Пираты Северных Морей

Первый снег накрывает Амстердам. Кружится в воздухе пушистыми снежинками, почти сразу стаивая, соприкасаясь с асфальтом и тёмными водами каналов. — Какое сегодня число? — Ммм? Двадцать третье, кажется. — Что у нас приближается? — Рождество и днюха Виса! — Правильно! Слава, широко улыбаясь, даёт Киру пять. Исэн стоит в одном из портов, охраняемых людьми Вайги. — Что за детский сад тут у вас опять? — вздыхает наливающий себе чай рулевой, но его нагло выпихивают из кухни. — Не подслушивай! И закрывают дверь перед носом. Он пялится на неё, пока до ушей не доносится тщательно сдерживаемое хихиканье. Вис хмурится и оборачивается на прикрывшего ладонями рот Шейна. — Ну вот заткнись, а. — Я-я молчу, — трясётся канадец, не отрывая ладоней от рта, а в глазах так и пляшут смешинки. Вис вздыхает и машет рукой. — Пошли. Надо Вайги помочь с приготовлениями. — Я ещё подарки купить хотел, — тут же переключается Шейн, опуская руки. — Сходишь со мной? — Да куда я денусь. — Окей! Шейн радостно улыбается и срывает с крючка куртку, пока Вис одним глотком осушает свою кружку. — Уже придумал, что дарить? — опирается локтями о стол Кирилл, хитро глядя на Славу. Том хрустит печеньем, наблюдая за ними. Биран на диванчике за их спинами улыбается, явно держа в уме какой-то план. — Ну, я вроде Вису уже запонки презентовал, — пожимает плечами Слава, и капитан вздыхает. — Да не только Вису. Проживаем мы в Европе, и подарки дарим соответственно местным обычаям — на Рождество, а не на Новый Год. Так что готовься. Славкины глаза расширяются моментально. — А раньше сказать?! Мозг тут же подсчитывает количество подарков и оставшиеся карманные деньги, и наблюдающий за его метаниями Кирилл посмеивается, но тут же удивлённо моргает, когда мальчишка вскакивает на ноги. — Не ходи за мной! И улепётывает обратно к только что закрытой двери, а потом вниз по лестнице. — Эй, Слава? — Сою!!! — доносится снизу, и Кирилл смеётся. Мальчишки. С нижнего этажа поднимается Влад, чуть не сметённый ураганчиком по имени Слава. — Чё эт с ним? — Понял, что подарки покупать надо, — улыбается капитан, подпирая подбородок рукой. — Ааа. Да забил бы, — Влад снимает с полки свою кружку и заливает в неё кипяток. — Не все такие, как ты. — Что-то мне не кажется, что это комплимент, — он кидает в кружку чайный пакетик и усаживается напротив. — Ну не всем же тебя только хвалить. — Ты меня никогда и не хвалишь. — А надо? — Кирилл приподнимает бровь, наблюдая, как хакер увлечённо дует на горячую поверхность напитка. А в следующую секунду резко дёргается, чуть не расплескав чай: капитан гладит его по головке, приговаривая: — Владик у нас такой умница!.. — Отвали! — Ну вот видишь, — хмыкает Кир. — И чего тебя хвалить тогда? — Ты от кого наглостью заразился? — От тебя? Сою поднимается с нижнего этажа со Славой и как обычно хитро улыбающимся Гарри. — Мы пойдём за покупками, — заявляет шотландец, и глаза его с извечным прищуром сообщают: «я всё видел, но ничего не скажу, ведь вы и так знаете, что в самый неподходящий момент я вам об этом напомню». — Кстати, Сою, где хочешь день рождения отметить? — вспоминает капитан, и кок удивлённо поднимает глаза. Обычно он загнанно отвечал «где угодно…», и Кирилл придумывал самые необычные, восхитительные поездки на шестое января. Но в этот раз Сою поджимает губы и опускает глаза, но отвечает честно: — Дома… И Кирилл не может сдержать широкую улыбку. — Принято. Вообще Вайги нужно в Вену по делам под новый год, поэтому мы к нему тихонечко пристроимся в его личном самолёте, чтобы попасть на Венский новогодний бал. Личном самолёте? Слава округляет глаза и слушает молча, но его радостное предвкушение Кирилл чует за версту. — Обратно нас до Осло докинут, — улыбается себе под нос. — А там уже самолётом до Лонгйира. Так как Сою хочет дома днюху отпраздновать, особо останавливаться нигде не будем. — Да это не так уж и важно, — пытается оправдаться Сою, но Кирилл непреклонен. — Недельку на Вену, потом сутки на дорогу обратно. Пока будем на Шпицбергене, придумаем, что делать с миссией в конце января. — Аааа, это же ещё. — А Исэн? — подаёт голос Слава. — Исэн будет стоять в Амстердаме. Мы такое часто практикуем на зиму. Короче, — он повышает голос и оглядывает собравшихся. — Всем быть здесь в семь вечера, Вайги нас заберёт. До этого времени свободны. — Окееей! — тянут все на разные голоса, и Слава тут же цепляется за Сою с одной стороны и за Гарри с другой и целенаправленно уводит их в сторону трапа. Том что-то тихо говорит Бирану, и тот согласно кивает. — Мы тоже пойдём, — объявляет капитану. Кирилл кивает, а позже оглядывает опустевшую кухню. — Какие планы? — спрашивает единственного оставшегося Влада, потрошащего свой чайный пакетик. Тот кидает на него недовольный взгляд. — То же самое. — Пойдём? Влад кривится и долго молчит, прожигая капитана взглядом. Потом вздыхает и дёргает подбородком. — Пойдём.

***

Каждый раз рискуя жизнью, Шейн понимает, что будь он проклят, никого из них уже давно бы не было в живых. И это обнадёживает. — Вис, что дарить будешь? Шейн довольно размахивает руками, удерживая равновесие на скользких улочках Амстердама. Фонари соединены тонкими, почти невидимыми проводами, на которых покачиваются золотые лампочки. Мимо спешат за рождественскими покупками прохожие, уже поздравляются в кафешках коллеги и знакомые. Вис хмурится, разглядывая облачное небо. Шейн поглядывает на него, не особо-то ожидая ответа. — Снег будет ещё? — меняет тему. — Должен, — роняет рулевой, и переводит потерянный в своих мыслях взгляд на канадца. — А ты-то куда ведёшь? — «Шартэ». — Хмм, — одобрительно мычит Вис, и Шейн улыбается, довольный своей идеей. Сладости у них на корабле любят все. Особенно конфеты ручной работы в красивых блестящих коробках, перевязанных ленточками, и с самыми разнообразными вкусами, угадать которые можно, лишь откусив. Они проходят мимо широкой витрины, в которой двигаются куклы и игрушки: мишки и зайчики, одетые в бело-красное, клоуны и пьеро, Санта Клаусы с их оленями, маленький Иисус в вертепе и рядом Мария Магдалина… — Потом зайдём в канцелярку. — Ооо, — хитро тянет Шейн, подмигивая, и Вис вздыхает и грубо кладёт ладонь на светловолосую макушку, заставляя опустить голову. — Не нервируй. И вообще, чего такой довольный? — За двоих, — спокойно поднимает палец канадец. — Ты как всегда хмурый, даже ко дню рождения, так что я довольный вместо тебя. — Ну надо же. Вис фыркает, пока Шейн придерживает ему стеклянную дверь в магазинчик сладостей. Высокие потолки и отделка из панелей тёмного дерева. Тёплые тканевые абажуры. В стеклянных витринах по периметру шоколадные трюфели: круглые, квадратные, конусообразные, в глазури — белой, розовой, и всех оттенков коричневого. Плитки шоколада всех мастей. Горы леденцов, что переливаются, словно разноцветные льдинки. Такие же, но больше, на палочках, стоят на витринах, не за стеклом — их можно брать в руки и долго разглядывать узоры, что придумало воображение шоколатье: спиральки, снежинки, человечки, листики и целые деревья, пейзажи, застывшие внутри. Рядом с леденцами на палочках шоколадные фигурки Санты, зайцев, снеговиков. Жестяные баночки монпансье и картонные подарочные коробки, уже полные наборов на Рождество. Такие же наборы лежат на квадратном постаменте посередине магазинного зала, и сначала Шейн устремляется к ним. За витринами и за спинами продавцов — их тут двое — до самого потолка квадратные выемки в дереве, полочки, полные конфет в ярких обёртках. — Итак! — радостно потирает ручки Шейн. — Начнём!

***

— Держи. Вис смотрит на протянутый ему бумажный пакетик. Что-то, лежащее внутри, явно оттягивает ручки. Рулевой переводит взгляд на Шейна, пихающего ему пакет. — С днём рождения. Канадец улыбается немного смущённо, но всё так же искренне. — Хотя ещё рано, но всё же. Вис принимает подарок, не дрогнув ни единым мускулом. Заглядывает вовнутрь. Куча леденцов, конфет, печенья. Плитки шоколада и коробки самых разнообразных сластей. Снова поднимает глаза на тушующегося Шейна и испускает смешок. — Спасибо. — Вот тебе доставляет удовольствие меня дразнить, да? — дуется тот, краснея, и Вис согласно кивает, тут же запихивая руку в пакет по локоть и выбирая одну из необычно выглядящих шоколадных плиток. — Я же говорил уже, что злой. Над всеми издеваюсь и никому не открываюсь. Губы Шейна растягиваются в тонкую полоску, и взгляд явно говорит о том, что, получая подарки, нужно вести себя немного иначе. Но он вздыхает и улыбается вновь. Уже привычно. — Я закупился, — он поднимает руки с огромными пакетами — по три штуки в каждой. Его глаза полны тихой радости и света. То, чем Вис всегда так восхищается в людях, на него непохожих. Шейн любит дарить подарки, дарить свет и тепло. Кажется, он без этого жить не может. — Ты счастлив? — задаёт Вис внезапный вопрос, стоит двери магазина мягко закрыться за их спинами. Шейн удивлённо моргает. Снежинка опускается ему на нос. Плавно, поначалу незаметно, снег вновь пытается накрыть Амстердам. Искренность в синих глазах не спрятать за несколькими танцующими в воздухе снежинками. Вис, на самом-то деле, искренен почти всегда, поэтому ему так сложно с другими. Потому и нужно казаться бесчувственным. Чтобы не угодить в ловушку и не открыться слишком сильно. Шейн прекрасно это знает, и потому немного стыдно за самого себя. Они такие разные… Ты счастлив? Перед глазами встаёт безграничное море, тёплый Исэн и развалившиеся в гостиной парни. Такие родные. Кир неизменно с книжкой, Влад неизменно с ноутбуком. Сою со Славой рядышком, а Вис в его редкий перерыв валяется на диване. Том, охраняемый Бираном, словно они всю жизнь так ходили сиамскими близнецами. И Гарри. Тоже тёплый. Улыбающийся с извечной лёгкой хитрецой и такой незаметной, искренней нежностью в зелёных глазах, созерцать которую дозволено ему одному. — Угу, — Шейн сжимает пакеты в руках и улыбается. Поднимает благодарный взгляд. — А ты? А Вис свой взгляд опускает. — Не уверен. Но я вполне доволен. Шейн щурится. Он мог бы сказать ему много всего, но это уже было сказано и им, и другими. Но смолчать всё же не может. — Тогда всё только начинается, — парирует. — Долго начинается, — ворчит рулевой. — Нет. Всё подготавливалось. Всё это время. А теперь точно начнётся. — Думаешь? — Верь мне! — Шейн бы хлопнул себя в грудь, но пакеты мешают, и Вис усмехается. — Ну… разве что тебе поверить, что ли? Шейн вздыхает и качает головой. Знает, почему Кирилл так волнуется за Виса. Не только потому, что с самого детства вместе. Шейн перекидывает пакеты в одну руку и медленно поднимает свободную. Словно стараясь не спугнуть животное, он мягко гладит высокого мужчину по голове. Словно мать уже выросшего сына. — Ты заслуживаешь счастья больше, чем я. Но почему-то я счастлив, а ты нет. Вис мотает головой, но руки не скидывает. — Я точно такой же как ты. Судьба разная. — Ты боишься любить, как и я. — Ага, — Вис кивает и смотрит в глаза. — И это закономерно. Ничего страшного в этом нет, и жить не мешает. Всё случится, когда будет суждено. Или не случится. Тоже, как суждено. — А вот тебе пора бы перестать бояться. — он смотрит на поникшую светлую макушку, представляя на ней щенячьи ушки. — И я благодарен Гарри за то, что рискнул. И тебе — за то, что его вытягиваешь каждый раз. — Вис… Лёгкий шлепок плиткой шоколада по лбу, и Шейн жмурится. Вис скрывает улыбку и аккуратно разрывает обёртку, отламывая кусочек. Один закидывает в рот, а другой протягивает Шейну. — Не кисни и пошли. Мне ещё подарки покупать. Тот принимает шоколадку, всё ещё немного удивлённо витая в своих мыслях. И расплывается в улыбке. — Можно тебя под руку взять? — Нет.

***

Том привык к Бирану — своей неотступной тени — так же, как и тот к нему. И если прежде Биран казался датчанину отчасти странной личностью, теперь его поступки не вызывают вопросов. Какие напитки заказывает, какую еду предпочитает, каким темпом ходит, какую фразу с восьмьюдесятью процентной вероятностью выдаст в определённых условиях. И сейчас, глядя на медленно танцующие в воздухе снежинки, опускающиеся с серебряного пышного неба, Том знает, что Биран наслаждается видом — и неба, и снега, и подёрнувшегося тонкой плёнкой льда канала, мимо которого они идут к ярмарочной площади, и торопящихся голландцев, и веселящихся в отдалении детей. Детей. Наверное, Биран был бы идеальным отцом. Прекрати. Не думай. Том поглубже пропихивает руку в карман чёрной удлинённой куртки с сереньким подобием меха на капюшоне. Биран с довольной улыбкой топает впереди, ведя за собой. Заворачивает по пересекающему каналу налево, и Том уже может видеть маячащую впереди верхушку высокой ёлки. — Ты любишь Рождество? Биран оборачивается на вопрос. Лицо Тома не меняется, его глаза плавно перемещаются, разглядывая витрины слева. — Ну, — Биран наблюдает, как взгляд глубоких глаз возвращается на него. — В России это скорее Новый Год, а не Рождество. Но да, люблю. — Ясно. — А ты? Биран притормаживает, пропуская несущегося подростка. — Ровно отношусь, — отвечает Том. — Хотя иллюминация и ёлки — это красиво. — Согласен. Но скажи ведь, и ёлки, и иллюминация создают эту особенную атмосферу, — обводя глазами улицу, Биран улыбается и глубоко вдыхает прохладный воздух, словно в нём растворена та самая атмосфера. — Праздник. Том пожимает плечами и держится поближе — здесь больше людей. — Пожалуй. — Тогда в этом году постараюсь, чтобы ты её прочувствовал. Том моргает и удивлённо поднимает глаза. Биран улыбается. Довольно, глядя вперёд, словно видит там своё светлое будущее. — Как-то на угрозу смахивает, — усмехается датчанин. — Я тебе Влад, что ли? — обижается механик. Они плавно втискиваются в толпу на площади, словно разрезая арктические льды. — Ну, тогда я в предвкушении. Биран моргает и думает, что ослышался. Что такой мягкий голос от Тома исходить не может. Поэтому он оборачивается и зависает: на его мимолётной улыбке, на полуприкрытых глазах с длинными тёмными ресницами, на блёстками рассыпавшимися по тёмным бархатным волосам снежинках, словно тиара. Лицу становится жарко, и он в панике ищет глазами, за что зацепиться, какую ещё тему разговора придумать, потому что в голове внезапно пустеет. Каток. Стоит Тому только подумать, что Шейн бы сразу туда помчался, как его уже тянут за руку. — Пойдём! Нет, не только Шейн. Но лица Бирана Тому не видно. — А время-то у нас есть? Он не особо-то пытается его вразумить. Так, для галочки. Он пытался, ага. Потому что когда Биран оборачивается и улыбается так искренне, немного по-детски, Том не может отвести взгляд и не может сказать ему «нет», лишь заворожено раскрывать рот и тихо негодовать от этого. Эта улыбка привлекает его, и он ничего не может поделать. Да и надо ли что-то делать? Биран берёт в прокате коньки и протягивает Тому. Резво шнуруется, словно всю жизнь это делал. А, может, и делал. Том спрашивает. Привык, что можно спрашивать часто — у того же Славы научился — никто не разозлится. А если разозлится, ничего страшного в этом нет. — В детстве каждую зиму катался, — улыбается Биран, ярко и ностальгично, и Том снова смотрит и впитывает этот образ. — Да и на Шпицбергене это одно из основных развлечений. Особенно для Сою и Шейна. Он посмеивается, а снежинки всё продолжают кружиться, и непонятно, откуда они вообще берутся: вроде, снегопад вот-вот прекратится, да и не снегопад это, а непонятно что, но они, редкие, всё летят и летят, тая на асфальте и собираясь на траве и одежде прохожих. — Хороший сегодня день, — замечает Биран и подаёт Тому руку, готовясь ступать на лёд. — Готов? Том тянется к ней медленно, насколько возможно. Думает, что случится, если он дотронется до этой тёплой руки — Биран не носит перчаток. Но всё же дотрагивается. И потом удивляется, насколько это ощущение похоже на прикосновение мягкого одеяльца и пышной подушки, в которые хочется укутаться по самый нос и не вылезать холодным зимним вечером, согреваемым теплом камина. Это «приятно», которое сложно выразить словами. А Биран переплетает пальцы, и Том коротко вздыхает, делая вид, что плохо катается. Хотя он действительно плохо катается. Когда он там в последний раз надевал коньки? В старших классах? Лёд кажется слишком неустойчивым, а лезвия коньков — предательски тонкими. И он крепко держит Бирана за тёплую ладонь, удерживая себя от того, чтобы вцепиться во всю руку, навалившись телом. Но тогда даже Биран не выдержит. — У тебя так ноги дрожат, — смеётся механик, на что Том хмурится, якобы недовольный. Мимо пролетают, нарезая круги, словно профессионалы, дети в утеплённых курточках, парочки, а в углу даже вышли на лёд чьи-то бабушка с дедушкой. Одна девушка демонстрирует шпагат, пока подруга её фотографирует. Том кидает взгляд на Бирана, зная, что увидит — очередную улыбку. Почему ему так нравится наблюдать за счастьем других? Думает ли, что хотел бы так же? Медленно они делают круг по катку, разглядывая людей. Биран всё ещё держит его за руку, и Том отчего-то чувствует себя виноватым. — Я сам попробую, — мягко высвобождает руку, тут же поёжившись от пробежавшего по ней ветра. Биран смотрит на него с опасением, но не останавливает. Том отталкивается от бортика и плавно скользит: правой, левой. Кидает взгляд наверх, на серое небо, не перестающее цедить свои снежинки. Мимо мелькают силуэты, на которые Том не обращает внимания. Набегает тоска. Такая знакомая. Но сказать, чего именно хочет, что бы её развеяло, Том не может. Боится догадаться. — Осторожно! — голос Бирана сзади, и Том опускает взгляд, но не успевает сфокусироваться на толкнувшем его мальчишке. — Извините! — звучит уже откуда-то издалека, пока мальчик исчезает среди катающихся людей, а Том шлёпается на пятую точку, удивлённо замечая, что ему не твёрдо. Он оборачивается. Биран, вовремя подкатившийся сзади, поймал его на себя, и оба они теперь смешно сидят на льду, раскинув ноги. Они переглядываются, и Биран смеётся. Снова смеётся, глупый. Так тихо и заразительно. Что ж ты такой смешливый? А улыбка Бирана на мгновение замирает, и глаза впитывают редкую картину: Том снова улыбается. Нежно, ласково, с теплотой в глубине прищуренных глаз. А в зрачке, если приглядеться — отражение того, кому эта редкая милая улыбка адресована. И краска трогает лицо Бирана, когда он понимает: это ему. — Пойдём горяченького выпьем? — подсказывает ему слова мозг, и Том кивает, тоже немного отстранённо, не сводя глаз с его лица.

***

— Держи. В руках дымящийся стаканчик горячего глинтвейна. Ненавязчивая забота, каждое незаметное проявление которой Том жадно ловит с нечитаемым лицом. Знает, что не стоит. Знает, что, возможно, это всё-таки заметно. Но не может перестать. Он — ребёнок, которому отчаянно не хватало любви. А Биран якобы не понимает. Стоит тут рядом, отхлёбывая из своего, про себя думая, что зря он взял алкоголь — мысли ещё больше запутаются. И он вдыхает холодный воздух в надежде освежить голову. — Теперь точно за подарками, — утверждает как будто самому себе, и Том тихонечко кивает. — Что будешь брать? — Ёлочные игрушки, — Биран улыбается мягко и тепло. — В прошлом году их никто не дарил, потому что в позапрошлом их подарили аж четверо. Так что я рискну в этот раз. Том тихонечко кивает. В молчании они допивают глинтвейн, стоя в полуметре друг от друга. В молчании, но не в тишине — площадь полнится людьми, либо кочующими от лотка к лотку, либо приютившимися у кафешек, либо фотографирующимися на фоне. Кто-то просто решил срезать через ярмарку путь и почти бежит, пока его не задавили или не остановили в попытке что-нибудь втюхать. Каток забит под завязку. Когда стакан Тома пустеет, его мягко забирают у него из рук. Стоит только подумать — и всё уже сделано. За это Том любит Бирана, и не только Том. Биран неуверенно оглядывается, что-то решая в уме, и тянет Тома поближе за рукав. — Давай ко мне, а то народу тут… — Я сразу за тобой, — кивает датчанин, но рукав его почему-то всё равно не отпускают и буксируют через потоки людей к лавчонке с разложенными на обозрение ёлочными игрушками всех мастей. Здесь и стеклянные шары, покрытые краской, словно свежим снегом, и деревянные произведения искусства, вырезанные с любовью, с выжженными на них картинами Рождества и Нового Года. Глаза Тома ещё не могут даже сфокусироваться на чём-то одном, когда Биран дёргает его за тот самый рукав: — Какую хочешь? — М? — Том удивлённо, и немного с облегчением, переводит взгляд на него. — Выбирай, — улыбается механик. — Дарю. — А, — доходит до Тома. — Сейчас… Он вновь переносит своё внимание на разложенные перед ним игрушки. Не то чтобы у него не было совести, просто чего стесняться, если всё равно Биран будет делать им всем подарки. А ещё так легче не думать о том, как он близко. Это чувство… Это всё-таки оно? Даже пройдя боль и множество испытаний, сердце почему-то продолжает влюбляться. Почему сейчас? Биран с улыбкой откладывает в корзиночку приглянувшиеся шарики, а Том тянется к одному — крупному белому сердцу, усыпанному серебром снега. На нём, словно в отдалении, дымится труба тёплого домика, в окошке которого горит свет. Там кого-то ждут к Рождеству, и наверняка уже накрыт стол. Витая надпись «Счастливого Рождества из Амстердама» ничуть не портит вид, и Том берёт шарик в руки, мягко проводя по чуть шершавой поверхности пальцем, и передаёт его Бирану. — Спасибо. Тот бережно принимает его с улыбкой, разглядывая. — Пожалуйста. И снова Том одёргивает себя. Пройдёт. После того, как пришло осознание и прошло отчаяние, Том всегда желал лишь одного: не стать бременем для человека, которого полюбит. Поэтому лучше просто не любить. Получится ли?

***

Оказывается, Гарри покупать ничего и не нужно. Когда успел заготовить? Зато он с удовольствием помогает выбирать миленьких вязаных заек и котиков, наиболее подходящих под членов команды. Вернувшись уже не на Исэн, а на базу Вайги с пакетами в руках, Слава стреляет глазами, в наблюдающих за ним парней и по стеночке крабиком пробирается в комнату, которую ему отвели. — Только попробуйте подглядеть! Хотя никто особо на его подарки не зарится. Ему нужно будет оберегать свои покупки от поползновений всего лишь до завтрашнего вечера, когда мафиози Вайги — те, что не отправятся домой к своим семьям — закатят Рождественский ужин. А после двенадцати будет обмен подарками. Кирилл сказал, что, по-хорошему, подарки нужно тайно класть под ёлку и идти спать, чтобы те, кому они адресованы, нашли их уже утром двадцать пятого. Но так как они все тут взрослые люди, не верящие в Санту, они подарками просто обменяются. — А может, всё-таки под ёлку? — тянет Слава, представляя, как куча здоровых мужиков ползает под зелёненькими ветками в поисках свёртка со своим именем. Но его гаденькое хихиканье его выдаёт, и Кир качает головой. — Посмотрим.

***

Слава сидит на верхней ступеньке высокой складной деревянной лесенки. Он не достаёт до самой верхушки огромной ёлки, которую украшает вместе ещё с тремя подчинёнными Вайги, но и этого вполне хватает. Слава вытаскивает из потрёпанной коробки, которую держит на коленях, очередную игрушку — крупный круглый шар, расписанный сказочными птицами. В коробке ждут своей очереди мягкий белый снеговичок, пластиковая конфета-трость, блестящие разноцветные шары и множество резных деревянных игрушек — плоских круглых картинок с оленятами, домиками в снегу, звёздочками и колокольчиками и ещё много чем. В малом зале ставят столы. Говорят, тут обычно принимают посетителей, а большой зал, в котором Слава пировал в прошлый раз, слишком «большой». Малый зал гораздо уютнее. Высокие узкие окна первого этажа выходят на сад, ёлка до самого потолка стоит у окон в углу, а недалеко от неё — камин, на котором горят свечи в треножниках и покоится пышный рождественский венок в красных ягодках. Вдоль стен одного из противоположных окнам углов выстроились книжные шкафы, а спиной к ним — кресло за письменным столом. Напротив — диван, скорее всего для посетителей. Такой же стоит у дальнего угла у окна, но его туда отодвинули, чтобы посреди комнаты выставить в ряд три длинных стола, а где он стоял до этого, Слава не знает. Славе вообще не до того: параллельно он втирает своим напарникам по снаряжению ёлки про то, как в России много леса, и что они могут на каждый новый год ставить настоящую, на что те лишь беспомощно кивают. Где-то дальше по коридору на кухне орудует Сою вместе с местными поварами, которые уйдут домой на свой собственный Рождественский ужин, оставив остальное на Сою и помогающего ему Виса. Слава тоже будет помогать, как только довесит вот этого милого ёжика. Откуда у мафиози вообще такие игрушки? Спросить он не успевает — в дверях появляется Вайги, и все, как один, кидаются к боссу. Слава пожимает плечами и аккуратно помещает ёжика на ветку. Скоро уже, скоро. Слава любит это ощущение. Что-то особенное в этой ёлке, в блестящих игрушках, запахах с кухни, ожидании подарков. Это не тот самый русский Новый Год, но ощущения почему-то почти те же. Пусть завтра не первое января, не начало новой жизни, но люди, что тебя окружают, постарались сделать этот день незабываемым. Возможно, в этом всё дело. — Чего елозишь? — улыбается Гарри, притащивший в зал гитару. — Предвкушаю, — гордо заявляет Слава, готовый топать помогать на кухню, и его треплют по волосам. Пусть это и называется «ужином», но за стол садятся только без пятнадцати десять. Слава даже успевает прикорнуть прямо тут, на диване. Будит его собственный истерический смех — чёртов Влад подкрался незаметно. Чтоб его и его щекотку. За стол он садится как всегда, рядом с Киром. Он уже не болтает, как прежде, всё, что в голову взбредёт, но капитан свой долг по его затыканию выполняет исправно. В торце стола, конечно же, Вайги. По правую руку от него мальчишка, которого Слава уже видел в прошлый раз — Лука. По левую — незнакомый Славке коротко стриженый шатен примерно лет тридцати. Потом друг напротив друга усаживаются его люди, в том числе парни, с которыми Слава наряжал ёлку — Джо, Стэн и Марко. В общей сложности, человек двадцать. И лишь в самом конце пристраивается команда Исэна. Слава дёргает Кира за рукав свитера (простого, светло-серого, к сожалению, без оленей) и тихонечко спрашивает, а сколько вообще человек у Вайги, что регулярно обитаются в этом особняке. Кирилл задумывается. Случайно встречается с Вайги глазами и раздумывает, а не проще ли спросить, но жизнь ему пока дороже. — Тысяча точно будет. Но это только приближённые. Слава округляет глаза, да так и замолкает, уставившись в тарелку, пока голландский босс не поднимается на ноги, чтобы открыть своим тостом вечер. — Спасибо за очередной проведённый с нами год. За вашу веру и службу. Те, кто собрался за этим столом в такой важный семейный праздник, и есть семья. Не важно, что не связанная кровными узами, ведь та семья, что мы выбираем себе сами, ничуть не менее важна, чем та, с которой мы родились. И даже те, что сейчас в своих домах, со своими семьями и любимыми, тоже наша семья, и они это знают. Выпьем же за нашу вечную дружбу и узы, что сильнее времени. Хочу особо выделить команду Исэна, что присоединилась к нам в этом году. И если вы все мои братья, они — как минимум близкие кузены. Кирилл с вежливой улыбкой приподнимает бокал в ответ, но, кажется, в его глазах читается «просто не обращай на нас внимания, умоляю». И Слава не может не улыбнуться. Все аплодируют, чествуют босса, поднимаются на ноги, отодвигаются стулья и звенят, стукаясь друг о друга, бокалы. Слава поднимается тоже, тянется ко всем, кого может достать. Но улыбка чуть меркнет. Вайги щедро бросается словами, но сколько в них правды? Можно ли действительно считать семьёй такое количество людей? Верить им? Нет, конечно. Но это концепция мафиозной семьи, и по-другому быть не может. Так что же с настоящей семьёй Вайги? Почему в такой день он один? Почему нет даже возлюбленного, что разделил бы печали? Слава поджимает губы и подносит к ним бокал. Нет смысла думать об этом и загонять себя в депрессию. Том, наверное, знает. А, может, знает и Кир. Но Слава не уверен, что ему вообще хочется это знать. Кстати, Том всё так же предпочитает держаться от великого Вайги подальше. Сидит на самом краюшке, дальше всех от местного босса — противоположный тому торец свободен, его нельзя занимать. Поэтому Тому ничто не помешает рвануть к двери, если что. Сбежать, конечно, он вряд ли сумеет, но хотя бы попытается. Сидящий рядом Биран, кажется, читает его мысли, но помогать не собирается — по лицу видно, как он довольно похихикивает в ожидании какого-нибудь финта от Вайги и реакции на него Тома. Рождество в Европе — семейный праздник, потому за одним столом сегодня собрались те, у кого нет семьи, в том числе босс. А вот команда Исэна затесалась случайно — они сами себе семья. Рождество праздник семейный, а вот на Новый Год уже можно оттянуться. Пока съедаются первые блюда, Кир ещё раз рассказывает, чем они будут заниматься дальше. — Двадцать шестого вылетаем в Вену, так что завтра собирайте вещи с учётом того, что на Исэн мы до весны не вернёмся. Славка округляет глаза — это ведь все его учебники и тетрадки! И куча одежды! — Можешь использовать мой чемодан, — хлопает его по плечу добрый Биран. — Пять дней будем рассекать по Вене, — продолжает капитан. — Потом пойдём на бал, билеты Влад добыл. — Венский! — восклицает Шейн. — Да ладно! Слава удивлённо вертит головой, но подробностей ему не рассказывают. Только Кирилл добавляет, что костюмы брать не надо, фраки и смокинги они возьмут в аренду. — Фрея тоже приедет, скорее всего, числа двадцать восьмого. Всю информацию я ей скинул. Слава инстинктивно вытягивается по струночке и расплывается в улыбке от этой новости. — После нового года делать там особо нечего, поэтому Вайги отправит нас самолётом в Осло, а там перелетим грузовым до Лонгйира. — Почему грузовым? — втыкается Слава. — Шифруемся, — ухмыляется Гарри. — Шейн поведёт. — Ооо. — Сою, — Вис указывает на часы — здоровенные высокие напольные ходики. — Пора подавать горячее, — поднимается на ноги Сою, и Слава вскакивает вслед за ним, только оборачивается в дверях, наблюдая, как старшие продолжают что-то обсуждать.

***

За поеданием вкусностей, в том числе огромного многослойного бисквитного торта, никто не замечает приближения полночи. Высокие напольные часы с маятником бьют двенадцать ночи. Ну точно в сказке: и камин, и огромная ёлка, и окна до пола, и даже часы… «Надо же уметь так жить» — почти кусает подушку Слава, но отвлекается — Кир поднимается на ноги, явно желая что-то сказать. — Итак, полночь. Знаю, что Вайги всегда первым говорит речь, но вы уж извините. У нас тоже немного личный праздник. Поэтому, Вис. Он находит глазами сидящего напротив рулевого, на чьём лице Слава явно читает «ну вот зачем всё это?». Но Кира таким не возьмёшь, и он протягивает ему что-то, зажатое в кулаке. — С днём рождения. Так как ты прошлую сломал… В общем, вот. Вис принимает подарок чуть недоверчиво, но благодарит искренне. Красивая серебряная зажигалка умещается на четверти ладони. Явно дорогая. С выпуклым узором заснеженного городка с обеих сторон. Слава соскакивает со стула, подкрадывается поближе, чтобы разглядеть, но его ерошат по волосам большой ладонью, закрывая обзор. Как ни странно, Виса поздравляют и остальные, сидящие за столом. После Вайги подходит пожать ему руку как минимум половина присутствующих. Но долго это не длится, мафиози, как дети, предвкушают другое — настало время вручения подарков. Тогда Большой Босс щёлкает пальцами, и вторые двери, обычно закрытые, внезапно распахиваются. Двое слуг заносят гору коробок и свёртков и раскладывают под ёлкой под пристальными жадными взорами. — А теперь — лезьте, — командует босс, и все взгляды перескакивают на него. Взгляды чуть растерянные. Но почти сразу же они кидаются к ёлке под скрип отодвигаемых стульев. Слава хихикает — всё-таки довелось лицезреть толпу мужиков под рождественской ёлкой, и его гладят по голове. — Это ты устроил? — шепчет Слава капитану, а тот словно и не понимает в чём дело. — Просто идейку подкинул, — улыбается Кирилл, и они перемигиваются, не в силах сдержать смех. Все раскрывают свои подарки, хвастаются, благодарят босса. У кого-то свитер, у кого-то сладости, кому-то — оружие, а кому-то — книги. Каждому по вкусу, хоть Слава и не знает, лично ли Вайги занимается отбором подарков и как вообще выясняет предпочтения целой толпы подчинённых. — Подарки получают только те, кто остаётся на Рождественский ужин, — словно читая его мысли объясняет Биран. — Остальным просто выдают премию. Мафиози ещё раз поднимают бокалы, кто-то откусывает кусочек торта, а потом они послушно расходятся спать с подарками подмышкой. Некоторым завтра рано заступать на пост. За столом остаются пираты, Вайги и самые доверенные ему люди — те двое, что всё это время сидели по правую и по левую руку: Лука и Гидеон. Сою со Славой стаскивают кучу грязной посуды на кухню — мыть будут завтра, уже специально для этого нанятые люди. На столе лишь остатки торта и чашки с чаем. Парни пододвигаются ближе, кучнее, и вот теперь точно появляется ощущение семьи. Сою выставляет новые чистые бокалы, а Вайги достаёт из бара бутылку сладкого ликёра. — Ну давайте, — кивает с ухмылкой, отворачивая крышечку. — Ваша очередь. Первым на ноги вскакивает Шейн и несётся к дивану, на котором лежат его пакеты, полные подарков, придавленные пакетами других парней. — У меня как всегда! — заявляет радостно и честно и, как Санта, до локтя запускает руку в огромный белый пакет. — Начнём с младшеньких! Он улыбается так лучезарно, что Слава не может не представить его в зелёненьком костюме какого-нибудь сказочного эльфа — помощника Санты. И довольно лезет обниматься, когда ему вручают красивый пряничный домик размером с футбольный мяч, наполненный конфетами и шоколадом. Сою получает такой же, более тёмного цвета, но обниматься не лезет, поэтому к нему лезет Шейн, и он, словно гордый, но уставший кот, даёт себя тискать. Расписные, все разные коробки-кубики достаются остальным парням, а Вайги принимает для себя и остальной банды огромную многоэтажную коробку разноцветных расписных макарунов — самое настоящее произведение искусства, где ни один узор не повторяется дважды. — Поверь, ты не хочешь знать, сколько это стоит, — бормочет Славе на ухо Кир, и тот послушно молчит. Следующим поднимается Вис, снимает со спинки своего стула шоппер и, теперь он в роли Санты, обходит стол по кругу, вручая каждому по тетради-блокноту из плотной коричневатой бумаги, все с разными обложками. Славе достаётся блокнот, на обложке которого феечка в фиолетовом платьице подглядывает в чью-то комнату, а надпись сверху гласит «curious». Славе почему-то льстит. Вайги достаётся крутой кожаный ежедневник, а Луке и Гедеону — по более простой тетрадке с какими-то цитатами на обложке. — Мы-то им ничего не приготовили, — шепчет Слава на ухо Сою, с которым они решили разделить подарки. — Ничего, — спокойно отвечает кок. — Нам от них тоже ничего не достаётся. И не понятно, сколько их в итоге остаётся, чтобы заранее готовиться. В прошлый раз их вообще четверо было. — Прошлый раз? — Года… три назад. — Ааа. — Ну, раз была канцелярка, — поднимается на ноги Том. — Я буду следующим. Он забирает следующие несколько плотных пакетов с дивана. — Младшим первым, да? — улыбается привычно незаметно, но Слава уже умеет различать. Он послушно тянет руки, в которые попадает крупная, плотная книжка в красивом переплёте — малиновая в золотых узорах. У Сою такая же, но голубая в серебре. Сборники сказок. Слава долго, с придыханием, разглядывает обложку, проводит по ней ладонью, ощущая кожей чуть выпуклые узоры. Раскрывает и не удерживается — вдыхает аромат свежих страниц, расплываясь в улыбке. Крупные буквы, качественная бумага — не слишком плотная, но и не тонкая. Узоры по углам страниц. — Спасибо, Том! — кричит в догонку, пока датчанин раздаёт подарочные издания энциклопедий, стихов и сборники классики остальным. — Пожалуйста, — улыбается в ответ. Подчинённым Вайги ничего не достаётся, и Слава вздыхает с неким облегчением — он не один такой. А вот самому боссу вручается увесистый современный детектив. — Отвлекитесь и почитайте книжку, — поясняет Том. — У вас, конечно, и так вся жизнь, как детектив, но этот — новый, наверное вам ещё не встречался. Вайги прищуривается, улыбаясь. — Ты слишком проницательный, Том, — поглаживает книгу по обложке, почти как Слава до этого. — И это опасно. — Прекратите меня запугивать, пожалуйста, — потупляется всё-таки нервничающий Том. — Ишь ты, осмелел. — Да нет, говорю же… Чей-то смех развеивает напряжение, и вот над реакцией Тома смеются уже все. А он только вздыхает и с явным облегчением сбегает от Вайги обратно на своё место. Влад вальяжно поднимается на ноги, забирает с дивана свои два пакета и лично надевает на каждого по яркому тёплому вязаному шарфу. Славу укутывают в него вместе с носом, и он довольно наслаждается пушистым теплом ярко-красного цвета и еле заметным ароматом духов. Сою достаётся сиреневый, Бирану светло-зелёный, а Шейну — зелёный тёмный, насыщенный, изумрудный. Гарри получает голубой, Вис тёмно-синий, Том оранжевый, а Кир — жёлто-чёрный, как пчёлка. — Вы такое не носите, господин Вайги, поэтому обойдётесь, — разводит руками Влад, когда подарки заканчиваются. — Какой ты милый, — растягивает губы голландский босс, и не поймёшь: обижен или нет. — А вот у меня для тебя подарок есть. — Что, прям только мне? — К сожалению, всем. — Ну слава богу. Личные подарки от Вайги могут символизировать или «ты скоро умрёшь», или «ты мне приглянулся», что тоже ничего хорошего не предвещает. Однако Вайги спокойно кивает Луке, и в руках у того буквально из ниоткуда материализуется стопка мягких прямоугольных свёртков в блестящей разноцветной обёрточной бумаге. Лука поглядывает на бирки с именами получателей, воткнутые под цветные ленты, которыми перевязаны подарки, и раздаёт по одному. Славе доставляет неимоверное удовольствие разрывать яркую бумагу, буквально зубами разгрызая ленточки. Внутри обнаруживается мягкая белая футболка с очаровательным рисунком зелёного робота. Славка оглядывается по сторонам — у парней тоже футболки, все разные и все по размеру. — Дизайнерские, — шепчет Шейн, примеряя к себе светло-голубую футболку с тремя ромашками и заговорщически кивая, и Слава точно так же кивает в ответ, будто что-то понял. Но Вайги он исправно благодарит. — Всё было такое практичное до этого, — улыбается Биран, забирая свои угловатые пакты с дивана. — А у меня совсем не практично, зато красиво. Он обходит стол, вручая каждому по картонной коробочке с прозрачными стенками, в которой переливается ёлочная игрушка. Слава принимает её на руки почти с благоговением, тут же принимаясь разглядывать и не решаясь вскрыть. В его коробочке — ходящая на задних копытцах керамическая коровка в розовом свитере с ну очень уморительной рожицей. У Сою — дитё, вроде бы человеческое, в костюме лисички. У Кира белая лошадка с красной гривой, у Виса кит, лежащий на земном шаре. Остальных он разглядеть не успевает — глаза тут же перескакивают на потянувшегося к дивану Гарри. У него лишь один небольшой мешочек с иероглифами — как в Японии купил, так и не вытаскивал. — У меня могло бы быть, как у Бирана — всего лишь красиво, но я надеюсь, что они всё же работают. Глаза Славы, как у котёнка, неотрывно следуют за длинной покачивающейся штучкой, которую Гарри медленно достаёт из мешочка. Вот показалась бирюзовая петелька, за которую он аккуратно держит пальцами, потом похожий на лист клевера объёмный плетёный узор с жемчужиной в середине, а потом — болтающаяся кисточка-хвостик. Слава продолжает неотрывно пялиться, даже когда Гарри подносит висюльку поближе и водит вправо-влево прямо перед его носом. Слава морщит нос и, наконец, переводит взгляд на шотландца, получая, наконец, свой подарок — японский оберег. — Повесите в каюте, поняли? — командует Гарри, и всем остаётся лишь со смехом согласиться, приняв свои разноцветные обереги. — У меня идея весьма похожая, — улыбается Кирилл и лезет в карман толстовки. — Только будет это вам оберегом или чем-то ещё, решать вам. Он поворачивается к сидящему рядом, почти подпрыгивающему на месте от предвкушения Славе. — Руку, — командует, и Слава простирает лапку в ответ. На ладонь опускается что-то холодное, гладкое, весомое, но на деле совсем не тяжёлое, и Слава глядит на камушек. Казалось бы, просто камушек. Серо-голубой, словно снег, застывший во льду. Поднеся его против света, можно увидеть, что в некоторых местах он прозрачный. Будто кусочек застывшего тумана в ладонях. — Это аквамарин, — улыбается Кирилл. — Камень путешественников. С рождеством. Каждой клеточкой Слава ощущает, как он мягко проводит пальцами по его щеке, чуть задержавшись на шее под ухом. Ещё чуть-чуть, и можно притянуть поближе. Но он лишь смотрит в глаза цвета вот этого камушка чуть дольше, чем нужно, и глаза эти смотрят в ответ ровно столько же. Он убирает руку и переходит к следующему члену команды. — Руку. На ладонь Шейна ложится рыже-карий, почти медный в словно искусственных блёстках авантюрин, и канадец с широкой улыбкой кидается обнимать капитана. Кирилл довольно обнимает его в ответ, шепча что-то на ухо. Пожелание, не иначе, и Шейн улыбается ещё шире, кивает и отстраняется, освобождая путь к Гарри. — Руку. Каким бы единоличником ни был шотландец, подчиняться приказам Кирилла ему в удовольствие, и он тянет ладонь, в которую опускается округлый матово-чёрный камень без единого просвета. Гарри моргает удивлённо, подносит камень, напоминающий уголёк, к глазам. — Гагат? — Ага, — улыбается Кирилл. — Ты говорил, что у тебя был такой в детстве. Мать держала похожий камушек при маленьком Глене. Издревле на Британских островах им отгоняли злых духов и сглаз. — Да… — улыбается Гарри с ностальгией. — Потерялся, когда переезжали. Спасибо, кэп. Кирилл мягко кивает и передвигается к Сою. — Руку. И парень протягивает ему раскрытую ладонь, поглядывая с некоторым любопытством, как в неё ложится округлый, но естественно-несимметричный фиолетовый камень. В некоторых местах он более яркий, почти прозрачный. В других — туманно-сиреневый. — Аметист, — поясняет Кирилл. — Для людей искусства и тех, кто стремится познать тайны мироздания. Сою сжимает камень в руке и поднимает на капитана глаза. — Спасибо. И этим прямым честным взглядом вызывает желание приголубить, пусть и не так, как Славу. Поэтому Кирилл улыбается и ерошит его волосы, перебираясь к его неизменному соседу. Влада ни о чём просить не надо, рука уже протянута, почти в нетерпении приказывает «ну, давай». Кир усмехается и кладёт в неё матовый камушек цвета морской волны. — Бирюза, — объявляет и ухмыляется. — Пусть тебя уравновесит. На этих словах Влад, до этого глядящий на камушек с теплотой, стреляет в него недовольным взглядом. — Можно я просто промолчу? — Нет, поблагодари, — паясничает капитан. — Вот наглёж. — Это ты наглёж. Неблагодарная, причём. Влад закатывает глаза, но руки раскрывает: — Ладно, иди сюда. И Кирилл довольно хихикает, хлопая его по спине. Только оглядывается обиженно, когда его толкают по направлению к Вису. Этого тоже просить не надо, ладонь уже протянута. — Лабрадор. Слава, как всегда подобравшийся поглазеть, удивлённо моргает. На ладони Виса чуть тусклый плоский камень, то ли серый, то ли изжелта коричневатый, то ли голубой, то ли чёрный. Все эти цвета испещрены редкой неровной сеточкой, словно волосками или трещинами. Но стоит Вису поднять камень на свет… Поражённый, Слава не может отвести взгляд. Он почти задыхается от восхищения. Словно морская пучина. Толща воды, в которой играют лучи солнца. Глубокий тёмный синий, перемежающийся золотом и перламутром, при каждом лёгком повороте руки меняет свой цвет, как волны морские никогда не имеют однородного оттенка. — Первый раз видишь? — улыбается Вис и даёт подержать камушек, поиграться, вертя во все стороны. Слава даже забывает ему ответить. Естественно, в первый. Откуда ему, науканскому, знать о всяких там лабрадорах. — Камни зачастую привязываются к владельцу, — объясняет ему Кирилл. — Поэтому много их трогать чужим не давайте. — А, прости, — тут же спохватывается Слава, возвращая камень рулевому. — Да ладно, — пожимает плечами тот. — Свои вреда не желают. И Слава довольно смакует слово «свои», пока Кир презентует Бирану рыжий агат. Камушек, словно слоистые склоны Большого каньона покрытый тонкими полосками-складками, но проведёшь пальцем — и удивишься его гладкости. — Тебя никогда не обманут, а у самого речь будет литься — удивишься, — рассказывает Кирилл о полезных свойствах, больше развлекая зрителей, нежели правда уверяя. И разворачивается к их новенькому. — Том, руку. И тот поначалу немного неуверенно, словно совсем не ждал для себя подарка, тянет ладонь. — Тебе коралл. Ярко-красный, похожий на пластик, вытянутый камушек. — Для нашего дайвера, — улыбается Кир. — Ты их, наверное, и так много всяких навидался, но этот пусть всегда будет с тобой. Ярко-красный, как кровь, но в толще воды, среди многочисленных рифов, губок, водорослей и рыб, он бы выглядел гораздо органичнее. Том улыбается себе под нос и благодарит. И удивлённо глядит на раскрытые объятия. Вздыхает, и думает, что пора привыкать. — Ну а Вайги у нас ценитель, поэтому… — после Тома Кирилл переключается на последнего оставшегося. — Вот, случайно наткнулся. Серафинит. По-научному клинохлор. Лечебный камень, считается. Камень Вайги, в отличие от камней остальных парней, в подарочной коробочке. Всё как босс любит. И Слава подглядывает из-за его плеча, вновь завороженный видом. Блестящий гладкий камушек-капля. Болотно-зелёный, перемежающийся белёсыми пёрышками, словно узорами мороза по стеклу. Камень серафимов, облачённый их крыльями. — Добывается только в России, — поясняет Славе Биран. — Не дорогой, но для Европы, я бы сказал, редкий. — Благодарю, — улыбается Вайги и кивает на камушек. — Заговорённые? На что Кирилл подмигивает. — Секрет. Во что поверишь, то и будет. — Вот всегда у тебя так. Вроде молодой ещё, а секретов, как у бабки. — Ну спасибо. Капитан смеётся, совсем не обидевшись, а Слава тычет локтем в бок Сою «наша очередь», и тот кивает, и синхронно они топают к дивану к последним оставшимся там пакетам. — Теперь мы! — заявляет Славка. — Мы объединились, так что подарок от нас двоих! Старшие кивают, с интересом поглядывая, что же заготовили мальчишки, и первыми свои подарки получают Том и Биран — мягкие, вручную вязаные игрушки: каштановый полосатый кот для Тома и белый зайчик в салатовом комбинезоне для Бирана. Биран удивлённо смеётся — не представлял, что в таком возрасте получит в подарок мягкую игрушку — и обнимает мальчишек. Сою стоит смирненько, а Славка довольно трётся щекой в ответ. Том же слегка рассеянно поглаживает кота пальцем по макушке, но улыбается и благодарит за презент. К Вису попадает бурый мишка, к Гарри рыжий лис, а к Шейну жёлтый заяц с цветком в лапках. Влад довольно приобнимает Сою, получив чёрного кота, а Кир ерошит Славке волосы в благодарность за белого волка. Слава осторожно, бочком подкрадывается к Вайги, поглядывающего на него краем глаза. Улыбается, когда мальчишка выставляет вперёд руки с милым чёрным волком. Славка светится от счастья, когда голландский босс принимает его с удивительно мягкой улыбкой. А ещё ойкает и рассыпается смехом, когда Вайги привлекает его к себе и чмокает в висок. Не знает, как за его спиной качает головой Кир — думает, что надо было тогда Славу тоже чмокнуть. Ну хотя бы обнять. А Слава неуверенно поворачивается к Луке и Гидеону, спокойно наблюдающих за вручением подарков. — Извините, для вас не приготовил… — мнётся, но его обрывает Лука: — Ничего, у нас для тебя тоже ничего нет. И не смотрит на него даже особо, и Слава недовольно хмурится. — Какой ты грубый. Лука приподнимает бровь, оглядывает Славу с головы до пят, а затем переводит взгляд на молча трясущегося от смеха Вайги. — Не бей его, — хихикает босс. — И не собирался. И он снова смотрит на Славу. — Но он… А Слава смотрит на него. И ухмыляется. — В карты играешь? — бросает, словно вызов, и белобрысый Лука хмурит брови. — Во что именно? — Покер! — Слава, нет! — не успевает крикнуть со своего места Кирилл. — Играю, — заявляет Лука, угрожающе кладя руку перед собой локтём на стол. — Я тебе в этом месяце на карманные не дам, — угрожающим голосом заверяет Славу Кир, всё ещё со своего места. — И не надо! — дуется Слава и тянет мальчишку с округлившимися от такой наглости глазами за руку. — Пошли! И улыбается так заразительно, а Вайги всё не может перестать ржать. Как и Шейн с Гарри, которых Вис позже обзовёт «парочкой хохотушек».

***

Эта же самая парочка уходит с праздника первой, пока Слава продолжает издеваться над Лукой — читай играть в покер — в компании Сою и Влада, а Кирилл с Вайги подсказывают им из-за их спин. Гарри забирает гитару, играя на которой развлекал в первой половине вечера присутствующих, и несёт её в одной руке, той, что дальше от Шейна. В этом году в Амстердаме удивительно много снега, хотя тепло, и каналы не замерзают как следует, не позволяют по ним гонять на коньках, как когда-то. С одной стороны коридора, по которому бредут Гарри с Шейном, высокие окна, выходящие на внутренний дворик, полный деревьев. Голые ветки усыпаны сантиметровым слоем белого пуха, который всё продолжает валить с чёрных небес. В особняке Вайги тепло только в комнатах — в Европе на отоплении экономят все, даже мафия. А вид кружащего снега заставляет почувствовать непонятно откуда взявшийся холодок, и Шейн суёт свою руку Гарри — погреться. Улыбается себе под нос, когда его руку сжимают покрепче, и тепло передаётся от человека человеку. Гарри открывает дверь своей комнаты, затягивая Шейна следом. Не отпускает руку, откладывает гитару, включает светильник на тумбочке и усаживает Шейна рядом с собой на кровать. «Сколько раз уже такое было» — думает Шейн. Но особенно вспоминается почему-то номер в отеле на Окинаве. Те самые искренние глаза, полные мольбы и веры, он никогда не забудет. Полные любви… Вот как сейчас. — Кир нам уже по камушку подарил, — Гарри улыбается и продолжает держать в своих тёплых руках его руку, и тени играют на его лице. — Но у меня для тебя ещё кое-что есть. Шейн поджимает плечи и продолжает смотреть ему в глаза, чуть опустив голову. Ему неудобно, но очень приятно, и он не может подобрать слов — так у него только с Гарри. Кто бы вообще поверил, что у болтливого Шейна может не найтись, что сказать! — Я, конечно, в бога не верю, — усмехается Гарри, потянувшись к ящику тумбочки. — Но это тебе. Ящик выдвигается с лёгким шумом скользящих роликов, и Гарри протягивает на ладони серо-голубую бархатную коробочку. Глазами показывает, чтобы Шейн её взял, и тот осторожно тянется к ней, принимая в свои руки. Снова смотрит на Гарри, а тот вновь побуждает взглядом посмотреть содержимое. «Как же на меня это непохоже!» — будет думать он потом. Но это всё потом… Мягкая, бархатная под пальцами крышечка поднимается, и Шейн глядит удивлённо, затаив дыхание. Янтарный крестик блестит в полумраке, словно светясь изнутри странным тусклым, но притягивающим взгляд тёплым светом. Японский янтарь, словно застывшее прозрачное рыжее масло, был приобретён Гарри ещё раньше оберегов. «Крестик… Гарри бы такое не купил» — думает, хихикнув Шейн. Но тут же щёки его краснеют при осознании, что всё-таки купил. Для него. — Давай надену, — предлагает шотландец, а Шейн всё ещё не может подобрать слов, неловко кивая, а в глазах — кучи мелькающих мыслей и тихая радость. Он поворачивается к нему спиной, почти физически ощущая его приближение, его тепло. Перед глазами мелькают любимые руки. У них крупные суставы и несколько шрамов — последствия определенной профессии. Кожа на этих руках вовсе не нежная, чуть огрубевшая, с уже въевшимися мозолями на ладонях, но именно их прикосновения Шейн обожает до дрожи. Шейн бы не сказал, что его собственные руки намного лучше, но для Гарри они нежнее самого мягкого шёлка. Гарри аккуратно держит за концы края цепочки, на которой подрагивает янтарный крестик. Прохладное серебро ложится на нежную кожу у ключиц, щёлкает сзади замочек. Шейн вновь поворачивается к Гарри, краснеет, не зная, куда смотреть — то ли на крестик, то ли на него, и хочется подбежать к зеркалу, а Гарри ну наверняка его мысли читает: протягивает руку и тянет подняться с кровати, чтобы подойти к высокому зеркалу над комодом. — Ну как? — спрашивает. Только Шейн различает в этом голосе спрятанную неуверенность и ругает себя за самодовольство, краснея: Гарри такой только с ним, только из-за него. — Мне нравится, — шепчет и улыбается, проводя пальцами по маленькому крестику и тонкой цепочке. Оборачивается, тянется, и Гарри чувствует, как мягкие губы оставляют тепло на щеке. Он послушно даёт себя обнимать, обвивает тёплого Шейна в ответ — он обожает чувствовать его стройное тело под этими безразмерными толстовками. — Я люблю тебя. Гарри думает, что ослышался. Удивлённо поворачивает голову, разглядывая светлую копну волос, что лезут ему в лицо. И лишь то, как крепко его обнимают, как незаметно натянуты мышцы тела в его объятиях, как нарочито глубоко он дышит, выдаёт принадлежность Шейна к словам, услышать которые так скоро Гарри и не надеялся. Но Шейн знает: пора уже. Хватит бояться. Теперь уже точно — это он, тот самый, что ради него готов менять себя. Готов отдать всё. Шейн знает. Вместе они выдержат. - Я тебя тоже, — шепчут на ухо в ответ, медленно и тягуче, немного неверяще, сжимая так бережно, хотя хочется до треска костей. А на сердце — словно что-то очень долго сдерживаемое, наконец, нашло выход, и понемногу, ещё не до конца осознавая, что можно, оно просачивается наружу, распускаясь. — Очень. Словно нашло свет. Тепло другого человека очень не хочется отпускать, и Шейн не знает, сколько они так стоят в обнимку, сколько он дышит ароматом своего самого любимого человека, уткнувшись носом в его плечо. А ещё — как долго Гарри точно так же вдыхает аромат его волос. В этом крыле особняка тихо. Здесь только гостевые комнаты, а остальные пираты всё ещё объедаются тортом и обсуждают подарки. Шейн чуть отстраняется и прикасается лбом ко лбу, и Гарри наблюдает за ним с ласковой улыбкой. А тот улыбается, прикрыв глаза, и посмеивается: — Это лучшее Рождество… Всё так же бесшумно снаружи продолжает падать снег, а Шейн чувствует, как руки на его талии сжимают его ещё крепче. Притягивают к себе, заставляя открыть глаза, и Шейн рвано выдыхает в целующие его губы. Когда же всё так изменилось? Сколько он отрицал свои чувства? Сколько боялся быть отвергнутым, а потом — боялся быть любимым, навлекая на самого дорогого человека беду. А теперь… Он может лишь быть счастливым, до безобразия счастливым от этих поцелуев и нежных объятий. Не может перестать улыбаться, целуя его. Наслаждаться каждым прикосновением, блуждая руками по его телу, зарываясь пальцами в густые тёмные волосы. Когда ему так стал нравиться чёрный? И этот великолепный глубокий зелёный?.. Шейн почти не замечает, как Гарри стягивает с него толстовку, а крестик остаётся на шее, блестя в свете единственной лампы. Гарри с удовольствием проводит ладонями по светлой коже — по бокам, по груди, берёт его лицо в ладони. Целует. Чувствует, как его тянут ближе за воротник. Ещё ближе. И ненавязчиво толкают обратно к кровати. Это Шейн ещё не знает, что в его крестике маленькие чёрные точки — это не только застывшая в смоле древесина. Там маячок. Просто на всякий случай, просто чтобы Гарри знал, где Шейн, на случай чего. — Ты совсем сдурел? — подпёр тогда рукой щёку Биран, глядя на маленький янтарный крестик, лежащий перед ним на столе. Затем перевёл взгляд на притащившего это чудо, нависающего над ним в ожидании Гарри. — Я не ювелир, — постарался напомнить, но шотландец упорно прожигал его взглядом. — Просто сделай, что тебе стоит? Вскрыл, вставил, закрыл. — Говорю, тебе тут ювелир нужен, а не механик. — Ты и за ювелира сойдёшь, если не будешь так активно брыкаться. — Ты понимаешь, что это будет заметно? — Ты ведь умеешь всякие миниатюрные нано-штуки делать? — Нано-штуки… — со вздохом покачал головой Биран. — Ну там, чтобы на застрявший листик походило. Биран помолчал, явно обдумывая вариант. Вновь вздохнул. — Что мне за это будет? — Что захочешь. — Прям вот всё? — Всё. Я серьёзно. Это важно. — Шейн? Гарри взгляда не отвёл, только помолчал мгновение и кивнул. Биран не удержался от третьего вздоха. — Я посмотрю, что можно сделать. Потому что за Шейна Гарри готов отдать многое. И разрушить многое, если его солнышку кто-то посмеет навредить.

***

— Ты меня и тут прямо до спальни провожать будешь? — бросает Том следующему за ним по безлюдному мрачному коридору Бирану. — Просто на всякий случай, — улыбается тот. — Всё равно мы все в одном крыле размещаемся. Том на это лишь хмыкает и умолкает. За высокими окнами всё продолжают валиться снежинки. Они переливаются, попадая в желтоватый искусственный свет, льющийся из окон. Биран заглядывает Тому через плечо, останавливая взгляд на задумчивом лице, созерцающем зимний пейзаж внутреннего дворика. О чём он сейчас думает? И словно вопрос был задан вслух, Том произносит: — Я пока… не хочу спать. Биран удивлённо хлопает ресницами, а Том останавливается посреди коридора и поднимает на него взгляд. — Тут можно где-то воздухом подышать? — тихо зовёт. А в этих глазах, что во мраке коридора как бездонные колодцы, бесстрастная меланхолия, вызывающая у Бирана желание одновременно встряхнуть обладателя таких глаз и уберечь. — Давай я у Гидеона спрошу, — участливо разворачивается на каблуках Биран. — Он тут где-то встал на охрану. Том благодарно кивает и смотрит на его удаляющуюся спину, думая о чём-то своём. Гидеон открывает им балкон на втором этаже, выглядывающий во внутренний двор. Сам дворик закрыт до утра — так положено. А балкон можно. Том с Бираном особо не спрашивают подробностей. Ну, положено и положено. Том смотрит на занесённые снегом перила, на которые всё ещё продолжают падать снежинки. Том поднимает голову вверх и смотрит в темноту, из которой они вылетают. На первом этаже горят окна. Изо рта вырывается пар. — Холодно, — замечает Биран. — Может, куртки принести? — Нормально, — спокойно отвечает Том. И они стоят рядом, молча наблюдая за танцем снежинок. Из стеклянных дверей за их спинами слышно как где-то внизу пробежал Слава, явно подгоняя Сою. Биран с Томом переглядываются, усмехаются и продолжают молчать. Порыв ветра снимает несколько снежинок с перил в маленьком вихре и опускает под ноги. — Вы наверняка все в курсе моей биографии, да? Биран удивлённо моргает на внезапный вопрос и жуёт губы. — Мм… Да. Он делает еле заметный шаг вперёд. Хочется лучше видеть лицо Тома. Биран не думает о том, что вновь не сможет отвести взгляд. Особенно от этой печальной, такой ласковой улыбки. — Рождество для меня — день, не связанный с семьёй. Поначалу я получал подарки, кажется. Лет до шести. А потом как-то постепенно… Родители отдалились друг от друга, да и поняли, что ничего толкового из меня не выходит. Биран хмурится, не сводя глаз. — Но ведь это неправда. — Ну… как сказать, — Том невесело усмехается. — Для них, вечных победителей, иметь такого ребёнка, как я… было проигрышем. Это было стыдно. Мной не похвастаешься в окружении. Я «обычный», если не хуже. Биран скрипит зубами, и Том улыбается этой реакции. — Сейчас, анализируя собственные поступки, я думаю, что присоединился к банде, потому что хотел найти там то, чего мне хватало дома. Вот только способы поиска я выбрал… Ну, какие были доступны. Том смотрит вперёд — за крышу противоположного крыла особняка. — В банде на Рождество собирались дети, которых не заставляли присутствовать на домашнем ужине. Мы просто скидывались на еду и закатывали пирушку. Никаких особых подарков. Это просто был повод. В любом случае лучше того, что я когда-либо получал. Поэтому… Он поворачивает голову к Бирану и улыбается вновь, а тот всё никак не может перестать смотреть. — В общем, я рад провести такое Рождество. С вами. Настоящее. Пусть это не родная семья, главное — отношения между людьми. — Спасибо. Биран выдыхает, улыбается и мягко берёт его за руку. Почему-то это движение кажется гораздо интимнее дружеских объятий, но он всё равно хочет это сделать. — Не холодно? Том смотрит на их сцепленные пальцы, будто впервые видит. — Немного, — бормочет, пряча глаза, и Биран улыбается вновь. — И я рад, что ты так думаешь. «Ой, а как Кирилл был бы счастлив» — рассеянно думает Биран, но решает промолчать. Его беспокоит меланхоличное настроение Тома, но он не успевает ничего сказать. — Я не жалею о том, что делал в банде, даже не смотря на то, что в итоге провёл несколько лет в тюрьме. Конечно, можно многое было сделать по-другому и многое понять, но… — Том вновь смотрит в небо, и Биран вновь пользуется возможностью смотреть на его лицо. — Это было свободное время. То, чего мне так не хватало. Место, где оценивают тебя полностью, а не только какие-то качества. Кажется, снег прекратился. Лишь мелкие снежинки сдувает с веток деревьев ветер, играясь. — Я знаю, что хорошо и что плохо и где надо остановиться, — лицо Тома спокойно, но глаза его печальны, чуть недовольны. — Но когда не видишь результата своих действий, границы размываются. Биран сжимает его ладонь в своей. Сглатывает, впитывая странное, удивительное ощущение близости. — Я тебя понимаю. Очень хорошо. Том удивлённо переводит на него взгляд, и Биран усмехается. Всё-таки в чём-то мы похожи. — Выслушаешь… мою историю? Том удивлённо хлопает ресницами и кивает, и Биран печально улыбается. — Только она может быть длинной.

***

Шторы в комнате Бирана плотно задёрнуты. Маленькая люстра под потолком светит тускло, словно нарочно убаюкивая ко сну. Том сидит на застеленной кровати рядышком с Бираном. На лице его растерянность, а в сердце — настоящая буря. Бомбы, приказы, смерти. «Когда не видишь результата своих действий…» Надо же было сказануть ему такое. А он ведь думает, что мы похожи. Но он не опускался на самое дно. Он благородный, добрый, верный. Я ему не ровня. И всё же хочется его поддержать. Если бы только я мог… Будь Том Славой, он бы кинулся обнимать Бирана. Но Том это Том. Он может лишь кипеть гневом, пока сердце рыдает от несправедливости, выдержанной человеком, которого он… — Руку, — повторяет почти так же, как какое-то время назад Кирилл, и Биран смотрит на него удивлённо, но подаёт раскрытую ладонь, и ещё больше округляет глаза, когда Том вкладывает в неё свою, крепко сжимая пальцами. Это всё, что я могу дать тебе. Страдания от того, что ты не можешь сам выбрать свой путь, и ненависть к себе так ему знакомы. Слишком знакомы, чтобы сердце не откликнулось, но он совершенно не знает, что сказать. Как поддержать. Это лишь история одного человека. Дела минувшие. Но почему кажется, что узнав, Том стал гораздо ближе к нему? Словно прошёл какой-то невидимый барьер. Сколько ещё у тебя таких? Их сцепленные руки покоятся на одеяле, и Том поднимает глаза, что тут же распахиваются в удивлении. И почему же ты выглядишь сейчас таким счастливым? Биран улыбается. Тихо, мягко, словно под нос, но так искренне, чуть краснея и прикрыв глаза. Просто рука Тома очень тёплая и весомая. Сквозь неё передаётся гораздо больше его эмоций, чем через слова или выражение лица. И Биран совсем не жалеет, что рассказал о той своей, прошлой, жизни. Словно поделился частичкой себя в ответ на искренность Тома. Так и должно быть. — Нагрузил тебя, на ночь глядя? — улыбается Биран, глядя на опустевшего голову, смутившегося Тома. Но тот мотает головой. Думает, как это возможно — после всего, что было, всё ещё верить и желать. Мечтать, чтобы тебя обняли и не отпускали. Словно кто-то такой правда может найтись для него. Словно это может быть Биран. И как же не хочется отпускать эту руку… Но ему нужно идти. Нужно остудить голову и ещё раз всё как следует обдумать. Или решиться, или отступить. Выбрать линию поведения. Так дальше нельзя. Том ещё раз сжимает тёплую руку в своей. Более чем уверен, что Биран сейчас разглядывает его, как делает довольно часто, чем вызывает смущение, на лице Тома, слава богу, не отражающееся. — Спасибо, что рассказал. О своих страхах, промахах, проблемах. О счастливых моментах. Пусть их отныне будет больше, счастливых. Том поднимает глаза и почти насильно заставляет себя не отводить взгляд, пусть от этих колдовских двухцветных глаз напротив мысли путаются и съезжают в неизвестном направлении. И его руку сжимают ласково в ответ. — Тебе спасибо. Биран приподнимает его руку, всё ещё держа в своей. — Провожу тебя до комнаты? — Тут пять шагов, — смеётся Том, но не отказывается, потому что Биран выглядит словно галантный сопровождающий из восемнадцатого века. А, может, ему бы гораздо больше подошло жить тогда? И почему-то они ещё долго стоят молча в коридоре перед Томовой дверью. А когда тот наконец решается и шмыгает к себе, Биран медлит ещё пару секунд и лишь потом отправляется назад. Мысленно давая себе пощёчину и надеясь, что лицо его не горит, раскрасневшись, как помидор.

***

Слава довольно улыбается, валяясь на животе сбоку от уже натянувшего одеяло Сою. Он завалился спать вместе, нагло отбив того у Влада. Кириллу же оставалось только печально вздохнуть. Кровати у Вайги огромные, и втроём поместились бы, поэтому Слава совершенно не думает о том, что как-то притесняет их кока. Они обсуждают подаренные им обереги и камушки: известные им свойства и те, о которых рассказал Кирилл. Вспоминают ожерелье морской богини, думая, что все подаренные камушки можно было бы собрать на одну золотую нитку. Выглядело бы это странно? Том сказал, что сделает из своего коралла подвеску, но камушки Сою и Славы слишком объёмные для этого. Решили, что будут всегда носить их в сумке на поясе в маленьких бархатных мешочках, а обереги Гарри повесят в каютах, как и было наказано. — Чем больше на Исэне оберегов, тем лучше будут проходить миссии, — уверенно заявляет Слава, на что Сою тихонько кивает. Но Славе интересно даже не это. Он медленно подбирается к другой теме, обсуждать которую на корабле не решался — уж слишком много ушей. — Сою… Расскажи, как вы с Владом… ну… Вы же встречаетесь? На внезапную смену темы Сою только моргает и вцепляется в своё одеяло. — … вроде. — Вроде?! Слава откладывает все подарки на тумбочку и подползает поближе. Сою пытается отвести взгляд. — Ну… да… наверное… — Наверное?! Слава прожигает Сою взглядом, но он просто не понимает, как это страшно — случайным словом спугнуть своё наконец-то явившееся счастье. Поэтому Сою накрывается до самого лба, чтобы не показывать раскрасневшееся лицо, и кивает. Слава моргает пару раз и расплывается в улыбке. — Ну и хорошо! А теперь — подробности! — Нет… — Что — нет? — Не буду… — Да не стесняйся. Ответом ему служит молчание. Слава задумчиво склоняет набок голову и хитренько улыбается. А потом лезет к Сою под одеяло. — Эй, — бурчит тот недовольно, но Славкина рожица уже оказывается перед глазами в лёгкой полутьме. — Рассказывай, — требует рожица, и Сою вздыхает. Он никогда Славе не скажет, но за эту настойчивость он ему, на самом-то деле, благодарен. — Влад мне сразу понравился, — шепчет Сою то, о чём никогда прежде не говорил вслух. Всё так же под одеялом, словно в другом мире, где их больше никто не сможет услышать. — Он особенный. Тебе так может не казаться. Ни тебе, ни кому-то ещё. Но для меня он… лучший. Сою улыбается себе под нос, мягко и нежно, и Славе даже немного завидно. Влад везунчик — быть настолько любимым. — Он мой герой. Он спас меня и вытащил из ада. Сою говорит медленно, размеренно, из глубины души. — Он очень добрый. Очень. Заботливый. С ним спокойно. Я знаю все его недостатки, но они ничуть мне не мешают. Может быть, без них он не был бы собой. Сою посмеивается, краснея, и такое выражение Слава у него видит впервые. Думает, что Влад убьёт его, если узнает. — Он удивительный. Я никогда не перестану восхищаться его способностями. Я никогда таким не стану, но пока он рядом, мне и не надо. И он… принимает меня таким. Он всё знает. Но почему-то… Голос Сою срывается на мгновение, и Слава кладёт ладонь ему на плечо. — Он меня любит… Душераздирающий шёпот ложится утренней росой на сердце, и Сою закрывает глаза руками. Слава не знает, плачет ли он, но из уважения старается не смотреть. Становится жарко и душно, и Славка вылазит из-под одеяла, глубоко вдыхая прохладный воздух комнаты. Оборачивается, глядя на комочек под одеялом, именуемый Сою, мягко улыбается и обнимает его прямо поверх. — Я рад за тебя. Владу ужасно повезло. Приглушённый всхлип всё-таки вырывается наружу, и Слава тихо посмеивается. — Прости. Я не хотел тебя… вот так… — Ничего, — доносится из-под одеяла, и Славе кажется, что комочек под ним пытается обнять его в ответ. И он снова улыбается. Наверное, сегодня уже не стоит спрашивать, как же у них это всё-таки получилось. — Пойдёшь к нему? Комочек мотает головой. — Нет… Если он увидит, что я плакал, он тебя порвёт. — … Сою, а Сою? Не становись таким же противным. — Не стану, — хихикают под одеялом, и Слава думает, что Сою, наверное, пьян. Или потихоньку он привыкает общаться со Славой так же, как и он с ним. — А ты? — вылазят из-под одеяла его глаза. — Ты ведь любишь Кира? Три секунды до Славы доходит сказанное. — А… — слова застревают в горле, и Сою с некоторым удивлением наблюдает, как лицо его лучшего друга заливается краской. Медленно, но очень ярко, словно индикатор жара печки, который Сою видит каждый день. — Слав?.. — Ам… Д-да, вроде как… Сою вопросительно склоняет голову к плечу, и вот теперь очередь Славкиных «вроде» и «наверное». — Он ведь, ну, капитан… — пытается оправдаться. — И? — А ещё он старше… А, но, наверное, для Сою это вообще не проблема, учитывая их разницу с Владом. — Я боюсь, — искренне выдыхает Слава, но Сою продолжает сверлить его нечитаемым взглядом. — Чего? — Быть отвергнутым. Тогда всё изменится. Будет больно быть рядом. Наверное, Сою меня не поймёт. Ведь он сразу признался Владу, а потом столько ждал и терпел. Я так не смогу… — А тебе не кажется, что у вас всё взаимно? Слава удивлённо вскидывает глаза на приподнявшего бровь Сою, сейчас ну очень напоминающего Влада. Муж и жена — одна сатана, как говорится. Стук в дверь спасает Славу от разговора, который он сам затеял. — Да? — отвечает он громко, и дверь открывается. — Верни Сою, ирод, — облокачивается о косяк Влад, смеряя красного Славку подозрительным взглядом. Слава переводит взгляд на Сою, тот моргает, и они ведут молчаливый диалог по типу «-Пойдёшь? -Ага». Сою поднимается на локтях и выползает из одеяла, опуская ноги на пол. Влад подаёт ему руку, несколько собственнически привлекая к себе за плечи. — Что, уже спать без него не можешь? — хитро тянет Слава, и Влад оборачивается, недовольно фыркая. — А что если так? Они делают шаг в коридор, когда сзади доносится: — Везёт. Влад удивлённо моргает, и это тот редкий момент, когда искреннее удивление действительно отражается на его лице. Но он усмехается и уводит Сою, прикрывая за собой дверь. — Кир по тебе тоже наверняка тоскует, — бросает напоследок, оставляя Славу хлопать ресницами. А потом — покраснеть с головы до пят. Нет. Если сейчас он пойдёт к Кириллу, может сказать то, о чём потом будет жалеть. Славка молча рвёт на себе волосы и запрыгивает под одеяло.