Пака не трогать!

      Когда же это вошло в фазу открытой войны? Скорее всего перед камбеком год назад. Безумное расписание, плотное настолько, что сходить в душ вечером было неимоверно сложно. Постоянные травмы: у Чона дико болела спина, Джин вывихнул голеностоп, а Чимин потерял голос. Когда же он его потерял, хммм…       Они в тот день записывали свои партии в студии. Намджун уже существовал на кофе третьи сутки, они выходили только покурить, тайком и на пожарную лестницу. Злой с красными глазами, Джун сидел за пультом завёрнутый в плед, Мин лежал на диване рядом, то проваливаясь в сон, то после пинков и криков старшего подменяя его. Руки уже немного тряслись, а эквалайзеры сливались в одну линию, Юнги казалось, что он перестаёт слышать то ритм-секцию, то фоно. Постоянно резала слух партия Чимина, он отлично спел, но Юнги был уже не в состоянии держать лицо.       Мелкий бесил его со времён стажерства. Трудолюбивый, талантливый, пластичный, милый и дружелюбный, обязательный, удивительный и идеальный во всем Пак Чимин. Полная противоположность Юнги, полная, не бывает полюсов дальше, в цветах спектра они должны абсолютно поглощать друг друга, меняя свойства.       Это было тяжелое ощущение собственной патологической болезненности и психической, и физической, рядом с младшим. Даже на Тэ он так остро не реагировал, а тот изначально понравился ему ещё меньше. Но Мин всегда помнил, кто старший, и хорошо держал себя в руках. До этого дня. — Чим, ты же слышишь бит, он же у тебя в наушнике, опаздываешь! Давай успевай! Блять, всю ночь тут сидим. — Я попадаю, я уже в десятый раз попадаю, у тебя в голове уже сбоит. Сходи проветрись! И в студии приберитесь, авгиевы конюшни уже здесь, — сказал Пак, выходя по эту сторону экрана и пиная очередную коробку из-под пиццы, лежащую прямо под ногами. — Мелкий! Ты как-то не очень вежлив, а учитывая твои скромные таланты, мог бы и потише себя вести. Я тут делаю невозможное, чтобы ты звучал нормально. — Я нормально, то есть…точно нормально. Давно уже без срывов, давно. Я стараюсь, — крик перешёл в шёпот, глаза Чимина округлялись все больше, он смотрел на Юнги.       Мин не понимал, что произошло, вот младший спокойно стоял, делал раз за разом то, что ему говорят, а если и спорил, то даже аргументированно. А потом затих, замолчал и сорвался с места, не ушёл — убежал, не закрыв даже дверь за собой, выскочил как ошпаренный. Старший кипел от гнева и задыхался от усталости, он не стал кричать ничего вслед, не побежал за ним. Просто взял пачку сигарет из куртки Намджуна, который столь драматичную сцену умудрился сладко проспать. Мин вышел на пожарную лестницу, на улице темно, даже обход охраны только через час.       Но одного взгляда на пролет выше хватило, чтобы понять кто именно там сидит. Пак Чимин — собственной «возмущённой до глубины души» персоной. Розовые волосы растрёпаны, руки дрожат, придурок ещё и свитер в студии забыл. Юнги не очень хотел подходить, но на улице холодно, замёрзнет ещё. — Вставай, пойдём, простудишься! Мне перед Джуном отвечать за тебя!       И Пак даже встаёт, но молчит. Спускается шаг в шаг, выходит в общий коридор за ним. Но молчит! Юнги уже на взводе. — Обиделся? Что за дешевая драма? Я тебе нянька тут что ли? Всем тяжело! Прекрати уже, пойдём допишем, и общий отбой, — Мин говорит почти спокойно, повернулся к Паку лицом, за челкой глаз младшего не видно. И Пака немного ведёт, он неловко приваливается к стене, держится за нее руками. И как будто никак не может решить — сесть ему на пол или сохранять вертикальное положение. Юнги смотрит на это ровно 20 секунд, делает шаг вперёд, подставляет ему своё плечо для опоры, пытается услышать хоть какой-то вразумительный ответ, и тут замечает прикрытые глаза, подрагивающие губы и какую-то совершенно бешеную температуру тела, тот как раскалённый металл. Вот это приехали! Все-таки довёл младшего, до белого каления в прямом смысле.