Изменения любви

      Ничего удивительного не было в том, что в конце концов она оказалась в его постели. Это случилось через полгода после того, как она попросила его - а на самом деле приказала - стать мастером-над-оружием в Винтерфелле. После того, как он убедился в том, что присланные парни - никчемные трусливые тюфяки, он отпустил их, длинно выругался, а на следующий день проснулся на рассвете и пошел на учебный двор - один. Там он выбрал себе меч, щит и доспех - и принялся приводить себя в порядок. В первый раз он выдохся очень быстро, и, еле добравшись до постели, рухнул на нее, чувствуя себя мешком с дерьмом. То же было и во второй, и в третий. Но, скрипя зубами и преодолевая слабость и боль, он продолжал, продолжал и продолжал. Меч менялся на копье, копье на булаву, а булава на топор. Так продолжалось, пока он наконец не ощутил вновь привычную легкость, когда оружие - это часть тебя, а тело двигается само, быстро и без колебаний нанося удар. Это стало началом его возрождения к жизни. Первый отряд сменился вторым, он гонял их, не жалея себя, и в итоге сделал-таки из них образцовых гвардейцев. Затем настал черед простых солдат. Потянулась обычная гарнизонная жизнь – может быть немного однообразная, может быть, немного скучноватая, но сосущая тоска если не исчезла совсем, то немного отступила.       Все случилось в день ее именин. За несколько дней до того зарядили обложные ливни, дорогу до Винтерфелла развезло, и Санса вынуждена была разослать воронов, предупреждая знаменосцев, что праздничный пир состоится позднее, когда погода наладится и земля подсохнет. Тем не менее, повар все равно расстарался приготовить праздничный ужин, и за столом они оказались вдвоем. Санса была необычно весела и расслаблена, ее сухость и жесткость ушли, словно на время она вдруг вспомнила, что она не просто леди Винтерфелла, в жизни которой было много всякого дерьма, а просто красивая молодая женщина, когда-то любившая веселье и развлечения.       Он ел за обе щеки - в обычные дни трапеза была обильной, но особыми изысками не отличалась - и исподтишка любовался ей. "Совсем взрослая" - напомнил себе Клиган в очередной раз, глядя на ее волосы, убранные в высокую прическу и строгое черное платье - он их не различал, но, это, видимо, было из нарядных. Они засиделись, обмениваясь шутками и подливая себе вина. Наконец, свечи догорели, еда была съедена, а вино - выпито. Слегка захмелев, он тяжело поднялся из-за стола, улыбнулся и посмотрел на нее так, как обычно себе не позволял. - Доброй ночи, миледи. С именинами вас... Еще раз. - Спасибо, милорд - она мягко кивнула ему с достоинством королевы и тоже улыбнулась - слегка, но явственно. - Доброй ночи и вам.       Несмотря на разгар лета, в его комнате было прохладно и сыровато. Клиган неторопливо разделся, улегся на волглую перину, задул свечу и почти уже заснул, когда вдруг рядом с ним скользнуло теплое обнаженное тело, чьи-то руки обвились вокруг его шеи и знакомый голос, слегка дохнув вином, произнес полушепотом: - Вы забыли подарить мне подарок, милорд.       ***       За тринадцать лет их брака Сандор не раз задумывался о природе своих отношений с Сансой Старк, и всегда приходил к одному и тому же вопросу: любовь ли это? Он не знал. Он терпел Сансу – это точно: терпел ее холодность, сдержанность, суровость, подозрительность к чужакам, невесть откуда появляющуюся иногда жадность и вспышки раздражения. Все это – обрушивавшееся, порой и на него точно холодный осенний дождь – который, впрочем, как ему иногда казалось, с годами становился все теплее и реже. Он хотел ее - хотел всегда, и ни время, ни длительность их союза, ни трое детей ничуть не ослабили его желания. Он заботился о ней. Он думал о ней с нежностью, и, порой, с жалостью, которую почти никогда не выказывал, зная, как Санса этого не любит, и надеясь, что когда-нибудь она и это в нем поймет. Наконец – он добровольно подчинялся ей как леди Винтерфелла, не оспаривая ее власть, хотя никогда не позволял ей заходить слишком далеко. Но можно ли было сочетание всего этого назвать любовью? Или счастьем? В последние годы он иногда позволял себе думать, что, пожалуй, да. Особенно последнее.       Но это было трудное счастье, выкованное из терпения, скудости и боли, построенное на руинах прошлой жизни их обоих. Когда-то он был Псом Ланнистеров, а она – Пташкой в золотой клетке. Останься они тем, кем были, возможно, у них было бы другое общее будущее. Но Пес умер в Речных землях, а Пташка отрастила клыки и стала волчицей – и жить приходилось исходя из того, что было у них сейчас, а не из того, что было когда-то. И все же, задавая себе вопрос, что столько лет удерживает его рядом с этой порой невыносимой женщиной, в то время как другой муж либо поучил бы ее смирению кулаками, либо плюнул на все, сел на коня и ускакал прочь, он не мог не признать, что где-то очень глубоко в душе он все же лелеет надежду найти в ней ту, прежнюю Пташку – точнее сказать, ту, какой она может стать сейчас, повзрослевшая и обретшая свою силу – найти и вытащить наружу.       Порой, в редкий миг взаимной откровенности – они вообще были довольно молчаливой парой, насколько он мог судить, - ему казалось, что он где-то видит ее, ощущает ее присутствие в Сансе, точно она снимает с плеч свою невидимую, но тяжелую броню и расправляет крылья. А Санса иногда в порыве той же откровенности порой делилась с ним своими сокровенными мыслями, которых обычно было не угадать за сжатыми губами и гладким лбом. Так однажды она призналась ему, что страдает от собственной холодности, которая сковывает ее точно тиски, как ей тяжело, что любовь к детям кипит внутри нее, как расплавленный металл и обжигает ее саму, но что-то не дает ей вылиться наружу, и ей приходится выжимать ее из себя по капле, с болью и усилием, и, должно быть кажется им холодной и неласковой матерью. С ним она все же иногда выпускала внутреннее на волю – когда была больна или огорчена чем-нибудь или в постели, впрочем, тоже не каждый раз – но всякий раз потом как будто стыдилась своих порывов как постыдной слабости. В одну из таких ночей, она вдруг спросила: как он терпит ее? Клиган тогда только плечами пожал – он тоже не умел словами выразить все то, что было внутри. Не знаю – ответил он тогда, и только крепче прижал в себе. Спасибо – прошептала она тогда, и – что бывало с ней очень редко – заплакала.       За день до их свадьбы она сделала его лордом Последнего очага – на торжественном пиру в присутствии всех своих знаменосцев, которые одобрили решение своей леди приветственными воплями, стуча кулаками и кубками о столы. Клиган и сам не знал, радоваться ему или злиться. С одной стороны – нахрена ему сдался этот Последний очаг и не вежливый ли это намек на то, что ему пора убираться? С другой стороны? его дед, должно быть, кипятком бы ссал от счастья, что внук простого псаря владеет уже двумя замками.       В тот вечер – как и множество вечеров до этого – она проскользнула в темноте в его комнату. Но вместо того, чтобы приступить к делу, она вдруг заговорила о Дейенерис Таргариен. - Я часто думаю о ней. - Делать тебе больше нечего – он фыркнул в ответ. - Она не была плохим человеком, как я теперь понимаю. Во всяком случае, не всегда была. Но, мне кажется, была причина, что в итоге она сошла с ума, как ее отец. - И что же это за причина? - Джорах Мормонт. Он был ее самым преданным сторонником, ее советником и другом много лет, еще с тех пор, как она жила в Эссосе. - Когда ты успела так много о нем узнать? - Я говорила с ним. Так вот, когда он умер… Я помню ее лицо на тех похоронах. Мне кажется, тогда она и переступила черту, после которой уже не смогла вернуться назад. После его смерти уже никто и ничто не могло ее удержать.       Санса замолчала, и Клиган воспринял это как знак, что разговор окончен, но не успел он потянуться к ней за поцелуем, как она заговорила снова: - Я чем-то похожа на нее. У меня внутри есть свое безумие. Я держу его в узде, но не знаю, хватит ли мне сил на это. И у меня тоже есть человек, мужчина, который держит меня – ты. - Угу. Только я тебя еще и трахаю. - Не будь грубым. - Тебе это нравится – он подпустил чуток самодовольства в свой голос, почему бы и нет, седьмое пекло? - Ты прав, мне это нравится. И я все еще хочу, чтобы ты на мне женился. - Плохая шутка, миледи. - Это не шутка. - Постой, так ты меня для этого лордством наградила? Чтобы не так позорно было? - Что если и так? - Седьмое пекло… А я-то еще удивился, с чего вдруг такая честь от леди Винтерфелла. - Ты не ответил на вопрос. - Потому что никак не пойму, зачем тебе это нужно. Зачем тебе нужен я – в Вестеросе полно знатных лордов в десять раз моложе, красивее и богаче меня. - Не знаю, утешит ли тебя это, но будь жив Теон Грейджой, я бы вышла за него. Он, по крайней мере, был лордом из великого дома и потомком королей. - Ага, Теон Грейджой, мужик без члена. Посмотрел бы я, как долго ты продержалась в таком браке. - Вы ревнуете к мертвецу, милорд. К герою, павшему смертью храбрых. - Еще б вы не поминали его к месту и не к месту, миледи. Теон Грейджой, твою мать. - Ну так что, Сандор Клиган, лорд Клиган-холла и Последнего очага – дождусь ли я от вас ответа? Знатная леди из великого дома делает вам предложение о браке – уже второй раз, сомневаюсь, что в Вестеросе хоть кто-нибудь удостаивался такой чести. Или мне вас умолять?