Я дождусь...

— Иду-иду, — послышался ворчливый голос моей тётушки Бессимэ, когда Кямран постучал в двери особняка. — Что это, уже некому двери открыть? Калфы! Дверь распахнулась, на пороге стояла моя драгоценная тётушка, но такая постаревшая, что у меня сердце сжалось. Она заулыбалась при виде Кямрана: — Сыночек, ты вернулся, вот неожиданность, а кто это… Она перевела взгляд на меня, и… все краски схлынули с её лица, она замерла, утратив дар речи. Потом слабо потянулась ко мне, губы шевельнулись: — Фе… Фери… де, Фериде! И тётя, покачнувшись, упала мне на грудь, заливаясь слезами и шепча: — Доченька моя, сердечко моё сладкое, ты вернулась. Слёзы сами собой текли из моих глаз, и я крепко обнимала свою тётушку, которая показалась мне такой маленькой. Зашумели шаги, голоса, в прихожую, шурша платьями, выбежали калфы, а среди них и Мюневвер. Они захлопотали, заахали и заохали, окружив меня и тоже плача и смеясь одновременно. Мюневвер стояла чуть поодаль, не смея приблизиться, но тоже поклонилась мне, смущенно улыбнувшись и сияя глазами. Тётя ожила и скомандовала: — Так, калфы, быстро на кухню готовить еду. Мюневвер, ты ступай, приведи в порядок комнату нашей дочки. Ах, Кямран, ах, негодник, что же не сказал, что вы приедете? Ох, уж эти ваши тайны! Отшлёпать бы вас за них! В двери стукнули, и вошел Джумалы. Он раскрыл мне свои объятия, я обнялась и с ним, и он тоже прослезился, потом замахал руками: — Я сейчас привезу господина, он же с утра в лавку ушел. Не знал, что такие гости долгожданные у нас! Тётя утянула меня в гостиную, усадила на диван, Кямран прошел за нами и опустился рядом со мной. — Вот радость-то, дитя моё! — тетушка утерла слезы и уже сияла, улыбаясь и разглядывая меня. — Какая же ты стала взрослая, настоящая дама! Я пошлю слугу, пусть сбегает к Неджмие и позовет её семейство к обеду. Нынче у нас такой пир будет! А то ты что-то такая худенькая, — тут она опять всхлипнула. — Ну, ничего, уж я тебя откормлю, будешь как майская роза у меня — румяная да справная. — Мама, — остановил её Кямран. — Фериде с дороги только, ты дай ей дух перевести. Поэтому давай гостей позже позовем. Нужно и Мюжгян написать, чтобы приехали с Юсуфом. Вот тогда и закатим настоящий пир на весь мир. Я благодарно улыбнулась ему, а тётя разочарованно пожала плечами: — Ну, что же, вам виднее, деточки мои, — и расплылась опять в улыбке, взяв мою руку в свои ладони. — Лишь бы тебе было хорошо, милая ты моя! — Потом всполошилась: — Ой, что же это я?! Вы же с дороги! Да что они там копаются! Ничего без меня не могут. И она убежала на кухню к калфам. — Мама прямо ожила, давно её такой счастливой не видел, — с улыбкой негромко сказал Кямран, взяв меня за руку. Потом, став серьезным, заметил. — А ведь ты еще и слова не произнесла, Фериде. Что-то не так? — Всё так, — помотала я головой. — Просто слёзы душат. Боюсь, что расплачусь и не смогу остановиться. Я, чтобы отвлечься и успокоиться, поднялась и прошлась по гостиной, прикасаясь кончиками пальцев к многочисленным вазам, вазочкам, безделушкам, таким знакомым или совсем новым, словно здоровалась со своим родным домом и заново его узнавала. Остановилась у высокого комода, на котором стояли фотокарточки с такими родными лицами. Здесь были и старые фотографии, и новые: со свадебных церемоний Мюжгян и Юсуфа, Неджмие и Мурад-бея. Вот только наших с Кямраном фотографий здесь не было. Лишь одна стояла в самом центре: карточка, где тётя, дядя и Неджмие сияли улыбками, а мы с Кямраном сердито смотрели друг на друга. Я отошла от комода и, развернувшись к другой стене, замерла. Передо мной висел тот самый портрет моих родителей, что мне преподнес Кямран перед самой нашей помолвкой. Он висел теперь слева от входа над небольшим столиком, на котором стояли в круглобокой вазе живые цветы. Слёзы вновь потекли из глаз, и я сердито качнула головой, утирая их. — Не плачь, Фериде, — негромко сказал над ухом Кямран. — Видишь, твои родные улыбаются от радости, что ты вернулась домой. — Ты знаешь, — всхлипнула я, прижимаясь спиной к его теплой груди, — они ведь не снились мне ни разу за все эти долгие-долгие месяцы. И только нынче ночью в поезде я вновь увидела их. Я развернулась к Кямрану и приникла к нему, уже не сдерживая слёз и, кажется, насквозь промочив его сюртук. А он осторожно прижимал меня к себе и поглаживал по спине и плечам, успокаивая и даря тепло своих объятий. Тетя не возвращалась в гостиную, видимо, тоже пытаясь успокоиться и предоставив возможность и мне немного прийти в себя. Но тут в двери опять забарабанили, и на пороге появился дядя Сейфеттин. Он уже знал, что я приехала, поэтому не был так растерян, как тётушка, а с порога шагнул ко мне. Я не успела поцеловать его руку, как он сгрёб меня в свои медвежьи объятия. Его слезы обжигали мне висок, и я сама вновь смеялась и плакала в его объятиях. Он отклонился, оглядывая моё лицо: — Ах, дитя моё, ах, Фериде, как же я скучал по тебе, дочка. Как же давно ты не приезжала! И он тоже сильно постарел, а я, чувствуя за это свою вину, опустила голову и лишь шептала: — Простите меня, дядя, простите… А он лишь качал головой: — Нет, что ты, ни в чем ты не виновата! И я рад, что ты нашла в себе силы вернуться. Не тревожься, отныне наша семья крепка. И ледяные ветра более не проникнут в наш дом. Всё будет хорошо. А где же хозяйка? — заполошился он, утирая слёзы. — Отчего не потчует дорогих гостей? Бессимэ-ханым, ты где там?! Тётушка, словно стояла за дверями, тут же вбежала в комнату и всплеснула руками: — Сейфеттин-бей, у меня всё уж на столе, идёмте, дети, идёмте! Я поднималась по лестнице следом за Кямраном, тихонько оглаживая такие знакомые перила, находя пальцами знакомые щербинки, гладкие сучки, словно здороваясь с ними. В гостиной огляделась, выхватывая глазом изменения: вот и гардины новые, и стены окрашены в другой тон, да и стол другой, и стульев больше. — Семья наша разрослась, вот и поменяли мебель, — пояснила тётушка, заметив мой заинтересованный взгляд. — И стульев теперь надо больше. Но твое место всё то же: здесь, рядом с Кямраном. — Тётя, могу я… — Пройти в свою комнату? Ну, конечно, милая. Мы её обновили нынче. Зайди-ка, оцени. Я нажала знакомую ручку двери и вошла внутрь, застыв на пороге. Милая-милая моя комната, как я давно не была здесь. К горлу подступил комок, на глаза навернулись слезы. Ну, нет, не стану я больше плакать, довольно! — Там всё лежит на месте, все твои вещи, — тихо сказала у моего плеча тётя, я живо развернулась к ней и крепко обняла: — Спасибо тебе, моя ненаглядная тётушка! — Ну, всё, всё, — похлопала она меня по плечам, — а то я опять заплачу. Что ж за день такой, слезы близко. Идем, дочка, идем к столу, вон косточки одни торчат, — заворчала она привычно. — Присаживайся да накладывай побольше! После еды я особенно остро почувствовала свою усталость, даже глаза начали слипаться. И Кямран тихонько шепнул: — Идем, ты приляжешь. А хочешь сперва в хаммам? — Нет, мне бы до подушки, — так же тихо ответила я ему, потом поднялась. — Спасибо за еду, тётушка, давно я так вкусно не ела. Тётя что-то хотела сказать, но прикусила язык, и я вдруг поняла: она всё ещё ни о чем меня не спросила, никто не спросил. За едой все говорили о чем угодно, но только не о том, где я была столько времени. Если Кямран и обсуждал свои поиски, то лишь с дядей, вряд ли он говорил тётушке что-либо. Значит, все расспросы еще впереди. И неизвестно, примет ли меня тётя со всеми моими испытаниями, с моей приёмной дочкой. Я опустила глаза и попросила разрешения уйти в свою комнату. Кямран отправился со мной. Когда за нами закрылась дверь, он развернул меня за локоть к себе и пристально взглянул в глаза: — Фериде, что случилось? Отчего ты так… огорчилась вдруг? — Просто я… я ничего не рассказала им, а они наверняка ждут. Тётя уж точно. Вот что я решила: сейчас сменю платье и уйду в больницу. Постой, не обижайся. У меня просто нет сил сейчас говорить о своей жизни. Я лучше посижу подле Мунисэ и подремлю. Кямран сузившимися глазами молча смотрел на меня, после со вздохом привлек к себе: — Фериде, тебе не в чем каяться, слышишь? Это я виноват во всех твоих бедах, один я, ты не при чем здесь. И если ты не захочешь говорить о своем… путешествии, то… — О своем побеге, ты имел в виду? — вздохнула я, крепче прижимаясь к нему. Потом подняла голову. — Я всё понимаю, Кямран. Но от этого не могу не чувствовать своей вины. Я увидела, что сталось с моими дядей и тётей, как же они постарели за это время. И в этом лишь моя вина. Я могла в тот вечер просто прогнать Азелью, как прогнала Нериман. Или честно сказать тебе обо всём, а не улетать дикой птицей. Решить все наши вопросы на месте. Но я… сильна задним умом. — Как и все мы, — без улыбки отвечал Кямран. — Я тоже корил себя все эти месяцы за свою роковую ошибку, что поверил тогда твоим словам о свадьбе с Мурадом и обрек на столь страшные испытания. — Постой, ты напрасно упрекаешь себя, — остановила я его и убежденно продолжила. — Не думай, что меня всё это время сопровождали одни лишь беды и несчастья. В моем путешествии было очень много доброго и светлого. Ведь я встретила столько хороших людей за эти два года. Их гораздо больше, чем плохих. Я обрела приемную дочь, вырвав её из лап нищеты и страданий. Я обогрела стольких малышей, подростков, дала им первые уроки, в ком-то заронив зерна жажды знаний. Я никогда не склоняла голову перед неудачами, голодом или невзгодами. Нет, не огорчайся! Мне не за что стыдиться. Лишь одно терзает меня: всё это происходило вдалеке от родных. Я тебе так благодарна, что ты уговорил меня вернуться! — и я, поднявшись на цыпочки, прижалась к его губам, с жаром распахнувшимся навстречу мне. Кямран сам прервал наш поцелуй и, вздохнув, поднял глаза кверху: — Фериде, ты не представляешь, как же я истосковался по тебе. Едва сдерживаюсь. Я, ахнув, отпрянула: — Кямран, что ты! Здесь же твои родители! Он сокрушенно качнул головой: — Ну, что я могу поделать, если всё моё существо рвется к тебе. Я прижала пальцы к губам, заглушая смех, потом заторопилась: — Всё, Кямран ступай, мне надо переодеться. Надеюсь, есть во что? И я подошла к шифоньеру. Кямран, опершись спиной на дверь, наблюдал за мной с расслабленной улыбкой, засунув руки в карманы брюк. Потом заметил: — Мюневвер очень рьяно обихаживала твою комнату. Это она тут всё гладила, стирала, развешивала, проветривала. — Вот какое чудное наследство мне досталось от Нериман, — заметила я с горькой усмешкой. — Трудолюбивая калфа, не говоря уж о…, — тут я запнулась и покраснела. — Прости. — Да за что же? Ты во всем права. Только знаешь, это было так давно, — покачал головой Кямран, — что порой кажется, что ничего и не было… А в моей жизни существовала лишь одна возлюбленная. Это ты, Фериде. Я вынула из шифоньера строгую синюю юбку и к ней белую блузу, более-менее подходящие для взрослой женщины, а не маленькой девчонки — ученицы пансиона. — Ну, Кямран, выйди-ка, — повернулась я к нему. — Я думал, помогу, — иронично изогнул он брови, а я надула губы: — Вот ещё! Давай-ка, любопытный господин, на выход. И, — я замешкалась, — может, скажешь тёте, что я уеду сейчас в больницу? Хотя… не надо, я сама. Она расстроится. — Вместе скажем. Я с тобой поеду, вообще-то. Что ты смотришь? Я же там работаю. Да и Мунисэ надо понаблюдать. Так что одевайся, душа моя! А о маме не беспокойся. Как я и предполагала, тётя всполошилась при наших словах, что нам надо уйти в больницу: — Да что же это? Дочка, ты же только приехала, какая больница?! Может, ты… болеешь? Так Кямран тебя и дома вылечит! Вот еще выдумали! — Мама, ну что ты, Фериде совершенно здорова! — заявил Кямран, но она прервала: — Да, здорова, как же! Вон, похудела-то как, одежда болтается. — Тётя, в больнице лежит маленькая девочка, моя дочка, — выпалила я, пока тётя не развила тему моей болезни, что и не остановишь. — Она очень больна, дифтерит. Тётя так и осталась стоять с открытым ртом, потом без сил опустилась на ближайший стул: — Д-дочка? У тебя есть дочь? Так ты что же, …з-замужем? — Нет, я не замужем…, — терпеливо начала я, но тётя уже неслась на крыльях своего воображения: — Как это: дочка есть, и не замужем? Это что такое значит, ты что, ты…? — Мама, эта девочка — приемная дочь Фериде, ей семь лет, — быстро встрял Кямран. — Она сильно заболела. И мы положили её в нашу больницу, чтобы понаблюдать. Если всё будет хорошо, не сегодня — завтра мы её приведем домой. Всё, мама, нам пора. — Стойте! — в Бессимэ-ханым проснулась сердобольная хозяйка. Она поднялась и сердито всплеснула руками. — К больному ребенку они собрались и ничего не взяли. Небось, голодная там лежит! Уж я знаю, как доктора днями не дают больным и маковой росинки! Суп хоть возьмите, и одеяло, какое потеплее! Халву-то можно дать? — Мама, ну какая халва для больной девочки? Не волнуйся, у Мунисэ есть всё, что нужно. Хорошо-хорошо, суп мы возьмем, — сдался Кямран и подмигнул мне. — Мунисэ, значит? А навестить-то её хоть можно? — ворчала тётушка, вручая у выхода нам кастрюльку с супом. — Позже, мама, она еще слишком слаба, — покачал головой Кямран. — Я скажу, когда будет можно. Тётушка поджала губы обиженной подковкой и вздернула подбородок, собираясь разбить все наши аргументы. Тут из кабинета вышел дядя Сейфеттин и поднял ладонь: — Ладно, жена, пусть дети идут, не останавливай их. Куда они денутся? — улыбнулся он лукаво. — Уж мимо родного дома теперь никак не пройдут. Я, поддавшись порыву, как в прежние времена подошла к нему и, помедлив, приникла к его груди. За спиной всхлипнула тётушка: — Ну, что с ними поделаешь. Ступайте уже да возвращайтесь поскорее. Когда мы с Кямраном вышли на крыльцо, то переглянулись с облегчением. — Уф-ф, спасибо, Кямран, — выдохнула я. — Первую битву мы, кажется, выиграли. — Ничего, любовь моя. Мама сейчас все обдумает, обсудит с калфами, поговорит с отцом, успокоится, и вот увидишь: еще и полюбит малышку пуще нас.