Я дождусь...

Только я вошла в палату, как Мунисэ повернула ко мне головку и воскликнула: — Сестричка, ты пришла! — Ну, конечно, я же сказала, что приду, — обняла я её и улыбнулась Уфтаде, которая при виде нас с Кямраном поднялась со стула и отложила книгу, что читала моей малышке. — Спасибо, Уфтаде, за заботу, — негромко сказал Кямран, и та махнула рукой: — Ну что вы, Кямран-бей! Не стоит благодарности, вы же всегда можете на меня положиться. Такая славная девочка. — Тут она заторопилась. — Что же, если я не нужна, то пойду. Там нынче привезли раненого со стройки, я сменю медсестру у его постели, — с этими словами она вышла. Мунисэ посмотрела умоляюще на Кямрана: — Дядя доктор, скоро мне можно вставать? Так надоело лежать, хочется уже побегать. Он потрогал её лоб, посмотрел горло и покачал головой: — Выздоровление идет хорошо, но всё же надо еще побыть в постели. Иначе ты опять сляжешь уже через час, слаба ещё. Болезнь очень серьезная. Нам повезло, что она отступила. Но эта болезнь как змея: притаилась за дверью и при возможности вернется и постарается укусить. Не будем давать ей шанс. А теперь надо подкрепиться. Смотри-ка, что тебе передали из дома! Фериде, доставай. Я открыла узелок и вынула кастрюльку с супом: — Надо поесть, дочка, пока не остыл. — А что там такое? — вытянула шею Мунисэ и вздохнула разочарованно. — А, су-уп. Я думала, варенье. Мы с Кямраном переглянулись, и он со смехом отвечал: — Варенье обязательно будет, но потом. А пока прописываю тебе, Мунисэ, супчик. — Почему всегда суп прописывают, а не варенье? — со вздохом заметила малышка. — Из уважения к вам, господин доктор, я съем его. Кямран с удивлением покачал головой: — Вот это да! Какие же умные дети пошли. Сразу видно: воспитывала дипломированная учительница. Мунисэ поела, потом как-то сразу увяла, и я в тревоге шепнула Кямрану: — Кажется, ей снова хуже. — Нет, что ты, это реакция на то, что она только что была бодрой. У неё ещё совсем мало сил, и они быстро кончаются. Так что сон — лучшее лекарство для Мунисэ. Я умоляюще попросила: — А нельзя её забрать домой? Я бы там была всегда рядом, смотрела бы за ней. Кямран помялся, потом качнул головой: — Эту ночь ей лучше побыть в больнице, а завтра посмотрим. Может, и отвезем, чтобы ты тоже побыла дома. Я, вздохнув, поправила на Мунисэ одеяло, она свернулась калачиком и мгновенно уснула. Кямран сел рядом и завладел моей рукой: — Знала бы ты, как я мечтал вот об этом: ты рядом, я держу тебя за руку, смотрю на тебя, могу дотронуться, поцеловать. Я так счастлив, что ты здесь. Даже дышится легче, когда вижу тебя. Не пропадай, Фериде, не оставляй меня больше. — Я же обещала, — улыбнулась я в ответ. — Не оставлю. Ни за что. Прогонять будешь, не уйду, так и знай, — шутливо пригрозила ему. А он тихонько рассмеялся: — Не дождешься. Не прогоню. Буду любить, холить и лелеять вас, — и он прижался горячими губами к моим пальцам. После поднялся и с сожалением вздохнул: — Пойду в свой кабинет, нужно пациентов принять и кое-какие дела сделать. А то я долго отсутствовал, вот дел и накопилось. А ты… — Я подремлю возле Мунисэ, ступай, Кямран. — Но вечером отправимся домой, на ужин. — Но как же… — Фериде, тебе надо хорошо питаться. И не только едой, но и радостью. Иначе от всех потрясений ты тоже можешь заболеть, я тогда себе этого не прощу. Да и малышке нужно поспать как следует. А я попрошу медсестру побыть с ней. Я хотела, было, воспротивиться, но потом опустила голову покорно: — Как скажешь. Я в твоей воле. — Не надо так, Фериде, — упрекнул он. — Я ни к чему тебя не собираюсь принуждать. Просто говорю, как врач: правильно именно так. Перед уходом дадим лекарство девочке, и она уснет до утра. Для неё теперь сон — главное снадобье. — Я бы всё же хотела к ней вернуться после ужина, — умоляюще посмотрела я на Кямрана. — Ну… посмотрим. Отдыхай пока. И он вышел. А я осторожно прилегла рядом с малышкой, она сонно прижалась ко мне спиной и засопела тихонько. А следом и я заснула. Через два дня решено было перевезти Мунисэ в особняк. Температура уже не поднималась высоко. Тот укол, что сделал Кямран в поезде, возымел поистине волшебное действие. Да, она всё еще была слаба, но силы к ней возвращались семимильными шагами. Я провела эти дни возле неё и ухаживала со всем старанием, выполняя указания Кямрана и Уфтаде, и только поздним вечером Кямран увозил меня в особняк, чтобы я могла поспать и поесть. Близким, видимо, Кямран всё объяснил, и меня не донимали расспросами и не спрашивали, куда я ухожу и когда приду. Собираясь домой, Мунисэ на прощание переобнималась со всеми медсестрами, с которыми подружилась и очаровала живостью своей натуры, напоследок расцеловалась с Уфтаде и клятвенно заверила, что непременно придет навестить ту. Наконец, ритуал прощаний был окончен, и мы втроем пошли к фаэтону. Джумалы поклонился Кямрану, а Мунисэ улыбнулся: — Ну, здравствуй, маленькая госпожа, добро пожаловать в нашу карету. Домчу вас с ветерком. — О, нет, ошибаетесь, я никакая не госпожа, — запротестовала Мунисэ, — я просто девочка. Но в карете с удовольствием прокачусь, будто Золушка на бал, — и вскарабкалась в коляску с помощью Кямрана, сопровождаемая удивленным смехом возничего. — Ну, что там дома, ждут нас, Джумалы-эфенди? — спросил Кямран, усаживая меня возле Мунисэ и устраиваясь рядом. — Да еще как ждут! Столы накрыли чуть ли не с вечера. Вчера стряпали весь день, гоняли меня на рынок раз десять. Да шучу я! — рассмеялся Джумалы. — Но ждут очень! Мунисэ присмирела, покачиваясь между нами, и, распахнув глаза, разглядывала проносившиеся мимо мечети, дома, парки. Джумалы нарочно повез нас мимо самых красивых районов в этой части Стамбула, и восхищению девочки не было предела. Когда же мы свернули во двор особняка, Мунисэ при виде этого великолепного белоснежного здания с кружевным козырьком над высоким мраморным крыльцом так и ахнула: — Сестрица, а мы… мы что же, будем здесь жить? В этом дворце? Ты не шутишь? — Нет, дитя моё, это наш дом, — рассмеялась я и ответила на робость в её глазах. — Не бойся, там тебя ждут с нетерпением, так что тебе понравится. — Еще бы мне не понравилось, сестрица. Но одного не пойму: как ты могла уехать из такого великолепного дворца? Я замешкалась, потом, переглянувшись с Кямраном, ответила: — Чтобы встретить тебя, конечно, зачем же ещё? На звук коляски на крыльцо высыпали все обитатели дома: и тётя, и дядя, и калфы. Захлопотали, заворковали, встречая Мунисэ. Мы с Кямраном переглянулись. — Ну, всё, Фериде, привезли им новую игрушку, от нас теперь отстанут, — шепнул он. — Можем с тобой заняться чем-… нибудь. Прости, — потупился он, поняв двусмысленность шутки, но я стукнула легонько его по руке: — И очень хорошо, что я теперь не в центре внимания. Могу беспрепятственно таскать сладости с кухни, воровать соседскую черешню и бегать по саду, взбираясь на самые высокие деревья. — Возьми меня с собой, — улыбнулся он, сложив умоляюще руки. — Ни за что не…, — начала я и, предупреждая его разочарованный вздох, продолжила с лукавой усмешкой, — не отвертишься! Только смотри, не свались опять с высокой ветки. Наконец на нас тоже обратили внимание: — Дети, а что вы там стоите? — захлопотала тётушка. — Ну-ка, живо в дом! Обед остынет! — А, нет, не удалось нам сбежать, попалась, Чалыкушу, — лукаво шепнул он, а я не осталась в долгу: — И ты попался, павлин. Мы рассмеялись и взбежали на крыльцо. Мунисэ всё ахала, восторгаясь домом. Тёте и калфам это было так по сердцу, что они ходили по дому за ней хвостиком и показывали новые и новые диковины. Дядя в этой беготне по дому участия не принимал, но Мунисэ осторожно поднял на руки и поцеловал в лоб, а потом шепнул мне: — Знаешь, Фериде, если бы я не знал, что это невозможно, решил бы, что девочка — твоя дочь: вы с ней удивительно похожи. — Но она и есть моя дочь, — кивнула я. — Правда, считает, что я слишком молода, чтобы звать меня мамой. Потому я у неё абаджиим — сестрица. Но по документам именно я — её мама. Я оформила опекунство на неё, отдала отступные её отцу и мачехе. Они были только рады избавиться от малышки. — Постой, а мать её… — Она сбежала с офицером, но погибла в походе. Мачеха издевалась над ней, а отец не смог заступиться за дочь, и однажды зимней метельной ночью Мунисэ, не выдержав побоев, сбежала из дома и пришла ко мне, едва не замерзнув в снегу у самого порога моего домишки. Вот же чудо: тогда она не заболела, а здесь вот… — Она поправилась, Кямран? — обратился дядя к кузену. — Да, вполне. Небольшая слабость ещё остается, но Мунисэ очень здоровая девочка. — Это Кямран спас её, — подтвердила я. — Иначе не знаю, что бы могло…, — я прижала ладонь к губам, а дядя похлопал меня по руке утешающе и с гордостью посмотрел на Кямрана: — Такое призвание у моего сына. И меня когда-то спас. Потом за Неджмие пошёл в тюрьму. И вот нынче спас нас всех, — он вздохнул и прикрыл глаза рукой, потом зашумел, скрывая повлажневшие глаза: — Ну, довольно, женщины, замучили совсем дитя, давайте-ка за стол. После обильного обеда Мунисэ вновь увяла, слабо моргая сонными глазками, и я, извинившись, увела её в свою комнату. Она устало повела глазами: — Это что, наша комната? Как же красиво, сестрица, — и немедленно уснула, едва устроившись на подушке. Я укрыла её покрывалом и вышла, тихонько прикрыв дверь. — Ах, Фериде, что за чудо чудесное ты нам привезла! — всплескивала руками тетушка Бессиме. — Это же какая отрада нам, спасибо тебе, дочка. Как чудесно, когда в доме звучит детский смех — Тётя, я должна сейчас уехать, — прервала я её. — Если позволите, возьму фаэтон. — Я с тобой, — кивнул, Кямран, сообразив, куда я собралась. — Позволишь? — Конечно! Да я и сама собиралась просить тебя, — улыбнулась я. — Поезжайте, дети. Твои родители заждались тебя, — кивнул дядя, тоже поняв, куда я собираюсь. — Присмотрите за малышкой? — Позволите мне? — попросила тихо Мюневвер, что собирала со стола посуду. — Я посижу рядом и водички дам, и поухаживаю. Я замялась, и она опустила голову, руки её задрожали. Мне вдруг стало так стыдно: как же так, меня все прощают, а я? — Хорошо, Мюневвер, присмотри, — кивнула я. Калфа озарилась благодарной улыбкой и, кивнув, убежала с посудой вниз. Могилы родителей были ухожены: высаженные цветы политы, сухие бутончики убраны, пыль с надгробных плит вытерта. Видно было, с какой любовью и заботой обихаживали место упокоения моих мамы и папы. И я вдруг разрыдалась от столь долгой разлуки с родными могилами. Кямран стоял рядом и утешал, как мог. Потом тихо и торжественно сказал: — Вот, дядя Низаметдин, тетушка Гюзиде, я исполнил свою клятву, нашел вашу дочь, привел её к вам. Посмотрите, какой прекрасной женщиной она стала. У неё теперь есть и своя маленькая дочка, ваша внучка. — Ты что, клялся, что найдешь меня? — сквозь слёзы спросила я. — Клялся, — вздохнул Кямран, вытирая глаза. Потом, помолчав, тихо продолжил. — Прошу вновь руки вашей дочери. Благословите, родные. В этот момент совсем рядом с нами из травы вдруг вспорхнули две птицы и с шумом унеслись в близлежащий лесок. Кямран, вздрогнув от неожиданности, рассмеялся, а следом за ним и я. — Фериде, любовь моя, ты станешь мне женой? — С радостью, — прошептала я, и он крепко обнял меня. — Ну, что ты, Кямран, при папе! — с притворным недовольством вывернулась я из его объятий. — Думаю, он не против, — улыбнулся он и, поймав мою руку, прижался к ней губами.