Я дождусь...

Август 19** года Кямран прислал первое письмо. Я забрала его и убежала в нашу комнату, хотя тётя и кричала вослед, чтобы я непременно показала письмо ей или хоть сказала, что с её ненаглядным сыночком. Ну, нет! Первое свидание — моё. Ни за что не поделюсь, пока сама не перецелую каждую строчку, каждую буковку, что выводили любимые руки. Письмо не очень длинное и довольно своеобразное. Кямран не пишет о своей службе в госпитале, только упомянул, что очень много дел. И не мудрено, что он ничего не рассказывает: письмо, видно, вскрывали. Военная цензура. Он меня предупреждал, что такое может быть. Но милый умудряется написать столь многое, но понятное лишь нам двоим, что хочется петь и кричать на весь свет: он меня любит, любит!!! К примеру, пишет он: «Как же я люблю гюльбешекер! Как скучаю я по гюльбешекер!». Или вот ещё: «Как хочется ощутить мёд на устах». Вряд ли цензор поймет, о чем это. Залила письмо слезами. Как теперь отдать тёте? Вдруг решит, что там что-то плохое. Она и так часто плачет после отъезда Кямрана. Дядя более сдержан, но я вижу, как ему тяжело. Мы с Мунисэ стараемся быть с ним особенно нежными, ведь он держит всё в себе, не показывая свои страдания. У Мунисэ лучше всех получается отвлечь дядю. Она утаскивает его в сад, или навещает его в лавке. Взялась тут учиться у своей наставницы в домашних делах, Мюневвер, стряпать. И на днях гордо принесла к обеду целую тарелку кривоватых печений. Ох, и радовался дядя. Пожалуй, впервые с отъезда Кямрана он был так весел и счастлив. Я отвлекаюсь занятиями с моими ученицами — Мунисэ и Гюльдже. Они примерно на одном уровне знаний, потому мы занимаемся одним и тем же. Кроме того я привлекла к занятиям ещё нескольких соседских детей из бедных семей, у которых не достает средств отдать их в школу. Мы устраиваемся под деревьями в саду на расстеленных покрывалах и так занимаемся. Всеми силами стараюсь изыскивать себе как можно больше работы. Чтобы не оставалось времени на печаль. Только эту печаль, как видно, все замечают. Тут Мунисэ на днях попросила, чтобы я спала с ней, утверждая, что за шкафом поселился какой-то страшный бабайка, и она боится спать ночью. Как я её ни уговаривала, ни успокаивала, даже затащила её за шкаф посмотреть, что нет там никого. Всё напрасно. А потом Мюневвер отозвала меня в сторону и пояснила: малышка просто видит, что её дорогая абаджиим огорчена, и хочет таким образом утешить. Вот всё и разъяснилось. Я тут же согласилась, заявив, что буду оберегать сон своей милой дочки, и мы теперь спим вдвоем. И ведь, правда, так намного легче. Я отныне перестала плакать по ночам. Какая же отзывчивая и сострадательная моя девочка. Сентябрь 19** Как мрачно на душе. Не могла писать в эти дни, потому что случилось ужасное. Даже на бумаге страшно вывести эти строки. Кажется, если напишу, время повернуть вспять уже не получится и ничего не удастся изменить. Кямран пропал без вести. Был нанесен страшный удар бомбами по госпиталю, где он трудился. Погибло очень много народу, и ещё много людей пропало. Их не могут найти. Когда я прочла телеграмму, то потеряла сознание. Дядя Лазар навестил меня, привел в чувство и строго велел быть сильной, думать о своем здоровье, пока Кямран не вернётся. И ни в коем случае не терять надежду! А как не терять, когда всё кончено? Я уверена, что в телеграмме просто не пишут правду. Просто врут мне! Врут! Тётя тоже убита горем, дядюшка же слёг. Сердце. Дядя Лазар настоял, чтобы он лёг в больницу под наблюдение. Видимо, дядя по-настоящему плох, поскольку отправился в больницу безропотно. Так что мне нет времени разлеживаться. Надо ухаживать за родными. Хорошо, что у нас живут Мюжгян и Юсуф с Дефне, их дочкой. В их доме, который для них нашел Кямран, сейчас идет ремонт. Юсуф полностью взял на себя дела в лавке и на фабрике вместо дяди. Мюжгян помогает мне сохранять присутствие духа. Но как же тяжело… Как же тяжело… *** Сегодня приходил дядя Лазар и сообщил одновременно радостную и грустную новость: на днях приезжает его дочка Мари с мужем и сыном. Её муж — журналист, и он тоже отправляется туда, в Чанаккале, а она решила переждать это время у родителей в Стамбуле. Сказала доктору, что очень хочу увидеться с ней. *** Эти дни я напряженно всё думаю, думаю. В моей голове постепенно зреет план. Я не собираюсь сидеть, сложа руки в ожидании возвращения Кямрана. Я сама разыщу его! Если надо, выкуплю его из плена! И поможет мне в этом муж Мари — Дениз. Главное — уговорить его! Но я всегда умела очаровать людей. И теперь добьюсь его разрешения. Иначе я буду не я! Милая и покладистая Гюльбешекер остается дома, а теперь настает время дерзкой и безрассудной Чалыкушу! За дом я не беспокоюсь. Мюжгян и Юсуф — моя надежда. На них можно оставить заботы о доме и близких. Они ещё ничего не знают. Заручусь согласием Дениза, тогда и огорошу своих близких. *** Фух, сегодня великий день. Мой чемоданчик уложен, слезы близких пролиты и уже осушены. Я встала нынче ни свет, ни заря и сижу у окна жду, когда загремят колеса фаэтона, на котором за мной заедет Дениз. Вчера долго беседовали вчетвером: дядя Лазар, Дениз, я и Мари. Она тоже напугана, как и мои родные. Весь вечер она едва сдерживает слёзы и шепчет мне мольбы на ухо, чтобы я присматривала за её драгоценным мужем. И конечно я ей эти клятвы даю от всего сердца. Так что не только он мой хранитель, но, получается, что и я — его. Дениз — очень жизнерадостный и шустрый человек, который, кажется, знает всех и вся и где только ни бывал по долгу службы. Мы знакомы с ним еще со времени моего побега. Они с Мари повстречались мне в Анатолийской провинции, и усилиями моих добрых друзей я получила хорошее место в Б. А вот теперь они снова приходят мне на помощь. Мои близкие, конечно, были ошарашены моей идеей ехать на розыски Кямрана. Тётя попыталась упасть в обморок, но я быстро привела её в чувство, живо расписав, как будет чудесно, когда в один прекрасный день мы появимся на пороге — я и Кямран, и счастье вернется в наш дом. Дядя, как всегда, был немногословен, но когда увел меня в свой кабинет, то очень долго упрашивал отказаться от моей безумной идеи ехать на поиски. Даже порывался сопровождать меня, но куда там! С его-то больным сердцем. И ведь знает прекрасно, что это невозможно, но всё же предложил. Разумеется, я отказалась и заверила, что буду писать ему с дороги длинные письма. А когда найду Кямрана… Я не сказала «если». Сказала «когда», и дядя прослезился, преисполненный благодарности. Так вот когда я найду своего мужа, а его сына, непременно в тот же миг отошлю домой телеграмму, чтобы он ни одной лишней минуточки не страдал из-за отсутствия весточки от нас. Мюжгян, видя, что меня бесполезно уговаривать, просто заверила, что дом со всеми его обитателями будет в надежных руках. В том же меня заверил и Юсуф. Он тоже хотел бы уехать со мной, я видела по его глазам, но это совсем невозможно: дома нужен хотя бы один крепкий и здоровый мужчина, способный защитить своих близких. И кто же это, как не Юсуф? Но он же и потребовал пообещать, что, если мне нужна будет помощь, он тут же отправится в дорогу. Что поделать, пришлось это ему пообещать. Так что еду я с легким сердцем. Мунисэ лишь огорчилась донельзя, но я её убедила и успокоила, представив мою поездку едва ли не как увеселительную прогулку, после которой мы с Кямраном явимся домой, и сразу в дом придет мир и спокойствие. За окном слышится стук колес. И я, подхватив чемодан, выбегаю вниз…, и что я вижу? Буквально весь наш дом, все его обитатели стоят у дверей, чтобы проводить меня. Объятия, добрые напутствия, поцелуи. И вот я уже сижу рядом с Денизом, погруженная в свои мысли о тех, кто остался дома. Остался ждать от меня хороших вестей. И я должна их доставить! Или я буду не Чалыкушу! Конец сентября 19** Вот мы и на месте. До Чанаккале нас, конечно, не пропустили, и мы остановились в Н. Кругом муссируются слухи, что галлиполийская авантюра Антанты захлебнулась и терпит неудачу. Я же с помощью Дениза попала на прием в военно-медицинское управление. Там я пыталась увидеть списки погибших, и мне путем неимоверных усилий со стороны близкого приятеля Дениза удалось их заполучить. Сутки я сидела над списками и вышла в полной уверенности, что мой муж жив. Потому что в этих списках его не было! Но я так вымоталась, что, не опустив чадры, заснула прямо там, в каком-то закутке в коридорах министерства. Проснулась я от того, что кто-то осторожно дергал меня за рукав моей накидки. Я кое как открыла глаза и вскрикнула: мужчина, склонившийся ко мне, был никем иным, как моим давним знакомым капитаном Ихсаном. Господи. Он был жив! Я подпрыгнула на месте и, схватив за руки Ихсана, затрясла их. Он ошеломлен не меньше моего. Девушка, с которой его столько раз сталкивала судьба, и вдруг здесь, в Н.! Он едва мог поверить своим глазам. Но его оживление тут же пропало, когда я сказала, что ищу здесь мужа, пропавшего без вести. Он переспросил, точно ли я вышла за Кямрана, того самого, и, получив утвердительный ответ, поклонился и тут же участливо предложил свою помощь. Вот так я нашла себе ещё одного помощника. Мы взяли в управлении список госпиталей, поделили его на три части и обходим их целыми днями в поисках Кямрана. Хорошо, что Ихсан знает моего мужа в лицо: когда-то они встретились в Текирдаге, а потом и в нашем доме. Пока всё безрезультатно. Но, боже, сколько горя проплывает перед моими глазами, сколько горя… Когда я вечером без сил валюсь на свою узкую кровать в гостинице, перед глазами стоят эти бедные и несчастные раненые, искореженные войной, слышатся их стоны, крики, стенания, всё это смешивается перед внутренним взором, и мне хочется закрыть ладонями уши и кричать, пытаясь заглушить эти крики и стоны. Завтра будет новый день. И мне нужны силы. И мне надо уснуть. Но как же всё это страшно... Засыпаю я, только вдоволь наплакавшись, даже подушка мокрая насквозь. Октябрь 19** Уже три недели я здесь. Поиски Кямрана пока не увенчались успехом. Мы обошли все госпитали, но потом меня вдруг осенило: раненые поступают каждый день. И надо все начинать сначала. Ихсан поддерживает меня во всем. Хотя у него есть своя служба, которая занимает всё его время, но при любой возможности он рассылает запросы, порой и сам объезжает госпитали. Но и он бессилен что-либо сделать. Но я не отчаиваюсь. Кроме нас поисками занимается и Дениз. И он тоже отрывает часы от отдыха, чтобы искать моего любимого. Как я им благодарна! Даже простое человеческое участие дорогого стоит. Домой я пишу подробные письма, чтобы мои не слишком огорчались. Стараюсь писать их в бойкой и веселой манере, пытаясь хоть как-то их успокоить на расстоянии. Опишу, как протекают мои обычные дни. С утра я бегу в очередной госпиталь, обхожу палаты, помогаю медсестрам в их уходе за больными. Когда-то я помогала Кямрану, а теперь удается помочь и здешним докторам, ведь лишних рук там не бывает. А еще такой уход за ранеными нужен мне самой. Я уверена: я помогаю чьему-то мужу, брату, отцу, а в этот самый момент, может быть, и Кямрану кто-то помогает, смачивает его губы мокрой губкой, отирает испарину, меняет бинты, смазывает раны лечебным снадобьем. Это моё преображение в медсестру случилось как-то само собой. Я просто помогла одной новенькой, еще неопытной медсестре, которой стало плохо от вида крови. Потом ко мне обратился один доктор, потом еще одна медсестра попросила помочь. И так я и осталась в этом госпитале. Порой я так устаю, что нет сил добраться до гостиницы. Тогда я сажусь в уголок и дремлю, привалившись к шершавой стене. И я всё еще продолжаю надеяться отыскать здесь моего возлюбленного. Надежда пока со мной. *** Вчера демоны прошлого навестили меня. Я вновь почувствовала, что лечу на дно самой глубокой пропасти. И всё это за какие-то несколько минут. Доктор, которому я чаще всего помогаю, Хайруллах-бей, относится ко мне по-отечески, хотя внешне довольно грубый. Он осведомлен о цели моих поисков.   Когда я рассказала, что пытаюсь разыскать здесь своего мужа Кямрана, который тоже служит доктором, он поинтересовался, не тот ли это Кямран из Стамбула, что описал метод лечения чумы. Когда я подтвердила, что это и есть мой муж, он бурно обрадовался, тряс мою руку и заверил, что поможет мне во всех моих изысканиях. Он рассылает депеши своим знакомым врачам в здешних госпиталях, пока безрезультатно, но я не теряю надежды. Пока суть да дело, доктор старается загрузить меня. Говорит, что работа лучший доктор. И тут же добавляет, усмехаясь в усы: не такой, конечно, как он, но тоже ничего.   Вчера поманил меня и сказал, что привезли много раненых, чтобы я шла и помогла женщинам их перевязать и напоить. Сам сопровождал меня. Я решила, что там, наверное, много страшных травм у солдат, и Хайруллах-бей просто опасается, что я не выдержу такого зрелища.   В угловой комнате на лежанках располагались несколько человек. Те, кто был в сознании, держались стойко, наверное, из-за присутствия в палате женщин, а двое сильно стонали. У одного замотано всё лицо бинтами в ржавых пятнах запекшийся крови. Хайруллах-бей кивнул мне именно на него: — Помоги вот этому человеку, дочка. Поменяй повязку и наложи заживляющую мазь. А потом дашь вот это снадобье.   Что ж, не всё ли равно кому облегчить страдания? Краем глаза я видела, что доктор не ушел, а осматривает раненого на соседней кровати. Я, аккуратно придерживая голову, стала разматывать бинты. Потом взяла мазь и повернулась, чтобы положить её на ужасающую рану. И тут миска с мазью выпала из моих пальцев, а в голове помутилось. Я узнала этого человека!   Передо мной на кровати лежал Бурханеддин-бей. Тот самый подлец, что когда-то хитростью заманил меня к себе в дом, чтобы позабавиться. Спасла меня тогда моя крошка Мунисэ, которую я взяла с собой, потому что не с кем было её оставить. Только мне всё равно пришлось бежать из Б…, оставить хорошее место. И вот какая встреча…   Я стояла перед ним, оцепенев, не могла вымолвить и слова. Видела только глаза Бурханеддина, полные ужаса узнавания. Постепенно стала осознавать, что меня трясёт за плечи доктор. «Фериде, Фериде, что с тобой, девочка? Ты знаешь этого человека? Это твой муж? Неужели это он? Да очнись же, дитя!»   Я, наконец, пришла в себя и сердито вырвалась из рук доктора: — Кто? Муж?! Этот…, — и запнулась. Ещё не хватало, чтобы все здесь узнали о той давней истории. Тогда доктор станет меня презирать, и мне придется прекратить поиски. Я только сказала, что плохо себя почувствовала из-за того, что не поела сегодня.   Хайруллах-бей схватил меня за локоть и силой повел за собой в свой кабинет. Там усадил к столу и сдернул пеленку, под которой были чуреки, плошка с супом, фрукты и чай. — Ни за что не отпущу, пока не поешь. Ты что это, решила совсем себя голодом заморить? А кто с тобой возиться станет, когда в обморок свалишься? Нечего мне тут работы прибавлять, и без тебя хватает!   Он так бушевал, что пришлось согласиться. Сил отказываться у меня просто не было. Я поблагодарила его, кое-как проглотила суп и выпила чай. А он стоял надо мной и следил, чтобы я доела всё до крошечки. На следующий день меня разыскала медсестра, что обихаживала раненных в той палате, где я увидела Бурханеддина. Она заговорщически поманила меня и сказала, что тот тяжелораненый, которому я вчера помогала, просит меня прийти. Я едва сдержалась, чтобы резко отказаться. Просто вежливо сказала, что у меня другие дела. Но девушка настойчиво уговаривала меня прийти к этому человеку. Исчерпав все доводы, она сердито выпалила: — Он очень плох, очень! Жить ему осталось едва ли более суток. Мужчина, который пострадал в страшных боях за нашу родину, заслуживает последнего слова. Пожалуйста, Фериде-ханым!   Она это сказала с таким чувством, что я не смогла противиться. Когда я подошла к его постели, Бурханеддин-бей был в забытьи. Эбру, та медсестра, что привела меня, тихонько потрясла его и позвала по имени. Он очнулся и медленно повернул ко мне голову. В глазах зажегся огонёк узнавания, и он подался ко мне, губы его шевелились, но слов было не разобрать. Я, помедлив, наклонилась к нему и расслышала: — Прости меня, сестра, за всё зло, что я причинил тебе. Ты отмщена. Прости, умоляю. Дай уйти со спокойной душой, прошу тебя. Прости…   Я выпрямилась и замерла. В душе боролись самые противоречивые чувства. Первым порывом было уйти, но он смотрел так умоляюще, из глаз текли слёзы. Я не смогла уйти и, сжав зубы, кивнула. Что с ним тут сделалось! На лице проступило жалкое подобие улыбки. Пальцы руки дрогнули и сделали еле заметное движение ко мне, он просил последнее рукопожатие. Я накрыла его пальцы своими. Потом сразу же отступила. Он облегченно вздохнул и закрыл глаза. На бледных губах вдруг показалась кровавая пена. Он вновь погрузился в забытьё, а к вечеру скончался. В той страшной истории была поставлена окончательная точка.   И когда вечером я лежала без сна, перебирая в голове события этого дня, на душе не было ни сожаления, ни горечи. Мои давние демоны не терзали меня больше. Осталась лишь тихая печаль с отзвуками сожаления, что всё это так случилось и так закончилось. А потом мои мысли перекинулись к Кямрану, и я вновь призывала тьму вернуть его ко мне. Не было ответа в тиши. И я, вдоволь наплакавшись забылась тревожным сном.   Ещё один день без него…   ***   Из дома регулярно получаю письма. Сама пишу одно письмо на всех, и весь особняк собирается вечером в гостиной и внимательно слушает, как дядя Сейфеттин зачитывает мои письмена. А вот мне пишут все по отдельности. Здесь у меня мало поводов для радости. Можно сказать, их совсем нет. Я сама изобретаю себе какую-нибудь радость вроде прогулки по госпитальному парку, или возможность выпить липового чаю.   А вот нынче у меня целых два повода для радости. Из дома пришло письмо. Мюжгян обстоятельно описала, что делается в особняке, или у соседей. Но не это меня обрадовало. В конце письма Мюжгян были крупные каракули, и Мюжгян с гордостью сообщала, что написала их для меня, кто бы вы думали? — Мунисэ! Ах, как я радовалась, как плакала от счастья, словами не передать. Когда ко мне зашел Ихсан, он в изумлении застыл в дверях при виде такой счастливой своей знакомой. Эти письма из дома я храню перевязанными небольшой красной ленточкой. Эта лента была на наших с Кямраном кольцах при никяхе. Она хранит следы наших с моим возлюбленным мужем поцелуев. А теперь сторожит маленькие приветы из прошлой жизни.   ***   Уже полтора месяца, как я здесь. Никаких следов Кямрана. Но я не отчаиваюсь. Просто встаю каждое утро и иду в госпиталь. Нынче, что и вчера, что и третьего дня буду обихаживать вновь прибывших раненых, заглушая работой боль сердца. Встаю я рано, иду в госпиталь, потом домой. Так и занимаюсь целыми днями. Сегодня утром ко мне забежал Дениз, сообщил, что уезжает на несколько дней: смог пробить командировку в Чанаккале. Велел не огорчаться и дождаться его возвращения, а потом мы продолжим поиски, вроде бы ему обещали сообщить какие-то вести о разбомбленном госпитале. Похвастался, что вечером получил письмо от Мари, и для меня она передает приветы. Милая моя Мари! Как хорошо, что наша дружба не прервалась тогда из-за глупых выходок Неджмие! Иначе мне было бы не добраться сюда без её мужа.   Когда Дениз ушел, я вдруг почувствовала слабость. Попыталась вспомнить, когда я ела в последний раз, и вяло подумала, что надо бы купить лепешки у разносчика чая. Последнее, что я помню, — это длинный полутемный коридор гостиницы, куда я вышла в поисках разносчика чая, и грязноватый пол, который бросился мне в лицо. Я упала в обморок. Очнулась от того, что кто-то брызгал мне в лицо водой. Это оказалась пожилая женщина из соседнего номера, Хурие-ханым. Она привела меня в чувство, но строго велела остаться нынче в постели и выспаться. Кажется, я её тоже встречала в госпитале. Она спросила, когда я ела в последний раз, но я лишь пожала плечами. Тогда Хурие-ханым принесла мне горячий чай и чуть подсохшую лепешку, потом немного посидела у моей постели, пока я не поела.   Поинтересовалась, что такая молодая девушка делает в этом страшном месте. Я призналась, что разыскиваю здесь пропавшего мужа. Женщина вдруг осуждающе покачала головой и сердито сказала, что не стоит искать пропавшего мужчину. Если он был бы жив, сам бы дал о себе знать. Если не сообщает, значит, не хочет возвращаться.   Ох, как же я рассердилась. Если бы не её забота обо мне, если бы я не была так слаба, то вытолкала бы её взашей, не посмотрела бы на годы и седины, вот как зла была! Как-то сдержалась и лишь сказала, что сама знаю, что мне делать. Женщина же покачала головой и в двух словах поведала свою историю. Как вот так же искала своего пропавшего мужа и нашла. В кругу новой семьи. Он её прогнал, еще и едва палкой не прибил.   Услышав эту чудовищную историю я взяла себя в руки: у всех своя судьба. Не стоило злиться на эту женщину. Жизнь и судьба ожесточили её. А у меня свой путь. И мой муж совсем другой человек. И я его люблю. И найду, чего бы мне это ни стоило. Потому я вежливо сказала, что уже пришла в себя и поблагодарила сдержанно Хурие-ханым. Она скептически поджала губы, но ничего не сказала, с тем и ушла.