Я дождусь...

В этот вечер я, накормив, уложила Мунисэ в кровать, а когда она заснула, вышла, тихонько притворив за собой дверь. И, развернувшись, вздрогнула: у двери стояла, сложив руки на животе, тётушка и с улыбкой смотрела на меня. Видимо она стояла тут, ожидая, пока я уложу девочку. — Ну, что, дитя моё, как малышка, уснула? Пойдем теперь со мной. Я, помявшись кивнула и поплелась за тётушкой в её комнату. У лестницы перед нами как из-под земли вырос Кямран: — Фериде, не хочешь немного пройтись перед сном? Проведать свою любимую чинару. — Сынок, я хотела поговорить с дочкой, — покачала головой тётя. — Вы прогуляетесь позже. — Но, мама… — Кямран, я же сказала: мне надо поговорить с Фериде, — в голосе тёти звякнул металл. Я сделала ему знак, чтобы он не вмешивался, и последовала за тётей. Он поморщился недовольно, но возражать не стал. В своей комнате тётя усадила меня на козетку, а сама устроилась рядышком. Расправила юбки, сложила руки на коленях и со вздохом начала: — Фериде, дочка, я не спрашивала тебя ни о чем эти дни: хотела, чтобы ты пришла в себя, попривыкла немного. А теперь всё же мне хотелось знать: где ты пропадала эти без малого два года? Только, — подняла она ладонь, — сразу хочу сказать: я тебя ни в чем не виню. То, как с тобой поступили, заслуживает отдельного разговора. И поверь, я едва язык не стерла, выговорив всё, что положено, Кямрану. Уж он от меня отхватил… Хотя надо сказать: то, как страдал он сам от своего проступка, хоть немного, но заслуживает снисхождения. Тётя повздыхала, утерла глаза платком и продолжила: — Дело в том, что Сейфеттин и Кямран обсуждали меж собой, всё, что предпринимал сын по поискам, только мне ничего не рассказывали. А мне надо знать, где же носило тебя столько времени. И эта малышка — сирота… Откуда она взялась? И помни, милая, я твоя тётя, я почти твоя мама, а от мамы не следует ничего скрывать. Так что слушаю тебя, дитя мое. Мой последующий рассказ был довольно краток. Я описала свои мытарства, учительство в провинции, но постаралась это всё представить в таком радужном свете, что тётя, вместо того, чтобы лить слёзы и вздыхать над моей пропащей судьбой, сперва улыбалась, потом прыскала, а к концу даже смеялась над моими рассказами о работе учительницей в анатолийской провинции. Про Мунисэ я так шутить не смогла и, вздыхая, рассказала истинную историю её короткой и несчастной, полной лишений жизни. И здесь, не сдержавшись, я разрыдалась, припав к коленям моей тётушки и орошая их слезами, а она гладила меня по волосам, целовала мои руки и душераздирающе вздыхала. Потом, когда мы немного успокоились, тётя, покачав головой, погладила меня по щеке и заявила: — Ну вот что, дочка, я ведь давно живу, повидала всякого и уверена: всей правды ты не рассказала. А то, чем поделилась, наверняка так и было. Только я догадываюсь: несчастий в твоей жизни тоже хватало. Жаль, что ты не захотела облегчить своё сердце, очистить душу. Я ведь самый родной тебе человек. Что же, — завершила она со вздохом, — наверное, Кямран попросит вновь твоей руки у нас с отцом. Ведь помолвка ваша не расторгнута. Скажи как на духу: ты с чистым сердцем пойдешь под венец? — Да, тётя, — отвечала я, твердо глядя ей в глаза. — Не беспокойся, я больше не допущу такую глупость и не сбегу. Я обязана Кямрану: он спас жизнь Мунисэ, а я поклялась, что сделаю для него всё. И если он захочет, чтобы я была ему женой, я не посмею отказать. — Постой, — заволновалась тётушка, — я ведь не о том тебя спрашиваю. Я хотела спросить о твоей… чести. Ты уж прости, что я так откровенно говорю с тобой, но ты уже совсем взрослая… Скажи, не было ли у тебя кого …другого на примете за все эти месяцы? — Нет, тётя. Кямран — моя единственная любовь. Ею и останется. Тётя задумчиво похлопала себя по руке, потом встала: — Что же, спасибо, что поговорила со мной. Спокойствия, правда, не принесла, но, думаю, ты понимаешь, что делаешь. Она с жаром взяла меня за руки и горячо зашептала: — Ладно, чего уж тут! Скажу единственный раз и больше о том ни словечка не пророню, как мать дочке скажу! Ежели ты была с другим мужчиной, а Кямран об этом не знает, ты скажи ему до свадьбы. Иначе, если правда откроется потом, Кямран… он — человек горячий, и счастья вам не будет. Вот! — выдохнула тётя. Потом закрыла лицо руками: — Прости меня, дитя, что я вынуждена вести эти разговоры, прости. Но это мой долг! Между её пальцами потекли слёзы, и я, хоть и была глубоко оскорблена тётиными подозрениями, крепко обняла её, тем самым заставив еще пуще разрыдаться. Теперь уже я её усадила на козетку и стала утешать, укачивая, пока она не успокоилась. Она утёрла глаза платком и, всхлипнув напоследок, сказала: — А малышка Мунисэ такая славная, такая красивая. Вот счастье ты привезла в наш дом. И прыснула, вполголоса рассказывая: — Как с ней вчера твой дядя в саду гулял, видела бы ты! Он и козликом скакал, и на плечах её катал, и за мячиком бегал! Помолодел на двадцать лет! Мы вышли из тётиной комнаты и наткнулись на Кямрана, который прохаживался по коридору в ожидании, когда мы завершим наш нелёгкий разговор. Тётя шепнула мне: — О, видишь, твой заступник стоит. Вон как глазами грозно сверкает, прямо коршун. Я против воли прыснула, а Кямран в недоумении посмотрел на нас. Но видя, что мы с тётей улыбаемся, хотя и глаза наши красны от недавних слёз, с облегчением выдохнул: — Ну что, мама, могу я теперь забрать Фериде? Всё у неё выпытала? — А ты не встревай, сынок. Мать с дочерью поговорили, только и всего. Смотри, — погрозила она пальцем, — тебе ещё руки нашей дочки просить. Ссориться со мной не надо. Кямран изумился: — То есть как — просить руки? Опять?! Вы же мне уже отдали руку Фериде, ты что такое говоришь, мама! — Не знаю. Не помню! Я пожилая женщина, всё забыла! — замахала она руками, устремляясь от нас к лестнице. — Вы еще побегаете за мной оба, я вам такие испытания устрою, уф! Вот так мы поговорили с тётушкой. Не знаю уж, поверила ли она моим словам, или просто спросила для очистки совести, пережив настоящий ад с Неджмие и Селимом и понимая, что судьба может сыграть злую шутку с рьяными праведниками, никого не щадя. Во всяком случае больше тётя к этому разговору не возвращалась. А я схватила Кямрана за руку, и мы отправились в сад. Под моей любимой чинарой я выпустила его руку и, подбежав к дереву, прижалась к его шершавой коре лицом и обхватила обеими руками ствол. Так и застыла, вспомнив, сколько всего было под кроной этого дерева. Вспомнив и договор с Кямраном по поводу Нериман. Как же давно это было. Правду сказал любимый: словно это было не со мной. Тёплые ладони легли мне на плечи, волос коснулись губы, а шею ожгло горячее дыхание. — Кямран, помнишь, как ты свалился с дерева? — не в силах сдерживаться, прыснула я, сломав романтику момента. Кямран руки убрал и лишь вздохнул, покачав головой: — И ты ещё сетовала, что Чалыкушу умерла? А что это за дерзкая птичка чирикает сейчас под деревом? Ах, Фериде, вот почему ты вспомнила этот вечер, а не другой? — Какой другой? — пожала я недоуменно плечами. — Когда ты карабкалась на дерево, у тебя свело ногу, а я снял тебя оттуда. Знаешь, именно в тот момент, когда я подхватил тебя, спрыгивающую с дерева, в объятия, я вдруг осознал, что я люблю тебя. Очень сильно, очень всерьёз. Он взял меня ладонями за талию, как тогда, и притянул к себе: — Больше всего на свете мне тогда хотелось тебя поцеловать, но, — вздохнул он, — дядя запретил давать тебе надежду. — Ха, именно поэтому ты стоял тут и обнимался со мной? — всплеснула я руками. — Ты же слезала с дерева, а я тебя просто поймал. В глазах его, путаясь в ресницах, искрилась лукавая улыбка. Губы изгибались в усмешке, а я… я стояла и смотрела на эти губы, а потом сама не заметила, как вдруг оказалось, что я целую его в эти самые чувственно изогнутые губы. *** Когда Мунисэ несколько оправилась от болезни, тётя затеяла званый семейный ужин, пригласив Неджмие и Мурад-бея с детьми. Малышку они решили с собой не брать нынче в гости, она осталась дома с нянькой. А вот Гюльдже не могла упустить случай встретиться со своей учительницей. Она, опередив всех, вихрем вбежала в дом и бросилась ко мне на шею, вопя: — Мой королёчек, мой миленький королёчек. Я рассмеялась при виде такой счастливой девочки и, подхватив, закружила её вокруг себя. Потом поставила на ноги и подбоченилась: — О, Гюльдже, ты совсем повзрослела! Ну-ка рассказывай: научилась писать без нажима? — Я умею писать и читать! — тоже подбоченилась она, а потом закружилась на месте напевая стихи, похоже, собственного сочинения: «как я рада, как я рада, королек ко мне вернулся!» Тут она увидела стоявшую недалеко Мунисэ, смотревшую на неё во все глаза. Я спохватилась: — Вот, знакомься, Гюльдже, это Мунисэ, моя приемная дочка. Вы теперь сёстры. Гостья осторожными шажками подошла к улыбающейся Мунисэ. Они покружили друг против друга, присматриваясь, а спустя несколько минут уже умчались в сад, держась за руки. За ними убежала Нурие, как самая проворная, чтобы проследить за двумя шалуньями. — Фериде, — послышался тихий голос, я развернулась и увидела Неджмие. К моему изумлению я была очень рада увидеть сестру. Она же разрыдалась при виде меня, а следом и я начала всхлипывать. Её муж в притворном ворчании приобнял её за плечи и усадил на стул, а сам раскланялся со мной. Ужин превратился в праздничное пиршество. Все смеялись без причины, болтали, о чем угодно. Тетушка вдруг всхлипнула. — Что ты, тётя? — встревожилась я, а она покачала головой, утирая слёзы: — Ах, Фериде, ты как птичка принесла на крыльях весну и радость прежних безмятежных дней в наш дом. И как же ты похожа на свою мать Гюзиде! Словно она сидит за нашим столом. Всё, я не плачу, — подняла она руки в ответ на укоризненный взгляд мужа. — Фериде-ханым, не расскажете о вашем путешествии? — вежливо поинтересовался Мурад-бей, чтобы сменить тему разговора. — Хорошо, расскажу, — с лукавой усмешкой сказала я. — Только сначала ответьте-ка на вопрос. Что самое прекрасное в путешествии? Все переглянулись и стали высказывать версии: новые места, новые люди, новые впечатления. Я покачала головой и, взглянув на дядю, ответила: — Самое прекрасное — это радость от возвращения в родной дом. И когда ты знаешь, что можешь прийти к родным дверям, постучать, и тебе откроют. В любое время дня и ночи. Дядя улыбнулся, прижав руки к груди, но мне показалось, что в его глазах тоже блеснули слёзы. *** После моего возвращения в особняк нам стали наносить визиты и соседи, и просто знакомые: кто порадоваться, кто посплетничать Однажды, когда я зашивала порванную накидку Мунисэ, меня поманила Гюльмисаль: — Фериде-ханым, там вас ожидают внизу. — Кто на этот раз? — со вздохом поморщилась я. — Соседка со своим сыном Фахидом пожаловала? — Не-ет, — хитро улыбнулась та. — Это приятные гости. Я отложила рукоделие и сбежала по лестнице вниз. В гостиной перед портретом моих родителей стояла рыжеволосая молодая дама в красивом платье и изящной шляпке. Услышав мои шаги, обернулась и… Я с визгом бросилась к ней: это была моя ненаглядная обожаемая Мишель — подруга из пансиона. — Господи, Фериде, не верю своим глазам! Какая ты стала красавица, — частила она. — Как же я скучала! Ты мне должна всё-всё рассказать! Я со смехом подняла к глазам её ручку, на безымянном пальчике которой красовался изящный перстенёк: — Это ты мне должна всё рассказать! Ты что же, замужем? Моя светлокожая подруга залилась краской и, потупившись, кивнула: — Не смогла устоять. Мой Энгин-бей очень-очень хороший. Когда ты его узнаешь, тоже полюбишь всей душой. И вообще: ты мне должна теперь свою свадьбу, раз пропустила мою! А сейчас давай-ка, расскажи всё! Все свои приключения и во всех подробностях! — она деловито подняла пальчик. — А то я преподаю в нашем французском пансионе географию, и мне это будет весьма полезно для работы. — Что?! Ты трудишься в пансионе?! — ахнула я. — Вот так история! Мишель, идем в беседку, там нам никто не помешает. Гюльмисаль, принесешь нам чаю с печеньем и вареньем? — попросила я калфу, а мы с Мишель убежали в сад. Чай был выпит, печенье съедено, а мы всё не могли наговориться. Как же мне не хватало такой сердечной подруги в моих скитаниях! Той, которой можно рассказать, что у тебя на сердце, о чем болит твоя душа. Спросить совета. Поделиться сомнениями. Мишель и была мне такой подругой, которая, не рассуждая, придет на помощь, ободрит, поддержит. Сердце моё пело от радости, что мы вновь воссоединились с ней. — Ну, довольно обо мне, Мишель. Расскажи же о себе. Как ты попала в наш пансион? Мне казалось, мы все с облегчением вырвались оттуда, из этих мрачных стен нашей «голубятни», но ты вернулась туда — и по доброй воле? Как это удивительно. — Ничего удивительного, — смеялась Мишель. — Знаешь, госпожа директриса сильно заболела в начале года, и сейчас вместо неё исполняет обязанности наша сестра Алекси. А муж мой работает инспектором учебных заведений. Алекси пожаловалась ему как-то, что у них нет преподавателя географии. Даже со стороны они никак не могут найти хоть кого-нибудь. Он поделился этим со мной, и я упросила его разрешить помочь своим прежним педагогам. Видишь ли…, — потупилась она, — у меня пока нет своих детей, и муж видит, как я огорчена из-за этого. Вот, решил мне помочь. Он так добр, — глаза её засветились любовью и нежностью. — Твой муж очень прогрессивный человек, — покачала я головой. Потом, понизив голос, поделилась. — Помню, сколько мы ссорились с Кямраном, когда я заявляла, что очень хочу быть учительницей после окончания пансиона. Так что поверь: я оценила широту души твоего Энгин-бея. И хотя я с ним пока не знакома, он мне уже нравится! — Просто, — Мишель смутилась и, раскрасневшись, шепнула, — просто он так меня любит, что, кажется, готов сделать для меня всё, что угодно. — Она звонко рассмеялась и сквозь смех выговорила. — Я пока не исследовала границы своих возможностей, но уверена: они весьма широки! Следом за ней и я расхохоталась и вновь подумала: как же мне не хватало такой теплой женской дружбы. — О, какие у нас гости! — к нам подходил Кямран. Он тепло приветствовал мою подругу — Мы, кажется, не встречались с самого вашего выпуска. Надеюсь, всё у вас хорошо? — Вашими молитвами, — улыбнулась она, а я заметила: — Кямран, оказывается, Мишель трудится в нашем пансионе учительницей географии. — Вот как? — улыбка у него слегка увяла. — А я там не появлялся с момента вашего выпуска. Забот у меня в больнице прибавилось, — пояснил он мне, — и Директорат пансиона пригласил вместо меня другого преподавателя медицины. Кроме того еще и диссертация, и… другие дела, — он замялся. — Что же не буду вас отвлекать от беседы. Он ушел, а Мишель хихикнула, подтолкнув меня локтем: — Наверное, Кямран-бей испугался, что ты тоже захочешь пойти в преподаватели. — Преподавать в нашем пансионе? — воскликнула я и выговорила сквозь смех. — Представляю лицо Алекси! Она будет молиться день и ночь напролет, чтобы Аллах избавил её от Королька. Думаю, по её мнению, единственное чему я могу научить девочек — это скакать по деревьям, преодолевать заборы и стрелять из рогатки. Нет, Мишель, я даже не посмела бы заикнуться о таком. Но я вот что подумала: я ведь и вправду рада была бы повидать сестёр — и Алекси, и Матильду, и дядюшку Мултаза… А он, кстати, работает? — О, да! Он похоже такой же вечный страж голубятни, как главная башня на входе, — кивнула Мишель. — Сестричка! Фериде! — зазвенел голосок Мунисэ, она вихрем вбежала к нам в беседку и замерла при виде незнакомой красивой дамы. — Вот, познакомься, дитя, это моя самая-самая лучшая подруга: Мишель-ханым. Мунисэ сделала церемонный книксен, и я иронично заметила: — Видишь, Мишель, какая благовоспитанная барышня! А не эта ли барышня сбежала нынче на конюшню и валялась в сене с собаками так, что порвала свою накидку, а? Мишель ахнула, а потом рассмеялась: — У дочки Королька и не могло быть других привычек, не так ли? — Моя мама теперь не Королек, — заметила с нежной улыбкой Мунисэ. — Она — Гюльбешекер. Я посмотрела на Мишель: — Ну, ты видела? Вот же лиса-подлиза! Мы с ней расхохотались, потом Мишель подозвала малышку и стала её расспрашивать о том, о сём. После Мунисэ кликнули из особняка, и она убежала туда. Мишель задумчиво смотрела ей вслед. — Что ты, подруга, ты чем-то огорчена? — участливо спросила я её, а она невесело усмехнулась: — Ты знаешь, твоя Мунисэ заставила меня о многом задуматься. Я кивнула: — Понимаю. Ты о детях? Но ведь ты так недолго еще замужем. Думаю, господь пошлет ещё их вам с мужем. Всё в жизни своевременно. — Вот как? — вздохнула Мишель. — Неужели ты в это веришь? А твои беды тоже были нужны? — Конечно, — кивнула я, серьезно глядя на неё. — Иначе я бы не поняла, как сильно я люблю Кямрана, как же дорог мне мой дом, мои родные, как надо беречь всё это счастье, ведь оно невероятно хрупкое. Вот что я поняла во время своих скитаний и расцениваю их, как урок судьбы. Для моего блага. — Если ты так это рассматриваешь, — улыбнулась Мишель, — то я лишь могу за тебя порадоваться. А что касается Мунисэ… Я вдруг осознала, что могу взять сироту и воспитать как собственную дочь. В пансионе ведь есть несколько девочек, у которых либо матери нет, либо они полностью сироты, их пребывание оплачивает патронаж. — Только если это будет ваше общее решение. И только если в этом будет потребность души. — Как у тебя? — Как у меня. Мы еще долго сидели в беседке, разговаривая обо всем на свете.