Когда он заканчивает мыть руки, Алиса уже открывает купленную им нарезку и вытаскивает из шкафчика бокалы. И Арсений, естественно, снова залипает на неё на своей кухне. Так правильно она смотрится здесь. Так уместно. Хорошо. Словно вся эта квартира во главе с довольным Стёпкой, развалившимся на подоконнике, только её и ждала столько времени… впрочем, на этом ощущении Арсений себя ловит не в первый раз. — А почему ты повышение отмечаешь со мной, а не со своими друзьями? Голос Алисы совсем прозрачно позванивает в тишине нескольких квадратных метров — от холодильника до стола — но Арс мгновенно прислушивается. Всё, что сегодня скажет ему Алиса, будет важнее того, что может сказать ей он. — Ну, у меня только один друг — Дима Позов. — Арсений удерживается от того, чтобы не ляпнуть совсем несвоевременное «Я вас познакомлю». — Мы работаем вместе, на работе всё равно потом проставляться… Вот и получается, что… — он мешкает только секунду, прямо со штопором в пробке бутылки, но понимает, что прозвучит слишком в лоб, как ни формулируй, — что кроме тебя, мне и отмечать больше не с кем. Алиса тормозит. Едва не роняет на пол вилки. Забывает сдерживать себя и смотрит из-под длинных ресниц на Арсения так, что он внезапно теряется и вообще утрачивает навыки скоординированности движений. — Ну и вон, ушастого этого. — Спасает ситуацию неловко, как может, когда кивает на Стёпку, но Алиса всё равно благодарно ослабляет хватку на мельхиоровых черенках. — Поздравляю с повышением, — стенки бокалов соприкасаются и привносят долю приличия и упорядоченности чинно сидящим за столом людям, которые сегодня привыкают к новой реальности, почему-то не появлявшейся раньше, — хоть мне всё равно кажется, что рановато, но тебе видней. — Спасибо. — Арс продавливает через горло непривычное, чужое слово, не может вспомнить, говорил ли он его Алисе когда-нибудь. Да что с ним? Он весь день сегодня подводит итоги, значит, нужно взять тайм-аут. Нужно передохнуть. Алиса и так сидит слишком близко, такая домашняя и простая, и они пьют алкоголь; нет, решительно надо взять себя в руки перед тем, как сказать ей самое важное. — Кстати, как ты? — девушка очерчивает взглядом его лицо. — Вопросов не задавали? — Не-а, — Арс мотает головой, отправляя в рот кусочек сыра. — Одолжил на кафедре тональный крем. — И… что, и там не спрашивали? — Только охали и жалели, — хмыкает Попов. — Пусть сплетничают, плевать. Хоть коллеги, хоть студенты. Вообще всё равно. — Надо было мне додуматься дать тебе тональник. Я в своё время переводила его больше, чем на себя, на пацанов вроде тех, с которыми ты меня у клуба видел тогда. Попову кажется, что к его клеткам кровь в последние полчаса поступает как-то выборочно. Они сидят за столом и разговаривают. Так обыкновенно, и он же утром именно это ей обещал, мало того — правда планировал. Вот только понятия не имел, что, когда всё случится в реальности, он будет чувствовать себя так. Чуть немеет спина. Картинка перед глазами становится резче, запахи острее, и Алиса — настоящая, не нарисованная и никакой не сон — сидит рядом и говорит с ним о житейских, даже обыденных вещах. — В своё время — это когда? — спрашивает он, скорее чтобы заполнить паузу в разговоре, ожидая в ответ услышать что-то вроде «лет в шестнадцать-семнадцать», но слышит вместо этого уничтожающее: — Между первым и вторым курсом. Я вообще не помню, почему меня тогда перевели, сессию левой ногой сдавала. Сергей Глебович тогда меня встряхнул за шкирку… он меня, в общем-то, оттуда и вытащил. Заставил взяться за голову. Арсений давится вином и почти проливает его на себя. Алиса сводит брови к переносице, но понимает — некстати упомянула Попова-старшего (впрочем, как и всегда в разговоре с младшим); её виновато опущенные глаза Арс толкует по-своему и не успевает затормозить. — Так вы с ним что… уже тогда? Воображение сразу рисует ему Алису ещё более юной, чем сейчас. Первокурсница, недавний подросток, одна в чужом городе, и… и… Да было ли ей восемнадцать?! Может быть, от рвотного позыва его удерживает только вопрос Алисы теперешней, из плоти и крови, такой невинный, что он ещё немного и точно задушит её: — Что мы с ним? Когда?.. Кто — мы?.. Алиса выглядит так, словно до неё жёстко не доходит. По крайней мере, она точно не видит, как внутри Арсения рушатся песочные замки, намертво погребая под дюнами что-то гораздо большее, чем надежда впервые нормально поговорить. Проебался. Сейчас. И сейчас — он, не она. Попов жмурится и чудом не попадает вилкой, которую забыл выпустить из руки, в глаз, когда потирает измученное лицо. Да плевать. Пусть знает, за что он ненавидит её, может, хоть тогда не поймёт, насколько он в неё влюблён. Воздух густеет и весь превращается в тёмно-оранжевую тучу — как на какой-нибудь Венере, куда рискованно отправлять зонды. Они там плавятся, едва коснувшись поверхности, вот и Арсений с трудом дышит и испаряется почти весь от твёрдого, похоронного звука своего же голоса. — Ты и мой отец. Ты и он. Вы… с ним, — он вбивает гвозди поочерёдно, он уже точно не жив и надеется только, что ему не придётся произносить вслух главное. Нахмуренные брови и по-детски приоткрытый рот — выражение застыло на лице Алисы, как маска. Даже она сама не чувствует, пробирается ли под неё что-нибудь. Топится ли воск. Но лицо Арсения, серое, потухшее, со стылыми глазами, и это «ты и он»… Возможно, она поняла бы, что у неё холодеют пальцы, если бы слова Арсения не хлестнули по ней кипятком. Возможно, вспомнила бы, что нужно дышать — если бы слова неудобным бумажным комком не застряли у него в горле. Одного бокала вина тут не хватит. Быстрее, чем алкоголь — быстрее, чем Алисе хотелось бы — мозг ошпаривает кошмарная, чудовищная, полуобморочно-неправдоподобная догадка. — Что мы с ним, говори… — возможно, это было бы требованием, если бы слова Арсения не… — Говори, блядь, как давно ты с ним спишь!!! — тяжёлым кулаком Арсений врезает столешнице больнее, чем хотел бы врезать отцу, и девушку дёргает в сторону, ножки стула гулко скрипят по паркету. Стёпка с испуганным «мряк» отпрыгивает в противоположный угол подоконника. — Ты у него, может, и последняя, но точно не первая такая, неужели он правда выцепил тебя в институте?! Реальность выламывает кусок черепа и ржавым скальпелем с размаху врезается в нездоровый распухший мозг. Вот и поговорили. Одним яростным росчерком Арс и расписывается в своей слабости, и подписывает себе приговор. Алисе остаётся только подтвердить его догадки, но она сидит рядом, онемевшая, и таких больших глаз он не видел ещё никогда. «Ну, что?! Что ты молчишь? Что ты молчишь, сука, мерзавка, как ты смеешь?!» Ему хочется кричать вслух. Материть её. Трясти за плечи, чтобы не смела молчать. Какого хуя у неё краснеют глаза? Какого хуя у неё раздуваются ноздри, почему губы дрожат?! Она дёргается, словно воздуха не хватает, и наконец срывается с места. Убегает. Арсений закатывает глаза. Серьёзно? Но она не запирается и не начинает собирать вещи. Через несколько секунд она влетает обратно со своим телефоном и с шумом падает обратно на стул, что-то тщательно выискивая в галерее. Арс уже, в общем-то, готов наблюдать за представлением. И он делает ещё один глоток вина, но Алиса хватает его запястье и заставляет поставить бокал на место — вино выплёскивается Попову на руку — и суёт экран ему под нос. Всё это — тяжело дыша. Всё это — лопаясь от злости. Всё это — трясущимися руками. Попов присматривается. Перед ним оцифрованная старая фотография, и на ней он без труда узнаёт своего отца, с трудом — Алису, ещё совсем девочку, и вообще не узнаёт ещё одного мужчину. Это один из тех снимков, которые когда-то делались на семейных застольях. Мужчины за накрытым столом, его отец улыбается, Алиса сбоку, третий, которого Арсений не знает, опустил руку ей на плечо. Она явно стесняется фотографироваться. Возраст снимка выдают ещё и старомодный ковёр на стене со старым добрым дисковым телефоном. — Мама снимала, — срывающимся голосом сообщает Алиса. — Это, — она тыкает пальцем в единственного, кого Арс не узнал, — мой папа. Они дружили с армии, были из одного города, вместе попали в Афганистан… Потом мой отец остался служить по контракту, он был военным, и когда погиб… я не знаю, что у них там в Афгане случилось, они не говорили никогда. Но Сергей Глебович сказал маме, что папа просил в случае чего о нас позаботиться. Я как раз тогда переехала в Питер, поступила в институт, жила в общаге… он правда мне иногда писал, спрашивал, всё ли хорошо. Маме помогал деньгами, ну, мама уже и мне, после выпускного посмотрел мой диплом и взял на испытательный срок… я вообще тогда с Пашей встречалась, мы расстались вот только, недавно! А ты, Арс… а ты… Их отцы дружили ещё до их рождения. У неё есть фото. Её юрист — её бывший парень, а не тайный поклонник. Алиса никогда не… Из-под ног Арсения уезжает пол. Слишком. Много. Информации. СЛИШКОМ. Он наконец переводит застывший взгляд на Алису, которая вся звенит и дребезжит от того, как несправедливо он с ней обошёлся. Лишь поэтому он всё же проталкивает через горло: — Ты… ты не… ты… — он всё ещё не в силах усвоить услышанное. Ватные руки, ватные ноги. Белый шум в голове. Алису крупно трясёт. Глаза у неё полные слёз, в мыслях жаркий, душащий вакуум. Она не верит ему, себе, ей хочется Арса ударить, накричать, расплакаться, но её не отпускают ошарашенные голубые глаза, и Арсений понимает, что препятствий между ними больше нет, первым. Резко подавшись вперёд, он сминает её губы своими, только успев её затылок прикрыть ладонью, чтобы он не встретился со стеной. В этом нет ничего ласкового, ничего нежного, это скорее похоже на нападение, и Алиса всё ещё злится, её всё ещё разрывают на части неверие и обида… только ведь это Арсений. Она не реагирует примерно секунду, а Арс этого и не замечает — ему так кажется. Главное ведь, что он не отпустит Алису? Но когда её губы едва шевелятся скорее на автомате, чем от настоящего желания поцеловать его, у него под ногами уже расходятся тектонические плиты. Господи, она только чуть уловимо вздохнула — а он уже кончает от трепета девчонки рядом с собой. — Моя, — беззвучно выдавливает он, подхватывая Алису за талию и забрасывая на себя её ногу. Он хочет пересадить её на стол, потому что прижимает её к стене так, что ей неудобно целовать его, ему неудобно стоять над ней, сгорбившись… но она со всхлипом запускает пальцы в густые чёрные волосы и этим решает всё. Арсений рывком поднимает её, и Алиса негромко вскрикивает от неожиданности. От этого звука он почти кончает в штаны. Он несёт её вслепую, держит крепко, продолжая кусать её губы и зализывать, когда больно. На долю секунды только смотрит, где же нужная дверь, и Алиса с протестующим стоном поворачивает его голову обратно, целует голодно, горячо, жадно — Арсений взрывается от восторга. «Моя». Алиса пытается избавить его от одежды, как только они падают на нерасправленную кровать. Руки — судорожно, рвано — стаскивают его футболку с широких плеч, но Попов не может остановиться даже для этого. Продолжая выситься над девочкой, он тщетно расстёгивает на ней джинсы, задирает майку, находя раздражающий лифчик, и им неудобно, их руки сталкиваются, он даже попадает зубами по её зубам, Алиса дышит прямо ему в рот, и одно только это дыхание возбуждает его до лопающихся на шее вен. Она его. В нём рычит инстинкт собственника. Он может — и будет — делать с ней всё, что ему хотелось сделать с самой первой их встречи. Его ссадины ещё ноют и подсохшая, но разбитая губа даёт о себе знать. Плевать он хотел. Он виноват перед ней, даже ещё сам не понимает, насколько. Но его чёртовым тайфуном захватывает одно только ощущение — можно, и крышу срывает до последнего гвоздя в моменте, когда Алиса шепчет «наконец-то» от того, что его обнажённая грудь прижимается к её. Он даже прекращает стаскивать с неё джинсы. Стоило упасть в её руки, и они обвивают его плющом, а его ладони замирают у кромки её белья. Ему — внезапно! — хочется быть с ней нежным. Растянуть каждую секунду, потрогать каждый квадратный сантиметр кожи, зафиксировать каждый её вздох, чтобы получше запомнить. Хочется всё ей отдать. Но этого не хочет Алиса, она льнёт к нему, целует шею, вообще бесконечно целует-целует-целует, и Арс сдаётся. Похер. Ему нужно успеть заявить на неё права в эту минуту, потому что если он промедлит, то в следующую его разорвёт. Одним движением он скользит вниз и, опускаясь перед кроватью на колени, стаскивает с Алисы остатки одежды. Даже не смотрит, тут же нависает над ней опять, расстёгивает наконец брюки, и тут уже Алиса приподнимается на локтях, помогая ему стащить их с бёдер. — Сними… сними… — протестующе лепечет она, переворачивает Арса, оказывается сверху и повторяет то же, что проделал с ней он. Арсений соглашается, он и сам не хотел входить в неё так, что вообще может быть хуже секса в носках? Но стоит Алисе вернуться к нему, и он одним умелым движением опрокидывает её на спину, вдавливает в одеяло и только пальцем задевает жар у неё между ног, чтобы понять, что она полностью готова. Алиса прекрасна. В полузабытьи она шепчет «да, да, да» и прижимает его к себе ногами так крепко, что он вынужден взять её за колени и надавить сверху, обеспечивая себе пространство для входа. Мгновение — и он полностью в ней. Там слишком тесно, и когда у Попова перед глазами прекращают кружиться искры, он успевает испугаться. Ведь у неё давно никого не было. Но на малейшее промедление она реагирует недовольно, капризно, требовательно, и молочного цвета шум затапливает его голову до макушки, потому что Алиса притягивает его к себе для поцелуя опять. «МОЯ». — Арс… Арсений вбивает её в кровать резкими импульсивными толчками, сокращает амплитуду и наращивает скорость. Она вся — рай, растопленное сливочное масло, нежная и ласкающаяся, так что всё, что может сейчас Арсений — дать ей как следует запомнить этот их первый раз, и самому хотеть остаться на всю жизнь где-то между блаженной влажностью точёных бёдер и кусающимися жадными поцелуями, которые она сеет на его плечах в ожидании скорых всходов. — Арс… Алиса выдыхает его имя с каждым движением; у того внутри всё плачет, ревёт, взрывается и ликует. Кто бы мог подумать, дьявол, кто бы мог подумать, что его имя может звучать так эротично, так пошло-просяще. Алиса хнычет, выстанывает его имя, дышит им, и у Арсения уже губы ноют, как нужно поцеловать её снова, но ему хочется продолжать слышать «Арс», будто присохшее к её рту. — Арс… Он скользит внутрь неё и задыхается от восторга, остро ощущая каждый восхитительный миллиметр проникновения. — Говори со мной… слышишь? Говори, не… не вздумай молчать… Он приказывает ей, потому что сейчас она целиком — под ним, с ним, вокруг него. Его. — Арс… Алиса пытается удержать его ещё крепче, будто боясь, что исчезнет, нервно бежит руками вверх по торсу, оставляет слабые царапины и наконец запускает пальцы в густые взлохмаченные волосы. Стон удовольствия не сдерживает ни один из них. — Арс… — Ещё, — требует он и с наслаждением оставляет на тонкой шее крупный бордовый засос. Рычит, чувствуя грудью её возбуждённые, заострившиеся соски. Когда он проезжается по ним кожа к коже, в Алисином голосе прорывается лопающийся фальцет. — Арс… Она хочет его губы на своей груди и шее, хочет целовать и гладить его ключицы, хочет подчиниться ему, доставить ему удовольствие, раствориться в его запахе и умереть под ним в его постели, и всё это — одновременно. — Арс… Он весь дрожит, понимая, с какой готовностью её тело принимает его. Он двигает бёдрами то плавно, то рывками, раз за разом проверяя, действительно ли это настолько охуенно — входить в неё. Да, да, чёрт возьми, там оглушительно горячо, мокро и сладко, комфортно так, словно это место было создано для него. — Девочка моя, — шепчет он. — Арс… Его имя выступает капельками пота на её лбу, его имя окрашивает её губы в алый. Алиса не может остановиться, она кусает Арса за ухо, целует, всхлипывает, бежит ладонями вниз и цепляется ногтями за его ягодицы. — Вау, — выдавливает он в её шею. Он кайфует и не скрывает этого. Какой он идиот, что не делал с Алисой этого раньше. Даже если бы она подрабатывала проституцией в закрытых клубах Москвы, что может сравниться с этим? Теперь тебе легко говорить. Теперь ему всё будет легко. Легко сделать, например, главное — перевернуться вместе с ней и сесть в смятой постели, не размыкая сплетённых рук, и как только она почувствует, что теперь всё зависит от неё, сгрести её растрёпанные волосы в кулаке и заставить посмотреть на себя: — Я тебя люблю. Ты поняла меня?.. Ты поняла?.. Подёрнутые всё той же молочной дымкой глаза на миг становятся прозрачными, а напряжённая до последней мышцы девушка расслабляется в его руках, и Арс теряет чувство реальности. Давно стемнело, но они видят солнце. Потому что слишком долго они оба этого ждали. Накалены потому что были одинаково оба. Арсений приходит в себя не сразу. Находит себя замершим там же, где и оставил, с изумительной девушкой на себе и тлеющим дымным костром вокруг. Они мгновенно меняются ролями. Арс держится за Алису так, будто она вот-вот исчезнет, будто ему только что всё показалось. Трогает сухими губами её плечи, и всплески тяжёлых выдохов разбиваются о горячую кожу. Алиса чувствует, как у него внутри дребезжит новый страх и обхватывает ладонями — пальцы ослабели и дрожат — лицо Арсения, заставляет его посмотреть на себя. За буйки заплывает в голубые глаза и ничего, кроме них, не хочет видеть. — Я тебя больше никуда не отпущу. Ты меня понимаешь? Ты слышишь, что я тебе говорю? Даже не требование — приказ. Королевский указ Её Высочества. У Арса руки влажные, но он крепко обнимает Алису, прижимает за талию к себе и утыкается лицом куда-то в ключицы, а она опускает подбородок на его макушку и прячет в объятиях от всего остального мира. Он цепляется за обнажённую Алису, как за свою главную и последнюю драгоценность, она ошеломляюще пахнет, им обоим трудно дышать, и всё это можно описать одним только словом — идеально. — Никогда, — шумно выдыхает он. — Никогда.