Я дождусь...

Ох и колотилось у меня сердечко, когда фаэтон свернул на улицу, где располагался наш пансион! Я и не думала, что буду так волноваться. Подумаешь, голубятня! Но факт оставался фактом: я жутко тряслась от встречи… со своим детством и юностью, вот что! На дрожащих ногах я вошла в двери, уклоняясь от деловито спешащих куда-то девочек, и на глаза навернулись слёзы: словно это я мчалась со всех ног по коридору. Или это я стояла у стены, повторяя урок. Или я, забившись в угол, давилась слезами из-за наказания. Навстречу попалась какая-то незнакомая пожилая монахиня. Она с вежливой улыбкой поинтересовалась, что мне угодно. — Мa soeur, я бы хотела увидеть учительницу географии госпожу Мишель. Сестра привела меня к учительской. Я приоткрыла двери и заглянула внутрь. У стола с важным видом сидела моя Мишель, проверяя листочки с детскими каракулями. Я сделала монахине знак молчать, проскользнула тихонько внутрь и, откашлявшись, пробасила: — Доброго дня, госпожа учительница, Аллах вам в помощь. Мишель подняла голову и, озарившись улыбкой, бросилась ко мне. — Ах, Фериде, я уж думала, Pater Xavier пришел, он так говорит всегда, если ты помнишь! Я склонилась над листочками, которые она проверяла. — О, проходите географические открытия? — Ну да. Ты тоже преподавала географию? — О, да, — рассмеялась я. — Только легче сказать, чего я не преподавала. В Зейнилер я была едина во всех лицах: и география, и грамматика, и медицина, и физкультура. Вот только рукоделие мне так и не далось, всегда все пальцы исколю прежде, чем починю какую-то вещь. За моей спиной стукнула дверь, и послышался изумленный возглас. Я круто развернулась и тоже ахнула: передо мной стояла сестра Алекси. Она замерла, глядя на меня во все глаза, видимо, не в силах поверить, что я — это я. А я просто бросилась к ней на шею. Я и не думала, что так скучала по строгой, даже суровой Алекси. Но она вдруг обхватила меня и стиснула крепко-крепко. Потом, конечно, сразу отпустила и промокнула глаза платком: — Ах, неужели это ты, Фериде? Я уж решила, что у меня видения, как тогда, помнишь, когда ты явилась мне в темном коридоре в образе мертвой девушки, негодница! — она и смеялась, и плакала, вспоминая нашу давнюю выходку с Кристин Валес, которая со злости опрокинула на меня целое ведро муки, а сестра увидела меня в таком виде в темном коридоре и лишилась чувств. — Ты стала очень красивой, Фериде, — говорила она потом, когда мы сидели в её директорском кабинете и пили чай. — Дай бог, это к добру. — Почему вы так говорите? — изумилась я. Она немного смутилась и отвела глаза: — Я ведь… тоже искала тебя тогда, после твоего побега с собственной свадьбы. Отправляла запросы. …Получала ответы. — Вы верили этим ответам, ma soeur? — улыбка сбежала с моего лица. — Дитя моё, ты ведь росла десять лет на моих глазах. И уж я как-то могу понять, что за человек передо мной. — То есть вы, правда, верили в меня? — недоверчиво прошептала я, горло сжалось от сильного чувства. — В тебя-то я верила, — твердо кивнула она. — Но и в злых людей, что могли причинить боль и погубить, я тоже верила. И отсылала рекомендации, чтобы тебя ценили по заслугам, давали повышение. — Так вот кого мне надо было благодарить, — невесело усмехнулась я. — Что-то не так? — нахмурилась Алекси, — Моё вмешательство повредило тебе, Фериде? — Меня действительно повышали. Но, — я опустила глаза, — многим моим коллегам это ужасно не нравилось. — Я вскинула глаза и постаралась улыбнуться повеселее. — Но я вам всё равно благодарна, ma soeur! Даже если меня изгоняли из какой-нибудь школы, находилась другая, где во мне нуждались другие дети, к примеру, в самой глухой деревеньке, где из развлечений у них были только игры в похороны. — Что? — ошарашенно переспросила сестра Алекси. — Это так. Ну, а я учила их другим играм и много ещё чему научила. Да еще и дочь нашла в этих далеких краях, — и я на этот раз рассмеялась по-настоящему искренно. — Фериде, о чем ты говоришь? Ты родила дочь? — нахмурилась сестра, и я покачала головой: — Скажите, все эти дети здесь, в пансионе, — ваши дочери? — Нет, конечно. Я просто воспитываю, их мне поручили их родные. — Вот и мне поручили небеса мою малышку Мунисэ. Ей уже восьмой год, и она настоящее чудо! Сестра Алекси вдруг всхлипнула, потом утерла глаза и постучала пальцем по столу: — Ты обязательно приведи её, я хочу на неё посмотреть. — И забросала меня вопросами. — Ты сама с ней занимаешься? Ходит она в школу? Она с тобой ездила всё это время? Я обстоятельно рассказывала о приемной дочери, а потом перешла к своей работе. Алекси слушала очень внимательно, довольно кивая. Когда мои истории иссякли, спросила, помолчав: — Тебя мсье Кямран уговорил вернуться, не так ли? Я молча кивнула: мне почудилось в её тоне лёгкое неодобрение. Видимо, сестра так и не смогла простить моего жениха из-за сорванной свадьбы. Меня охватило горячее желание заступиться за него: — Мa soeur, то, что произошло, было всего лишь недоразумением и продиктовано взбалмошностью вашей покорной слуги. Вместо того чтобы всё выяснить, во всем разобраться, я просто ушла из дома без объяснений. А он все эти годы искал меня. А спасла нас, если можно так сказать, моя маленькая Мунисэ. Когда Кямран настиг нас в одной из провинций Анатолии и попытался уговорить поехать домой, девочка в этот вечер сильно разболелась. Я вверила её жизнь в руки Кямрану, и он её вырвал из лап смерти. — А кроме благодарности ты испытываешь что-то к мсье Кямрану? — пытливо глянула она на меня, и я улыбнулась: — Вы говорите, как он. — И пояснила. — Он тоже не захотел от меня благодарности. Ему нужна только …любовь. Последнее слово я прошептала так тихо, что Алекси его скорее угадала, чем расслышала. Она вдруг широко улыбнулась и кивнула: — Ну, что же, пусть всё будет в прошлом. А теперь пожелаю вам только всего хорошего. Да, если у тебя есть время, уверена, сестра Матильда тоже с удовольствием повидала бы тебя. — Я и сама хотела навестить её. А Катина ещё работает у вас? — О, да! Патрон нашего пансиона… — Это которого мы прозвали «усатый дядя»? — рассмеялась я. Алекси шикнула, прижав палец к губам, и кивнула: — Именно. Так вот он всегда хвалит нас за привлечение такой талантливой певицы для обучения девочек. И на всяких праздниках в пансионе требует, чтобы непременно был хор, и Катина тоже пела. — Ну что, моя милая…, — начала она и вдруг рассмеялась. — Хотела сказать — Чалыкушу. Но язык не повернулся. Совсем эта птичка покинула тебя. — Теперь меня зовут по-другому, ma soeur, — рассмеялась я в ответ. — Теперь я Гюльбешекер. — Выдумка мсье Кямрана? — подняла она бровь, а я покачала головой: — Нет. Это Мунисэ так меня прозвала, когда-то… На этих словах мы расстались, и я побежала разыскивать сестру Матильду. *** В один из дней я, помня о нашем с Кямраном разговоре, решила навестить дядю в лавке, чтобы посмотреть, всё ли там ладно, не слишком ли обременительна работа для его пошатнувшегося здоровья. На первый взгляд всё было как обычно. Дядюшка не выглядел таким уж усталым. Напротив, восседал в своей лавке гордо, принимал покупателей. Только ткани теперь демонстрировал не сам, а привлекал помощников. Я коротко познакомилась с его управляющим — действительно деловым и серьёзным мужчиной, который тут же ушел на фабрику завозить товар. После с радостью поприветствовала его работников, моих старых знакомых: Маруфа и Эждера, бывших бродячих артистов, а теперь осевших на постоянном месте и обретших кров и работу. Наведя порядок в лавке, я сварила нам с дядюшкой кофе и уже не опрокинула его на себя при его намёке на нашу скорую свадьбу. После этого я собралась, было, уйти домой, но дядя попросил меня остаться до вечера, нагрузив какими-то поручениями. Они мне не казались важными, но отказать дядюшке я не могла. С дядей мы провели целый день в лавке и вернулись домой вместе с ним к ужину. Поднимаясь на крыльцо, я заслышала какой-то шум, суету, смех в доме. Дядюшка в ответ на мой изумленный взгляд только ухмыльнулся, подняв брови. Послышались шаги, дверь распахнулась, и… Я сперва застыла от изумления, а потом бросилась на шею моей дорогой обожаемой сестре Мюжгян. Они, оказывается, ещё вчера прислали телеграмму, что приедут, а мои родные затеяли устроить мне сюрприз. Оттого дядя и держал меня в лавке. После того, как я выпустила сестру из объятий, сбоку подошел Юсуф. Какой же он стал красивый и взрослый. Но как мальчишка обрадовался нашей встрече и долго тряс мою руку. Я покосилась на Кямрана, который внимательно наблюдал за нами. Но былой гневной ревности в его глазах не увидела, как ни старалась. О, как же я была счастлива вновь видеть свою милую сестрицу. Как разглядывала её, с затаенным восторгом отмечая чудесные изменения, произошедшие в ней за эти два года. Она стала совсем взрослой дамой, в движениях её была плавность, в лице спокойная мягкость. Я со скрытным любопытством посматривала, как она обращается со своей малышкой дочкой, а еще больше умилялась тому, как водится с ней Юсуф, становясь таким нежным, таким податливым, что голубоглазая крошка буквально веревки из него вьет. За ужином новые гости опять требовали от меня повествований. Я, уже пройдя первые испытания, ловко и смешно рассказывала о своих скитаниях, и гости буквально покатывались со смеху. Мюжгян за столом постоянно обращалась потихоньку к Мунисэ, а потом вдруг сказала то, что ранее говорил дядя: — О, Фериде, как же похожа на тебя эта крошка! Потом сказала Кямрану: — Ну что, дорогой кузен, когда мы наденем свадебное покрывало на мою сестрицу? Сумел ты добиться её согласия, или наш Королек всё бегает от тебя? — Сумел, сестра. Только не у Королька. Королек сбежал от меня, а согласие мне дала Гюльбешекер. Все стали переглядываться в недоумении, о ком идет речь, а Мунисэ воскликнула, обращаясь к Мюжгян: — О, тётя, это же моя абаджиим — Гюльбешекер! — и махнула ручкой в мою сторону. — Ну что же, — заметила Мюжгян, когда все отсмеялись, — это имя теперь тебе больше подходит, сестрица.