Я дождусь...

Дневник Фериде Июнь, 19** года Уже целых три дня как мы с Кямраном женаты. Целых три утра я просыпаюсь подле самого прекрасного мужчины на свете — моего любимого. Целых три вечера я засыпаю в его нежных и жарких объятиях. Вновь взялась писать дневник, чтобы спустя десятки лет могла бы прочесть и вспомнить, как же это было. Хотя сейчас кажется, что ни одно из мгновений нашей совместной жизни не сотрётся из памяти моей, но я так дорожу этими мгновениями, что ни одного не хочу потерять, если коварная память вдруг решит, что эти воспоминания мне не нужны. А я ей сразу предъявлю главный козырь: дневник. В тот чудесный вечер нашей свадьбы я так боялась, так волновалась, что что-то пойдет не так. Но всё было… волшебно. Я напрасно опасалась. Никаких насмешек, никакого злословья или косых взглядов. Все были так счастливы, что едва ли я была самой счастливой на этом празднике. И как прекрасен был мой жених. Как он кружил меня, какие слова говорил. Кажется, весь свой поэтический запас использовал в этот вечер. Тётя, конечно, плакала. Но больше вроде бы никто не мочил платочки, которые мы с Мюжгян как подружкой невесты по обычаю раздавали гостям. Все были очень веселы, или мне так казалось, ведь я и сама веселилась и смеялась. Мне кажется это всё было от волнения. Наконец нас торжественно проводили в наши покои. Мы поселились в комнате Кямрана. В ней всё приготовили заранее, поменяли и мебель, и обстановку, и шторы. Она даже больше, чем была. Ведь кабинет Кямрана мы перенесли в мою прежнюю комнату. Про нашу первую ночь я не стану писать, нет, дневник, даже если память и сотрет эти воспоминания, пусть они растворятся в моей голове. Это такие …необычные ощущения, что я… ни за что не доверю их описание бумаге. Да и слов таких, наверное, не отыщу, просто не знаю. Одно скажу: Кямран очень нежный и любящий. Он сумел подарить мне столько радости… Нет, не стану и пытаться что-либо написать! Утром он разбудил меня поцелуем. Он так любит целоваться, уфф! Готов делать это дни и ночи напролет. Но… что скрывать: мне и самой это нравится. Просто раньше, когда я его целовала, даже и не подозревала, что мои поцелуи были просто детскими прикосновениями. Мой милый муж мне показал, что есть настоящие поцелуи. Ах, как щёки горят только при воспоминании! Мы смогли уснуть лишь под утро. Кямран преподал мне очередные уроки любви. Ох, сколько их было в эту ночь, не описать пером. И не буду! Один момент лишь опишу. Он снял с меня туфельки, потом расстегнул платье, долго расшнуровывал корсет. Слишком долго, я даже вздохнула нетерпеливо, и он, кажется, понял. Потом все произошло так быстро, что я лишь вскрикнула, а он тут же зацеловал меня всю, так неловко было. Я пока не привыкла к нему, к его ласкам. Я ведь совсем невежественна в этих вещах. Да и откуда мне было набраться знаний? В книгах, что мы читали в пансионе, о таком нигде и не упоминалось. В моих скитаниях я о таком могла лишь догадываться. У меня не было матери, чтобы просветила меня. Тётя лишь сказала: «Доверься своему мужу, он знает всё». Вот и вся наука. К Мюжгян я постеснялась обратиться, а она видимо не сообразила меня просветить, а может постеснялась, или понадеялась на тётю как мою приемную маму. Вот об этом я думала, прижимаясь к моему горячему, как печка, мужу. Вдруг в памяти всплыли наши разговоры с Мари и Неджмие о поцелуях, что они нужны, чтобы согреться, и я против воли прыснула. Муж мой дрогнувшим голосом спросил: — Фериде, ты… плачешь? Я помотала головой, страшась признаться в тех глупостях, что влезли в мою голову. А он понял это по-своему и вновь окутал меня такой нежностью, что я превратилась в сладкую вату, так растаяла в его руках… Когда он оторвался от меня и прижал к себе своими крепкими руками, я вдруг прошептала: «Это всегда будет так прекрасно?», а мой нежный супруг смущенно усмехнулся: «Я очень постараюсь». Вот и всё. И довольно об этой ночи. Не дай Аллах, Кямран наткнется на мои записи. Хотя он деликатный человек и не станет читать тетрадку, на которой огромными буквами начертано: Дневник Фериде. Но кто знает… Июль 19** года Кямран отчего-то задумчив уж который день. Они с дядей запираются в дядином кабинете и о чем-то часами говорят. Потом выходят оттуда как в воду опущенные. Не знаю, в чем причина, я, кажется, ничем не провинилась, да и отношения у нас очень откровенные. Кямран бы сказал, если бы я чем-то огорчила его. О, нет, здесь какая-то тайна… Я ужасно занята эти дни. Тётя если что решила, то от неё не отвертишься. Раз постановила передать особняк в мои руки, так и следует этой цели. Я и не подозревала как это сложно всё… А вдруг не выйдет у меня, вдруг я что-то неправильно сделаю, не так распоряжусь? Натура моя, конечно, не дает мне показать окружающим свою неуверенность. Я держусь, стараюсь быть невозмутимой. Никто и не догадывается, как от страха трепещет моё сердечко. И пусть не догадываются! Порой случаются забавные происшествия. Вот решили сделать ремонт на кухне и всё перенесли на улицу под специальный шатер. Так эти шалуньи, — Гюльдже и Мунисэ, — стащили у наших поварих печенье и умчались на конюшню. Потом объяснялись, что лошадки, дескать, в жизни не пробовали печенья, как же жить с такой несправедливостью? Ну и что вот с ними поделаешь? Гюльдже приезжает к своей обретенной сестрице едва ли не каждый день. Неджмие хотела запретить, боясь меня обременять, но я настояла: девочкам не повредит эта дружба. Они почти одного возраста. А обучать их опять же взялась я. Ну, а в перерывах между занятиями эти проказницы гоняют по всему саду. Да и Неджмие сможет больше внимания уделить своей дочке, которая довольно болезненна. Это и неудивительно, памятуя, в каком состоянии и при каких испытаниях носила её Неджмие. Кямран как доктор частенько бывает у них, говорит, что малышка перерастёт эти детские болезни, главное — уход и внимание. Так что к вечеру я валюсь в кровать без сил. Ну, я так думаю, что без сил. Но стоит моему мужу войти в спальню, скользнуть под одеяло, обнять меня, прикоснуться губами к шее, я сразу, как сливочное масло, таю. Днями мы оба так заняты: я по дому и с девочками, а он — в своей драгоценной Центральной больнице, что совсем нет времени поговорить. Вот и говорим мы порой полночи, пока Кямран не засыпает на полуслове. Я вижу, как он устает, как тревожится о чем-то. Пыталась спросить — качает головой. Как помочь ему, если я не знаю причины его настроения? Ну, ничего, завтра я оставлю все дела, отменю уроки с девочками и утащу его в тот наш домик в лесу, что любезно уступил нам Ахмет-паша. Будем с ним лишь вдвоем. И, может быть, я вытащу из него причину тревоги. Дай Аллах! *** Вчера я по секрету поделилась с тётей своими планами сбежать с Кямраном в наш лесной домик. Она тоже сильно встревожена и тоже в неведении: Сейфеттин-бей строго-настрого запретил что-то выведывать, как ни ластилась она к нему, как ни строжилась. Потому горячо поддержала мою идею, сказав, чтобы я не переживала, девочки будут присмотрены, да и домом она пока не забыла, как управлять. Ох, тётя! Не преминет сказать какую-то лёгкую колкость. Она в этот момент не моя мама, а моя свекровь. Так что я принимаю её отношение с иронией, но вида ей не показываю. Когда я распоряжалась отнести в коляску узелки с едой, со второго этажа вихрем слетела Мунисэ и радостно захлопала в ладоши: «Мы едем на пикник!» Но я тихонько сказала, что сегодня мы уезжаем с Кямраном только вдвоем, а она едет к Гюльдже. Вот там они и устроят пикник: лужайка у её тётушки Неджмие не хуже нашей. Мунисэ попыталась огорчиться, но перспектива встречи с её обожаемой сестричкой перевесила все обиды. Ну, а я поднялась в нашу комнату будить Кямрана, что-то он разоспался. Я заглянула в двери и обнаружила, что он уже встал и побрился, и принарядился. При виде меня покачал укоризненно головой: отчего, дескать, я оставила его в самый сладкий утренний час. А я приласкалась к нему и заявила, что решила сегодня похитить его. Глаза его загорелись, но он тут же стал серьезным: его ждут больные, ему надо заехать в департамент медицины, бу-бу-бу, ду-ду-ду. Я закрыла уши ладошками и замотала головой. Решила стать капризной птичкой Чалыкушу. Кямран в изумлении покачал головой, потом достал свои часы-луковку, похмурился, что-то прикидывая, и кивнул: похищай меня, милая жёнушка. Он только отправит записку в больницу. Вот так у меня удалось украсть собственного мужа. Знала бы я, что этот пикник станет самым счастливым и самым злосчастным днем моей жизни… *** Мы приехали в наш домик, который по моему настоянию накануне был приведен в порядок. Кямран тут же отправился смотреть на растения, за которыми я тоже посылала присматривать слуг, и остался доволен. Хотя кое-где нежные кустики были повреждены, а на земле отчетливо виднелись заячьи следы. Муж только головой качал. Вообще этот день был каким-то удивительно беззаботным. Мы гуляли по лесочку, валялись на расстеленных покрывалах, говорили о чем угодно. А сколько было нежности в наших объятиях, словами не передать. Дома другое дело, там мы тоже были рядом, вместе. Но здесь, вдали от глаз, вдали ото всех, было ощущение, что мы с ним одни на всём свете. А потом… Он лежал на моих коленях, прикрыв глаза, а я нежно перебирала его волосы и насмотреться не могла. А он вдруг сел и взял меня за руку. — Фериде, я должен сказать тебе, — начал он, и столько печали вдруг прозвучало в его тоне, что я по-настоящему испугалась. — Что с-случилось? — Пообещай выслушать меня и… понять. Он отнял руки, потер ладонями лицо, потом начал очень серьезным тоном: — Ты ведь знаешь, что идет война. — Ну, конечно. — Эскадры англичан и французов стоят в Чанаккале в Дарданеллах. — Слышала. — Уже почти полгода там идут сражения, и наши воины бьются с врагами не на жизнь, а насмерть. — Постой, что ты хочешь сказать… Вместо ответа он взял в ладони моё лицо и покрыл его поцелуями, а я вывернулась: — Да что же это! Зачем целуешь глаза? Это же к разлуке. — Фериде, я должен ехать туда, в Чанаккале, — вздохнул он. — Там нужны врачи, столько там раненых! А ведь я самый лучший врач, ты знаешь. Ничего не поделаешь… — Нет! — против воли вырвалось у меня. — Да, милая. Это мой долг. Страна учила меня, дала мне диплом, позволила получить докторскую диссертацию, обеспечила работой. Я должен быть со своей страной в этот тяжелый час. — Я поеду с тобой! — Куда это? — нахмурился Кямран. — Что это ты выдумала? Нет, милая, ты останешься дома, вверяю тебе всех наших близких. Заботься о них, будь сильной и стойкой и… жди меня. Ну, что ты, душа моя, — привлек он меня к своей груди. — Не плачь, не надо. Сердце наполняется муками ада, когда я вижу тебя в таком состоянии. Я только мотала головой и плакала так, что Кямран даже испугался. А я подняла к нему залитое слезами лицо и заговорила: — Помнишь, после того страшного похищения Селимом я сказала тебе: ты для меня как дыхание. Только ты должен быть рядом. Иначе я жить не хочу. — Да что ты такое говоришь! — нахмурясь, качнул он головой. — Я лишь потому принял решение ехать, что знаю: у меня очень надежный тыл, с тобой я спокойно могу оставить и родителей, и дочку, и весь наш большой дом. Я должен ехать, любовь моя. Я всхлипнула: — Какое большое сердце у тебя Кямран. Твое великодушие не знает границ. Тебе мало нас, твоей семьи, мало больных. Тебе надо обогреть и всех воинов. Но не пропадет ли твое сердце, не разорвется ли на многие части в попытках объять весь мир? Он усмехнулся: — Сердце не разрывается, когда оно полно любви. Оно растет, тебе ли не знать? Не ты ли, Фериде, радовалась, когда тебя переводили в глушь, что там ты можешь обогреть как можно больше самых обездоленных детей? И ты мне говоришь, что сердце не может объять весь мир? — О, Кямран, — продолжала я хныкать. — Когда-то ты говорил, что быть счастливой моя главная обязанность перед тобой. Но как я буду счастлива в разлуке с тобой, а? Возьму и разлюблю тебя, раз ты хочешь оставить меня! Он опять привлек меня в свои объятия: — Понимаешь, Фериде, в добрые времена все умеют любить. Но очень важно любить и в плохие, тяжелые времена. Ибо сказано: и в горе, и в радости. Я лишь головой качала, не в силах унять слёз, и бормотала, уже не надеясь уговорить его: — Кямран, ведь ты когда-то спас меня от гибели. А теперь ты ввергаешь меня в пропасть. Не оставляй меня во тьме. Будь снова моим лучом света. Чтобы я выбралась из этой пропасти. Помнишь, после нашей помолвки ты просил никогда тебя не оставлять, не улетать как птичка королек. А вот теперь я прошу тебя: не оставляй меня, не улетай, как златокрылый лев. Конечно, всё было напрасно, я это понимала, но, как ребенок, оттягивала момент, когда смогу ему сказать: поезжай, исполни свой долг и возвращайся, мы будем ждать тебя. И я это сказала. А он подхватил меня на руки и отнес в наш домик и там любил меня. Как в последний раз. Нет, не могу писать, только залила слезами всю страничку… Кямран, свет мой, частичка души. Наша разлука всё ближе. И часть меня хочет, чтобы время остановилось, чтобы ты как можно дольше не уезжал. А часть меня хочет, чтобы оно промчалось птицей, и ты вновь вернулся ко мне.