Малыш

      Уже было достаточно поздно, когда Чанбин вышел с работы. У него оставались силы только на одну из двух вещей: поездка до дома или поездка до бара. Второе он выбирает, в последнее время, чаще всего. И он не напивается там до того состояния, когда ты уже не можешь стоять на ногах и различать лица людей. Бин умеет себя контролировать. Чаще всего. Редко, когда можно увидеть его в сильном опьянении. Обычно он позволяет себе такое у себя дома. Именно поэтому он решает совместить сегодня поездку до дома и поездку до бара в одно. Чанбин просто заедет в ближайший магазин, возьмёт там несколько банок пива и напьётся дома. Идеально. Он мог бы поехать в один из лучших баров города, найти себе компанию и повеселиться. Но не сегодня. Да и никогда ему не хотелось веселиться с кем-то в баре, терпеть он не может всяких незнакомых ему пьяниц. Сегодня ещё и удачный повод выпал, чтобы выпить - его друзья все узнали. Не такая уж смертельная тайна, но Чанбин не хотел, чтобы Минхо и Хёнджин знали, что когда-то там как и сейчас у него были чувства к Феликсу и они общались, как друзья. — Поздравляю, Чанбин, сегодня уже сотый раз, как ты напиваешься из-за этого человека, — смеясь, говорит сам себе поникший Бин. Он допивает уже вторую банку. — С юбилеем.       И он, открыв очередную банку пива какой-то там известной и дорогой марки, выпивает её наполовину. Залпом пить нет сил, голова кружится от ударившего градуса, плюс ещё банка большая. Зато сердце Чанбина сейчас будто уменьшилось, когда его телефон тревожно завибрировал в кармане. Не смотря на контакт звонящего, парень отвечает. — Чанбин? — до боли знакомый голос, режет слух и заставляет вздрогнуть. Это сон? Нет, это какая-то шутка. Он бы не стал ему звонить в такой час. Тем более ему, Чанбину. — Ликс? — голос Со вздрагивает. — Выйди на улицу, пожалуйста.       А как Чанбин может не подчиниться? Он лишь пытается убедить себя, что у него нет никаких чувств к Феликсу, что он его ненавидит и больше ничего. Но у самого в душе точно такой же слабый огонёк горит, который сейчас готов разгореться лишь от одного упоминания о нём. И этот огонь может тебя либо обжигать, либо согревать. И сейчас он готов делать второе, хоть и Чанбин ему противится.       Бин выходит на улицу, совсем ни о чем не думая. Ему все равно будет тут Феликс или нет. Он лишь разочаруется, если тот на самом деле просто шутил и не пришёл. И все это так странно, заставляет от нелепости смеяться, когда напротив себя Бин видит того самого Феликса, веснушчатого паренька, которого терпеть не может, хоть и врет об этом всем и себе. — Зачем ты пришёл? — успокаивается Со и смотрит на едва видимое лицо парня. Алкоголь практически сделал своё дело, но было бы лучше, если он его закончил и парень так бы и не услышал свой вибрирующий телефон. — Ты пьян? — глупо было задавать такой вопрос, если ответ виден налицо. Феликсу нужно подтверждение, хотя, в чем вообще смысл всех этих выяснений, если он пришёл не за этим. — А по мне не видно? Странно, надо исправить. — Я пришёл не за этим. Нам надо поговорить... — «Нам»? Хах, смешно. Уходи, пока я добрый, Феликс.       Чанбин готов был уйти в дом, но что-то удерживало его. Ему самому было что сказать, но он понимал, что Феликс не остановится на своём. Не зря же он проделал такой путь. — Выслушай меня, прошу. Можно я зайду к тебе в дом? Я правда хочу спокойно поговорить... — Ли настаивал на своём, готов был заплакать, он даже глаз не поднимал, пока говорил с Чанбином. И что вообще на него нашло? Всегда такой неприступный, равнодушный, и лишь для нужных людей только улыбчивый и добродушный. Раньше было иначе.       Опять Чанбин подчиняется, пускает его к себе в дом. Он хочет знать, что таится в голове Ликса, хочет слушать его, хочет быть ближе, как раньше. Правда, как раньше, быть не может. И они садятся на тот диван, на котором ещё минут пять назад Чанбин попивал одиноко свой алкоголь. У обоих потерянные взгляды, ком в горле, который просто не даёт сказать и слова. Бин тяжело дышит, чувствует как его сердце готово вырваться наружу, но продолжает делать вид, что все нормально, смотрит в пол и ждёт. Как и Феликс. Ведут себя как два идиота. Хотя, почему «как»? Они и есть идиоты, что влюблены друг в друга, но молчат усердно об этом, уступают друг другу в объяснении. И все же Феликс приходит в себя, не может больше молчать. — Прошёл год, как мы... прекратили общение. Я уже говорил причины, почему ничего не могло быть. Думаю, сам все прекрасно помнишь, — Ликс тянет слова, собирается с мыслями, боится сказать что-то неправильно. Чанбин теперь считает, что сам приход парня - неправильно. — Я хотел извиниться. За все извиниться. Ты мне был в то время очень дорог и я, не подумав, оттолкнул тебя. Я - чертов эгоист. Просто скажи, что прощаешь меня и я не появлюсь в твоей жизни...       Со продолжал молчать, смотреть в пол. Резко пропало и опьянение и желание напиться дальше. Просто хотелось пить, потому он взял банку пива и опустошил её. Эта атмосфера душит, опьяняет сильнее алкоголя. И он не знает, что думать, что сказать, как поступить. Полнейший ступор, туман в голове. Неправильно, что он пришёл сюда. Неправильно, что напомнил о тех чувствах, о тех днях. — Лучше бы ты не приходил, — сухим голосом произносит Чанбин и сам не понимает себя. Двоякое чувство, словно он хочет сейчас спрятаться в чужих объятиях, но при этом по-зверски кусаться и царапаться, никого не подпускать.       Феликс встаёт с места, склонив голову. Он-то и не может себя сдерживать, сразу плачет и уходит из дома, так и не получив ответ. А Чанбин, как только дверь закрывается, переворачивает деревянный столик, бьет по стенам кулаками, оставляя кровавые следы от стертых костяшек. Он проклинает каждый уголок дома, крича «идиот! идиот! идиот!», даже не зная, что Феликс за дверью сидит и слушает все эти ненавистные звуки старшего. Входить не хватает смелости, остаётся только ждать. И дожидается, когда Бин выходит, как разъярённый зверь, даже не замечает сидящего на крыльце Ликса, и вдыхает воздуха, заполняет легкие и выдыхает. Ему становится спокойнее. Лишь единожды дрогнуть позволяет легкое касание до плеча и тёплые объятия, что заставляют плакать, как ребёнок.

***

      Джисон поджидал на кухне, пока Минхо соберётся. Кажется, вся планета была удивлена, что Ли взял выходной не для себя и не для Малыша. Но оно того стоило, ему хотелось сделать Джисона счастливее. — Джисон... — Минхо неловко подходит к младшему, держит в руках галстук. Последнему Ли показался забавным и даже милым, ведь у него опять проблемы с этим аксессуаром. — Уф, хён, зачем тебе галстук надевать в такое место? — говорил Хан, пока расправлялся с внешним видом старшего.       Минхо не мог упустить возможность опять дать завязать свой галстук парню. Он мог одеться свободно, как Джисон, но обычная одежда стала такой непривычной для него. Костюм надеть можно хоть куда, везде будет смотреться подходяще. Кроме всяких пижамных вечеринок и спортивных мероприятий, конечно же.       Уже в машине они едут молча, даже радио не включат. Минхо как-то привык к этому, а Джисону хочется слушать, подпевать и пританцовывать. Всё-таки, разговаривать он пока не готов. Зато говорить готов Хёнджин, который звонит внезапно в момент совместной поездки. Минхо отвечать ему не стал, тут же сбросил, когда друг нарушил эту молчаливую ‘идиллию’. — А почему ты не ответил? — спрашивает Джисон. — Я ведь за рулем, — важничает старший, хотя сам всегда во время дороги отвечает на звонки. Просто не хочется, чтобы Хёнджин все испортил своей болтовней. — Тогда, можно я включу радио? — скромно спрашивает Сон, уже протягивая ручонку к панели управления. — Нет. — Да почему?! Аргх, хён, ты - вредина.       Джисон отворачивается к окну, скрестив руки на груди и надув губки. И Минхо видит это в стекле со стороны младшего, вздыхает и включает радио. Правда, это не действует на парня. Тот явно обижен, и настроения у него нет. — Хей... — глухо произнёс Ли, касаясь аккуратно плеча Джисона. — Прости, я просто не привык к музыке в автомобиле.       Такое перемирие более-менее устраивает младшенького. Он усаживается прямо, слушает музыку из динамиков и постепенно расслабляется, пританцовывает и потом уже скромно подпевает. Минхо, не привыкший к этому, сначала хмурится, а потом, когда замечает улыбку Хана, сам улыбается и расслабляется. «Волшебная улыбка... Заставляет других чувствовать себя лучше», — думает Минхо.       Совсем скоро они приезжают в нужное место. Джисон уже давно знает местность, поэтому музыку выключает за несколько минут, как подъехать. Кстати, музыка помогла ему чуть освежиться, не думать о том, что ждёт его дальше. — Вот мы и приехали... — выдыхает Джисон, когда вылезает из машины. Погода солнечная и тёплая, совсем не соответствует этому месту. Но она успокаивает, не нагнетает. Это то, что сейчас нужно Хану.       Минхо берет младшего за руку. Просто так, чтобы не потеряться. Он уверенно произносит: «идём». Джисон чувствует себя защищённым в этот момент. И счастливым, по-детски счастливым. Ведь Минхо именно тот человек, с которым можно приехать в такое место. Волнительно и даже не верится, что сейчас он ведёт его к своим родителям за руку. Того, кого, возможно, любит. Трепетно, тепло и уютно. Как у него в доме. — Минхо, — обращается Джисон и продолжает, когда получает реакцию, — ты любишь какао? — В детстве любил, а сейчас люблю и пью только кофе... — Значит, приедем домой и я приготовлю нам какао!       Минхо хватается за каждое слово, которое Сон обобщает так, словно они встречаются или, более, семейная пара. «Приедем домой, нам...» - это все звучит так приятно. Есть ли возможность слышать подобное каждый день?       Скоро они приходят к надгробиям. Сделаны они дорого и аккуратно, как будто их поставили только вчера, а не несколько лет назад. На мраморной одной большой плите было совместное семейное фото матери и отца Джисона. Они выглядят такими счастливыми и заметнее всего улыбка мамы Хан. — Так вот в кого у тебя такая милая улыбка, — говорит Минхо, пока рассматривает фото. — А глаза папы, да?       Ли отвлекается от фотографии и поднимает свой взгляд на Джисона. Тот стоит в слезах, не в силах и слова проронить. Ему и сказать нечего сейчас было. Просто нужно было выплакаться, хоть он и при их жизни никогда не показывал своих слез. Лишь когда был маленьким. А сейчас он уже взрослый и не может больше сдерживаться. Минхо аккуратно положил на плечо младшему свою руку, боялся сделать что-то не так. Джисон не совладал со своими эмоциями, на простое касание тут же прячется в чужих объятиях, даёт полную волю слезам и всхлипывает, что до этого сдерживал. У Минхо обостряется желание спрятать Сона от всего мира, защищать его, любить и ухаживать. Таких желаний у него никогда не было, либо он попросту о них не помнит. И ему нравится это собственное желание больше всех имеющихся.       Джисон скоро успокаивается, неловко отстраняется и на беспокойные вопросы Минхо кивает, мол, все в порядке. Он вдыхает и выдыхает, успокаивается и садится на корточки перед плитой, смотря прямо на фотографию родителей. Теперь ему есть что сказать. — Мама, папа, познакомьтесь с Минхо. Я работаю на него, выгуливаю его собаку и кормлю, когда надо. Забавная работа, правда? Но вы ведь хотели, чтобы я работал с собаками, так что это моя некая практика! — говорит он все улыбаясь, но с едва заметной болью в голосе. Минхо внимательно слушает младшего и краснеет, когда Сон упоминает его. — Должен предупредить, что Минхо очень хороший человек, он мне нравится... У него чудесная собака! Зовут его Малыш, представляете? Очень мило!       Дальше Хан добавляет что-то о Феликсе, о колледже и прочем, что уже не касается Минхо. Он давно не слушает, стоит, не может поверить своим ушам. «Нравлюсь? Правильно ли я понял? Нет, Минхо, определенно ты нравишься, как работодатель. Джисон бы не стал...»       А что, если бы Джисон в прямом смысле этого слова сейчас признался, но так, косвенно? Ведь есть же такая вероятность. И Минхо чертовски сейчас надеялся, что так оно и есть, что младший неравнодушен к нему и он нравится больше, чем просто какой-то там работодатель. — Мы можем идти, — возвращает из мыслей Хан. Он как обычно улыбается, у него чуть порозовели щечки, что делало его ещё более привлекательным.       Джисон шёл, чувствуя себя налегке – он высказал все, что хотел. Забылось тут же все, что было до его разговора с родителями: слезы, держания за руку и танцы в машине и пение в ней же. Ему теперь хотелось немного помолчать, насладиться тишиной вместе с Минхо. Последний следил за настроением Джисона, даже когда вёл машину. Это было не похоже на того Хана, которого он знает. Оно и понятно. Он плохо знает его, но с каждым днём понимает, что узнает чуть лучше. И ему это нравится, не заставляет грустить. Лучше уж узнавать потихоньку, чем сразу. Так неинтересно.       Когда они подходят к дому Ли, уже слышат лай Малыша. Джисон смеётся на такую реакцию, бежит скорее к закрытой входной двери и ждёт, когда придёт Минхо и наконец откроет её. И вот новое чувство: когда Хан по привычке уже чешет за ушком боксёра, позволяет на себя накинуться и вылизывать лицо, Минхо не чувствует ревности. Так душевно, он невольно сам присоединяется к ним, смеётся вместе с Джисоном. И младший, замечая это, умиляется. Нет той пустоты в глазах Ли: искорки да и только. И эта улыбка... Она почему-то вызывает странное кричащее и милое чувство, когда тебе хочется тискать всех вокруг, обниматься и веселиться. — Минхо! — смеясь, резко произносит Джисон, смотря на застывшего парня. — Что-о? — игриво тянет Минхо, а потом треплет Малыша за ушки, дразнит и смеётся. — Тогда я сказал серьёзно. Ты мне правда нравишься.       Вот он тот момент, когда все те семь печатей вскрываются, дают освободиться любви-любви Минхо. И он чувствует это приятное тепло, которое проходится по всему его телу, исходя из сердца и живота, где давно поселились бабочки.       Джисон... Кто он? Просто работник для Минхо? Нет, он большее. Джисон - это тот, кто освещает скромную дорожку Минхо, кто делает жизнь прекраснее; кто одной своей улыбкой способен создать искорки в глазах. Джисон - это любовь и все остальные самые тёплые чувства. Он - все цвета радуги, истребляет монотонность во внутреннем мире, создаёт ощущение «дома, комфорта». — Ли Минхо, я в Вас влюблён, что же мне делать? — в голосе Джисона слышался оттенок отчаяния, какой-то печали и просьбы. — Люби, пожалуйста, люби меня, — с тем же отчаянием говорит, остановившийся Минхо, тянет свои руки к лицу Джисона, что сидит возле, и гладит нежно по щекам, подбородку, останавливается на губах и вздыхает, словно на этом месте есть запрет, непостижимая точка.       Но никакого запрета и не было. Джисон сам тянется к чужим губам своими, тает в его руках и хмурится сквозь столь сладкий до боли поцелуй. Сердце точно сейчас разорвёт на мелкие кусочки, но ему плевать. Он хочет насладиться этим моментом полностью, распробовать вкус этих губ, чтобы удостовериться, что все было наяву и это не сон. И Минхо чувствует то же самое, поверить не может, что сейчас в его руках тот, кого любит. И он целует его, оторваться не в силах. А что потом? Ему это сейчас не так уж важно. Важнее то, что происходит в этот момент.