Пираты Северных Морей

Не важно, насколько крепко ты закрыл дверь в своё серд-

це, её можно открыть в любое время, стоит только

попробовать. Главное — иметь желание измениться.

© Youkai Apato No Yuuga na Nichijou

«Что я делаю?» Этот вопрос периодически встаёт перед Кириллом на протяжении всей его жизни. И каждый раз он не находит ответа, каждый раз его захлёстывает повседневность. Если не повседневность, то дела. Если не дела, то непредвиденные обстоятельства. А может, это он сам, неосознанно, притягивает к себе всё, что может отвлечь его от необходимости искать ответ. «Что же я делаю, Господи? Чего хочу?» Славу под боком и парней вокруг. А мир стал таким маленьким… Чего ты всё-таки хочешь? Чтобы все были счастливы. Чтобы добра больше, а боли меньше. Чтобы, если без испытаний жизни не бывает, люди могли пройти их с высоко поднятой головой. «Почему меня вообще это волнует? Какие-то там люди.» Потому что это я. Всё так просто. А способов множество. Просто выбери один или несколько. Их можно чередовать, менять, переходить от одного к другому и вновь возвращаться. Как ты хочешь жить? «Чтобы не стыдно было». Это всё рамки и условности. «Это правила». А зачем они нужны? «Ты что, ребёнок, не знать зачем нужны миру правила? Они есть у всего на свете, иначе мир существовать не может». А людям зачем придумывать свои? «А не слишком ли сложные вещи ты спрашиваешь? И вообще, я что, сам с собой разговариваю? Докатился.» Кирилл вздыхает и вскидывает голову, улыбаясь. Широко, легко, искренне. Под боком всё ещё дрыхнет Слава — уж этот мальчишка никогда не упустит возможность как следует выспаться, в их паре только капитан Исэна может не спать всю ночь в раздумьях или же внезапно проснуться в пять утра, чтобы начать разговаривать с самим собой. Можно быть главой корпорации, полицейским, учителем, бродягой или наёмником и продолжать помогать другим. Ставить на правильный путь. Это всё способы — желание одно. Пора выбирать. Уж если у человека есть свобода, то это она.

***

— Как быстро ты всё раскопал. — Просто интересно стало. Хоть какое-то разнообразие. Влад придерживает голову кулаком, другой рукой водя мышкой по столу, и не отрывает взгляда от экрана компьютера. Боль почти привычная, от неё всё ещё тошнит по утрам, и он предпочитает пропускать завтраки, но вставать до рассвета это ничуть не мешает. Кирилл держит в руках несколько листов с распечатанным отчётом. Не знает, похвалить своего хакера за оперативность или поругать за переработку. В общую гостиную заглядывают две мордочки: теперь они действительно кажутся Киру похожими. — Мы Тому подарок не купили, — шепчет Фрея и тычет себе за спину, указывая на входную дверь. — Пойдём до магазина прошвырнёмся. — Вис сказал, что побудет охраной, — поддакивает Славка. Кирилл поджимает губы и старается не умиляться, а пожурить, указывая на то, что сейчас лучше не разделяться и внимания не привлекать. Но может лишь вздохнуть. — Биран же проснулся? Его тоже возьмите. — Окей. Капитан провожает их взглядом и вновь возвращается к чтению, пока Влад поглядывает на него. То, что должен был узнать Вайги, всегда сначала узнавал Кирилл. Это можно назвать докладом с опережением, а можно — подглядыванием в чужие секреты. Вайги использует ту же тактику, опережая государства и своих недоброжелателей, привлекая к делу команду Исэна. Так что нечего удивляться, что и убирать их решили вместе. — Молодец, — кивает Кирилл, дочитав последнюю фразу. — На самом деле совсем даже не сложно было, — пожимает плечами хакер. — Поискал, не связывался ли Вик с каким-нибудь банком спермы, и тут же наткнулся на положительный результат. Вайги, скорее, просто неохота было в это лезть, а так, мог бы и без меня справиться. Влад наблюдает, как его капитан молчит, не отрывая рассеянного взгляда от бумаг. Не хочет задумываться, почему от этого вида ему не по себе. — Слава… Разозлится, наверное. Кирилл выныривает из своих мыслей и кивает: — Однозначно. Но пусть лучше знает. — Поддерживаю. Влад чувствует, как в голове начинает тукать боль от этого неприятного задумчивого молчания Кирилла и его явного нежелания делиться своими мыслями. Раньше Влад мог бы плюнуть и пойти заниматься своими делами, но сейчас в голове крутятся почему-то слова, что сказала ему Эдна. Словно прощалась. Или наставляла на долгую дорогу. Нет, не про вождение машины. Куда там. Эдна на него даже не смотрела. Словно о нём всё увидела уже давно, собрала в кучу, зная всю подноготную. Возможно, это был просто совет. — Обычно говорят, что гении просто так не рождаются. Что-то они должны принести человечеству, как-то помочь, где-то что-то улучшить… Но ведь никто никому ничего не должен. Никогда. В камине тихо потрескивали дрова. — Ты это понимаешь и жить стараешься именно так. Молодец. Но ведь всё равно сомневаешься. Всё равно тянет, да? Как капитана вашего. Вечно куда-то тянет. Что-то свершить, если уж не великое, так что-то, что в чьей-то жизни отразится как доказательство вашего существования. Не хмурься мне тут и головой не качай. Знаешь, что правда. Вы с Кириллом только характерами немного разные, а в остальном — ну точно отражения. Без дела сидеть не можете, аж себя презирать начинаете. Ладно, не так уж это и плохо. Что я хочу до тебя донести: живи для себя. Если это приносит тебе счастье, пусть будет так. Если люди вокруг тебя те, кто тебе нужен, береги. Но если кажется, что что-то покалывает, словно где-то оступился, словно жизнь катится куда-то не туда… Ну да что я тебя учу, ты это чувство наверняка знаешь, не впервой. Тогда не позволяй себе обманываться. Выдёргивай, пусть даже маленький обман кажется таким комфортным. Множество маленьких в итоге соберутся в огромную гору, сдвинуть которую станет гораздо сложнее. Поэтому лучше выдернуть занозу сразу, чем потом расколупывать гнойную рану. Это единственное моё тебе наставление. Всё остальное ты делаешь правильно. Оставайся собой. Смотрит Влад на своего капитана и понимает: а ведь свербит. Он, в общем-то, не привык терпеть, когда что-то не нравится. Поэтому знает, что скажет капитану, когда время придёт, и знает, что пока надо предоставить его самому себе. Не в первый и не в последний раз он это наблюдает. А пока стоит, пожалуй, заняться тем, от чего свербит чуть меньше, но так же неприятно, и Влад потягивается, поднимается на ноги, проходя на кухню, и с удивительной лёгкостью огревает по макушке зазевавшегося Тома. — Сколько можно уже ходить кругами! Датчанин шипит и взирает обиженно. Вообще-то, именинников принято поздравлять, а не бить. — Чего тебе неймётся с утра пораньше? — Я понимаю, что каждый идёт в своём темпе, но, может, поторопишься? — Я только сел завтракать… — Да я не о том! — Тогда говори прямо! Том щурится явно сонно, а Влад вздыхает и думает, с чего он сегодня такой добрый. — Что там у вас с Бираном? Том пару раз хлопает ресницами, потом подскакивает на табурете как ужаленный в пятую точку и оборачивается, словно этот самый Биран может стоять у него за спиной. — Они со Славой пошли по магазинам, — ухмыляется довольный Влад, пока Том подавляет желание его придушить. — Тебе-то что? Влад плюхается на стул с другого края стола и притягивает поближе тарелку с печеньем. — И Кир, и Вайги почти прямым текстом сказали: лёгкой жизни у нас больше не будет. Это твой последний шанс. Хочешь помереть одиноким? Выбор твой. Том с явным недоумением наблюдает, как Влад принюхивается и отставляет тарелку обратно. Почему ты вообще мне об этом говоришь? — Я ж тебе не нравлюсь вроде? — Ну, как сказать… Томовы глаза округляются настолько, что Влад не может не прыснуть со смеху. — Я желаю Бирану счастья, а тебе не желаю зла. В принципе то на то и выходит. Влад прислушивается: в квартире удивительно тихо, и он хмурится, догадываясь, кто их сейчас подслушивает, но так как Бирана в их числе нет, Влад лишь качает головой и игнорирует приклеившегося к своему табурету изваяние-Тома. — Если не сделаешь первый шаг, этот баран его вряд ли сделает за тебя. Ты ведь не дурак и не слепой. Наверняка понял, что всё вполне взаимно. — Ну… — А, дурак всё-таки? Том фыркает и взирает недовольно как кот, у которого отобрали законную миску. — Ты ведь знаешь обо мне! — Именно поэтому. Если кому и будет плевать на этот твой маленький недостаток, так это ему, влюблённому по уши. Ты понимаешь вообще, что если не признаешься, он никогда этого не сделает? — Не понимаю, — огрызается, и на самом деле, конечно, хотел бы, чтобы инициатива исходила от другого — небольшое но доказательство наличия взаимных чувств. — Ладно, решайся. Влад пожимает плечами и поднимается на ноги, чуть медлит, прощупывая собственные ощущения и, убедившись, что голова не кружится, оскаливается в улыбке. Походя он ерошит Томовы волосы, в очередной раз за это утро заставляя того впасть в удивлённый ступор. — С днём рождения, кстати. Ступор, от которого тот ещё не скоро очухается.

***

Слава болтает с Фреей о всём подряд, смеётся и тычет пальцем в витрины, дурачась, словно ничего странного с ними не происходит, не происходило, и вообще он не он, а кто такой Вайги только краем уха слышал. Не то чтобы он сильно стеснялся или хотел замолчать внезапно обнаруженную связь, но как начать разговор на данную тему, он не имеет ни малейшего понятия. Хорошо, что Фрея, кажется, в таких вопросах более подкована. Они быстро решают с подарком и останавливаются на обед в небольшой кафешке. Биран тактично присоединяется к Вису, ушедшему покурить, и Слава остаётся ёрзать на стуле под взглядом улыбающихся глаз новообретённой сестры. — Я рада, что кто-то из моей семьи всё же будет рядом. Во всём том… беспорядке, что нам ещё предстоит. — Я тоже. Все слова куда-то пропадают, и Слава нервничает, ругая себя, но Фрея мягко вздыхает с улыбкой и журит его за ухо. — Ты мне нравишься, Слава, и я рада, что так вышло. Мальчишка вскидывает голову, осознавая, что должен был сказать это сам, и резво кивает: — Я тоже! Улыбка Фреи даже слишком мягкая, виноватая отчего-то, а может быть, просто неуверенная. — Тогда… Проблем нет? — Нет! — Слава мотает головой так активно, что волосы бьют по глазам. Фрея похихикивает, и улыбка её становится расслабленной. — Хорошо, — она поглядывает на прячущего глаза Славу. — Но почему ты постоянно смущаешься? Мальчишка морщит нос, фыркая в сторону. — Ты себя в зеркало видела? Фрея испускает смешок: — У тебя слабость к красивым людям? — Ну… К красивым девушкам, наверное. На Влада же я не реагирую. — Зато на Кира очень даже. — Ну… Он же… — Не такой красивый как Влад? Смотри, я ему расскажу! — Ну не-е-ет! Я не про это!!! Фрея смеётся так заразительно, а Слава продолжает пыхтеть и краснеть, подбирая слова. — Кир другой. Он особенный. Его даже сравнивать нельзя. Ни с кем и никогда. А Фрея улыбается. — Я понимаю. Извини, не могу не подколоть. А в мыслях у ней всё ещё непонимание, как это светлое создание умудрилось оказаться здесь и сейчас. Как этот невинный пацанёнок, краснеющий под взглядом красивой девушки, ввязался в подпольное противостояние пиратов, мафии и целых государств. — Ты… знаешь, в какой мы сейчас ситуации? Голубые глаза и правда похожи на глаза их общего отца. Особенно когда вот так замирают на мгновение, словно читая твои мысли. — Мне Кир рассказал, — кивок. — А мне Вайги. Секундное молчание. «Хочешь сбежать?» висит невысказанное, но оба знают, что ответ отрицательный, у каждого по своим причинам. Хотелось бы ей защитить его, но силёнок не хватит. Да и нужна ли ему эта защита? Точно так же, как и ей самой. Когда парни возвращаются с перекура, Вис окидывает их нечитаемым взглядом, но к этому-то Слава давно привык. Видимо, их столик в самом дальнем углу располагает к задушевным разговорам, вот и Вис, заполучив в руки свой кофе, отпивает глоток и останавливает на Славе задумчивый взгляд. — Кир обсуждал с тобой, что нам теперь делать? Слышал конец их разговора с Фреей. Слава кивает, грея руки о кружку какао. — Хочешь узнать, о чём он говорил? — добродушно готов поделиться, но Вис качает головой. — Не особо. «Тогда зачем спрашивать?» — приподнимает бровь Слава, а Фрея с любопытством переводит взгляд с одного на другого, останавливаясь на Биране, скучающе разглядывающим зал. Механик моргает, глядит в ответ и улыбается чуть виновато, мол, бывает. Потому что Вис никогда не задаёт вопросы просто так. — Просто могу представить, — щурится рулевой. — Будет бросаться в самое пекло? — Ну… — Ещё сомневается? Слава даже не знает, можно ли выразить одним «да» или «нет» то, над чем их капитан раздумывал месяцами. — Он всю жизнь об этом думает, — фыркает Вис, и Слава удивлённо поднимает глаза. Не месяцами, нет. Гораздо дольше. — Мне просто интересно наблюдать, как человек, которого я очень хорошо знаю, всю жизнь мается одним вопросом, но только сейчас его наконец-то приставили к стенке и заставили выбирать. Вис смотрит на кусочек торта с розочками из сиреневого крема. Не одному Владу в последнее время всё чаще вспоминаются слова Эдны. «Ну вот чего ты живёшь как сорная трава, а?» Шаманка тогда вздохнула, обвела усталым взором немаленький стан парня, которого знала с малых лет. — Куда понесёт, туда идёшь. Нашёл, колючка, за кого зацепиться, вот и жизнь казалась лёгкой. Пацан этот с судьбой определённой и дорожкой проторенной. Словно огромный кит, до которого не доносятся страдания рыбок поменьше. Лишь тех, кто с ним постоянно, на кого обращён любопытный взор, с кем делит он одно течение. Пошла рябь по воде да не маленькая, когда попал в передрягу с русской мафией. Но сердце закрылось обратно, испугавшись боли. — Не задумывался, не хотел. Да ведь страх уже давно прошёл. Чего ты хочешь сейчас? Вы все тут не дураки, так а ты-то чего сам перед собой притворяешься? Столько лет уже, лоб здоровенный… Пора принимать решения и брать за них ответственность. Так взрослые люди живут. Долго ты от своего прошлого отходил. Ну ведь отошёл же уже. И в своих силах уверен. Хватит отдыхать и полагаться на других. Ты умеешь заботиться. Не бойся ошибок. Они все — часть нас. Вис морщится. Эти слова висят над головой словно молоточек, постукивающий периодически, напоминающий, что права Эдна, что надо себя самому пинать, если хочешь чего-то добиться. А когда это «что-то» касается близких людей, промедление может сыграть злую шутку. — Кир может всё, что угодно, но он этого не хочет. Фрея прислушивается к его низкому голосу, Слава подавляет желание взять за руку. — У него нет родины, которую он хотел бы сделать лучше. Людей, которых он хотел бы защищать. — А вы? Вис умехается и поднимает глаза. — А мы и сами себя неплохо защищаем. Поэтому, я думаю, он всё ещё в поиске того, чего хочет на самом деле. — А я думал, у взрослых всё проще… Слава жмурится, когда Фрея с улыбкой треплет его по волосам. Вис подпирает подбородок ладонью и отковыривает вилочкой от торта. — Скажу честно: не хочу брать на себя ответственность за чужую жизнь. Мне пока со своей бы разобраться. Любопытно, конечно, куда всё это в итоге вывернет, но быть тем, кто наставляет нашего кэпа на пусть истинный, я не хочу. — Да и не получалось у тебя, — хихикает Биран, и Вис согласно кивает. Не зря же бурчал каждый раз, когда Кир вытворял какое-нибудь очередное безумство с широкой улыбкой от уха до уха. Не зря предостерегал и был голосом разума в этой разношёрстной команде. Вот только никогда не получалось заставить выбрать «безопасное» взамен «интересного», ну да, может, он, честно говоря, не так уж сильно пытался. А когда «безопасное и теоретически верное» борется с тем, что сердце считает «правильным», Вис проигрывает уже не Кириллу, а самому себе. — Короче, я этим заниматься не собираюсь, но ты с ним уже повязался. Слава вздрагивает даже больше не от внезапного взгляда глаза в глаза и не от сказанных слов, а от смешинки в глубине. — Так что принимай эстафету. Он не знает, смутиться и разозлиться или всё же попытаться сохранить серьёзное лицо. Но Вис склоняет ко второму — смешинка сменяется ностальгией. — Помоги ему. Но обязательно выживи. Выжить? — Ты тоже, — Славе бы очень не хотелось думать о смысле этой просьбы. — Ты всегда ему помогаешь. Всем нам. Куда мы без тебя? Он ловит какой-то слишком удивлённый взгляд в ответ. Но — пара мгновений — и смешинка возвращается в синие глаза. — Действительно. Попались бы уже раз сто. — Или все двести, — поддакивает Слава, и отталкивает руку, заставившую резко опустить голову под её тяжестью. Но это так, притворство. На самом деле он тихо похихикивает себе под нос, давая ерошить свои волосы, и рад ощущению того, что Вис, кажется, сейчас в гармонии с самим собой больше, чем когда-либо.

***

Том мнёт в руках тряпичного кота. Ёлочная игрушка и коралл. Шарф, блокнот, конфеты, оберег. Он уже часть целого, уже врос, обложенный подарками — красными ниточками. В голове — словно вата после нескольких бокалов крепкого. Жизнь с пиратами одновременно отрезвляет, отрывая от нависшего тёмными тучами прошого, и в то же время пьянит похлеще самого люто намешанного коктейля, подталкивая на подвиги, о которых он прежде и помыслить не смел. Хакнуть правительственную базу? Запросто! Нырнуть с головой в водоворот опасности, что стремится сцапать за лодыжку? Почему бы и нет. Это вообще возможно — любить? А вот на этот простой, казалось бы, вопрос, он боится найти ответ. Если бы кто-то спас его как Сою, возможно, он бы тоже… Но что толку думать об этом сейчас. — Я хочу гуляяяять!.. — знакомое нытьё из коридора. — Тогда надо было вставать раньше и идти с остальными. — Ну Ки-и-ир… Ну ма-а-ам… — Ты знаешь, что ты меня этим только раздражаешь? — Да? Я думал, тебе приятно. — Говнюк. Том выглядывает из комнаты ровно в тот момент, когда хихикающий Шейн уворачивается от тумака, который замирает в сантиметре от датчанина. — Том! — восклицает канадец, игнорируя капитана. — Пошли на улицу! — Ты в Осло сто раз уже был, — вымученно тянет Кир, виновато убирая от Тома кулак. — Куда тебя опять тянет? — А чего тут сидеть? Праздновать всё равно в обед будем, а пока ничего не готово. — Ну так помоги Сою! — Ты знаешь, как я готовлю. — Почему я тебя вообще в команде держу?.. — Ну я ж милашка! — А-а-а… Том посмеивается, и уже даже не задумывается о причинах, совершенно не стараясь скрыть улыбку. Шейн светится и подмигивает капитану, понимающему всё и без того. — Ладно. Созвонитесь с ребятами и идите к ним навстречу. Никуда не сворачивая! — Ску-у-учно-о-о. — Шейн! — Я за ним пригляжу, — с улыбкой вздыхает Том и хлопает парня по плечу. «Хватит откладывать!» — ворчит совесть голосом Влада. Возможно, если он увидит его сегодня пораньше… Хватит жить в постоянном нервозе и ненавидеть себя за очередную упущенную возможность.

***

Том не осознаёт поначалу, что на сердце внезапно становится легко-легко, что один только взгляд на смеющееся лицо любимого человека развеевает все сомнения, и даже их общее будущее, что заставляло адреналин то и дело выплёскиваться в кровь, не так уж и страшит. А ещё пульс учащается, разгоняя кислород по венам, когда проявляется румянец на его щеках при взгляде в ответ. Господи, неужели всё это время это было так очевидно? — Что купили? — подпрыгивает к друзьям Шейн, хитро заглядывая в пакет в руках Славы, но смеётся, когда Вис мягко упирает ладонь ему в лоб, отодвигая подальше. — Вы чё вылезли вообще? Сказано же было не делиться. — Я не могу всё время сидеть взаперти! Если у меня случится депрессия, вам же хуже будет. — Ты и депрессия? Такое бывает? Вис довольно усмехается, даже не шелохнувшись от приземлившегося ему в живот кулака пыхтящего негодованием Шейна. — Ты когда качаться успеваешь, я понять не могу! — Хватит меня щупать. Том улыбается. Чувствует, как вверх тянутся уголки губ, как щурятся глаза, и внутри так тепло-тепло, и хочется, чтобы этот момент длился вечно. Вот просто так. Без всяких решений, без вопросов, без неизвестности, подпихивающей тебя сзади острым копьём. Просто наслаждаться бытиём с теми, кто озаряет этот мир теплом и светом. Не обращать внимания на комочек змей, ворочающихся внутри, нашёптывающих: кого-то из них может не стать уже завтра. И мир продолжит вертеться, а ты жить с дырой в сердце на том месте, где когда-то было тепло этого человека. — Мы просто пошли вас встретить, потому что Шейну не сиделось, — улыбается Том. — Так что пошли обратно. — Уже-е-е?! — ноет Шейн, при этом послушно разворачиваясь. Фрея кидает взгляд на переглянушихся Виса и Славу. А потом на неотрывно глядящего им вслед Бирана. Такой спокойной улыбки у Тома они ни разу не видели.

***

В нос ударяет приятный аромат жареного мяса, стоит только шагнуть за порог. Тепло окутывает, словно напоминая: ты вернулся домой. В гостиной звенят расставляемые тарелки, а на кухне что-то уютно шкворчит на сковороде. — Сбежали всем табором, лентяи, — ворчит Кирилл, выглядывая в коридор. — Оставили капитана, ребёнка и больного убираться и готовить. — Не вижу здесь ребёнка, а больные у нас все, — спокойно проходит мимо Вис, закатывая рукава. — Сою, чем помочь? Кирилл изображает на своей рожице что-то вроде «бе-бе-бе». — А самый здоровый из нас почему не помогает? — улыбается Биран. — Так Шейн с вами сбежал. — Я про Гарри. — Самый здоровый, ага, — доносится из гостиной тщательно скрываемое хихиканье. — Я тут самый старый, между прочим, поясничка бо-бо. — Ага, ври больше. На часах двенадцать, но для обеда никогда не рано и никогда не поздно. — Рассаживайтесь! — командует Кирилл, затаскивая в комнату противень с горяченьким мясным рулетом. Сою тихой тенью подкидывает ложки в салатницы. — Ну что, именинник! — хлопает по плечу развеселившийся Влад — кажется, ему сегодня лучше. — До дна! Все глаза в комнате устремляются на него, и Тому кажется, что сердце замирает на мгновение, а потом начинает биться вновь, сильнее, ярче, словно принадлежа другому человеку. — Том. Кирилл смотрит на него прямо. Он всегда смотрит на всех прямо и открыто, этот удивительный человек. Не притворяется, не возвышается, не лебезит. Он просто смотрит, признавая и твои сильные стороны, и твои недостатки. Он принимает всех такими, какие они есть, и когда-нибудь Том надеется сказать ему об этом с благодарностью. — Это твой первый день рождения в нашей команде, и я надеюсь, что далеко не последний. Говорят, существуют судьбоносные встречи. Это не обязательно будут встречи приятные или создающие долгие отношения, эти встречи меняют твою жизнь. Просто, думая о том, как же всё получилось, понимаешь, что всему была виною случайность. А за каждой случайностью стоит воля судьбы. И я рад, что она вдруг решила свести нас. Пожалуйста, проживи жизнь так, чтобы не жалеть. Проведи ещё не один день рождения в кругу людей, с которыми тебе хочется быть. Будь счастлив. С днём рождения. И снова: множество глаз сосредоточены на нём, а сердце бьётся вовсе не от отчаяния или страха. Так странно. Они все смотрят на меня. Они видят «меня». «Я здесь». — Спасибо. Кто-то желает ему вовсе не быть сильным или ловким, богатым или хитрым, всегда выполнять миссии успешно и не расстраивать работодателя… Они не желают ему того, что будет выгодно им. Они просто желают ему счастья. — А мне ты таких речей не говорил… Том безумно благодарен Шейну за это бурчание, такое громкое в этой тихой комнате. Мгновение, на которое все переводят взгляд на него, даёт Тому возможность провести ладонью по лицу, а всем остальным — положить себе еды, уже давно призывно манящей со своих блюд. — Говорил в твой первый день рождения в команде, — безапелляционно заявляет Кир. — А потом?! — А потом я никому их не говорю. Зачем повторяться? Том не может не улыбаться. Значит, судьба всё-таки его не ненавидит. — Так, а теперь подарок! Торжественно вручает прямоугольную коробку ему Шейн, и Том даже не знает, куда смотреть: на его улыбку, или всё же на подарок — тонкий и лёгкий ноутбук. — Такие вещи всегда пригодятся, а, учитывая, в какой сфере ты у нас начал работать, без компьютера тебе никуда. — С днём рождения! — мусолит его макушку Шейн, душа в объятиях, и Том улыбается так, что сводит щёки. — Неужели он круче, чем у Влада?.. — поглядывает на ноут Слава, тут же получая затрещину. — Ну щас! — фыркает хакер. — Он просто тонкий! Туда поди и половины не поместилось, что в моём есть! — Но признай, что твой уже старый? — Я сам его чиню и заменяю детали! Так что чисто технически он новый! — Вы будто членами меряетесь, — хмыкает Вис. — Разговорчики в строю! Теперь по башке получают все болтающие без разбора — от капитана. Кир испускает вздох, запихивая в себя ложку картофельного пюре, и удивлённо поднимает глаза — в комнате становится слишком тихо. Все взоры устремлены на него — жуют да помалкивают, но ему прекрасно известно, чего они ждут. — Прости, Том, — улыбается он виновато. — Приходится на твоём дне рождения планёрку устраивать… Тот лишь отмахивается, делая глоток из бокала. Взгляд каждого на капитане, пусть понимают прекрасно, как это, должно быть, нервирует, заставляя сомневаться в собственном выборе и словах, что так нужно произнести. Но смотреть на него сейчас они просто обязаны: показать, что слушают и уважают, не важно, какое решение это окажется. — Я как следует обдумал наше положение, — Кирилл сцепляет руки в замок, кладя их перед собой на столе. — И… так скажем, рабочих вариантов у нас два. Он обводит взглядом ребят, и отчего-то становится легче. — Первый — сбежать и залечь на дно. Лет на пять. Первые два года нас точно будут искать, на третий им уже надоест, и делаться это будет спустя рукава, а ещё два года понадобятся, чтобы о нас подзабыли. Самая главная задача в это время — не попадаться ни на одну камеру, либо постоянно носить маскировку, и по возможности не заводить знакомств. Денег нам на это должно хватить, но, думается мне, все мы будем морально страдать. Потому что, — намекающий взгляд на Влада. — Никакого интернета. — Да ну!.. — обрывистое восклицание со стороны хакера, но как следует повозмущаться ему не дают. — Никаких вылазок, — теперь взгляд на Гарри. — И помощи ближним. Взгляд на Бирана, потом Шейна и, наконец, смущённое почёсывание затылка. Молчание, вновь воцарившееся в комнате, в полной мере даёт понять, что парни осознают его правоту. — Мне кажется, этого выбора от нас и будут ждать. Слава вздрагивает. Этот взгляд до боли знакомый — въелся в подкорку. Как говорят, первый всегда запоминается. Такой взгляд у человека Слава впервые увидел у Кира в Уэленском лесу. Полный силы, он заставляет врагов дрожать от страха, а союзников от восхищения. — И мы можем сыграть на этом. Вот тут и появляется второй вариант действий. Это не просто «помощь Вайги» и не просто «спасение собственной шкуры». Это будет миссия самим себе, нападение на врага. — Пока они думают, что мы сбежали, мы незаметно подберёмся к их самому сердцу. Нам это по силам, особенно если будут помогать ребята Вайги. Я не говорю, что это раз плюнуть и что никаких рисков этот выбор за собой не несёт, опасность вы и сами прекрасно осознаёте. Но для меня это возможность спасти ещё с десяток невинных людей, которых они собираются прирезать сейчас, и тысячи тех, кто ещё окажется у них на прицеле. Слава не особо-то вникает в его слова, он завороженно наблюдает, как взгляд его альфы постепенно смягчается, уступая место обычному домашнему Киру. Да и всё равно он отправится следом, что бы они ни решили в итоге. — А теперь, ребята, ваше мнение. Что будем делать? Капитан вновь обводит взглядом команду. Кто-то кажется задумчивым, кто-то отстранённым. Влад, подпирающий щёку рукой, играет вином в бокале, а затем фыркает. — Если ты, Кир, всегда за справедливость и спасение жизней, я скорее за то, что будет удобнее мне. Я сам выбираю мир, в котором буду жить. Оставлять таких людей у руля просто безумство. Как ты сказал, раз уж возможность есть… Почему бы и не попробовать. В конце концов, пять лет без интернета я всё равно не вытяну. Славе нравится, как он улыбается: лихо и безбашенно, с удивительно искренней хитринкой в уголках губ и глубоким пониманием в глазах. Влад поднимает бокал, поддерживая выбор капитана. Вис пожимает плечами: — Ты ведь уже решил. Куда ты, туда и я. Не знаю уж, как остальные. Смешок доносится со стороны Гарри: — Не тяни кота за яйца, кэп. Ты же нас знаешь. Сою кивает, подбадривая и не отводя глаз. Слава улыбается. — Просто отдай приказ, — так харизматично подмигивать умеет только Шейн. — Ты же знаешь, нам легко приказывать — мы даже слушаемся. Взгляд капитана перемещается дальше: кивок Бирана, кивок Тома, улыбка Фреи. Кажется, он от них всё-таки не отделается. — Пока есть возможность, я снова предлагаю тебе отказаться, Фрея. Да и ты можешь, Том. — То есть после этой проникновенной речи ты собираешься отослать меня восвояси? Улыбка Тома другая, и Киру даже не нужно слышать ответ, облачённый в слова, чтобы понять. Это улыбка уверенного человека — уверенного в себе и в своих близких. Наконец-то нашедшего «близких». Он готов показывать им все свои стороны, он готов идти до конца. Почему люди меняются? Что изменило конкретно его? Кир улыбается, окрылённый радостью от обретения ещё одного близкого друга, у него нет времени задумываться. Фрея незлобно вздыхает. — Я иду с вами и точка. Могу повторить хоть сто раз, но, честно, начинает раздражать. Правда, если хочешь от меня избавиться, так и скажи. — Фрея… — оправдаться и покачать головой Киру не дают — девушка усмехается, перебивая: — И ничего я не безвинная, как ты постоянно повторяешь. Я ведь и яды делаю. Сама не убиваю, а руку прикладываю. И если ты хотел услышать сейчас выбор каждого, то это мой. И я хочу посмотреть, куда он меня заведёт. В конце концов, каждый сам несёт ответственность за свою жизнь. — Если так посмотреть, это ведь замечательный повод отомстить, — Гарри скалится, изящно указывая вилкой в небо. — А это у меня практически любимое. — Не то чтобы любимое, но вполне привычное, — доносится бурчание Влада, и на душе у Кирилла наконец-то становится легко. Пред его взором команда, лучше которой он не мог бы желать. И судьбу, о которой таинственно предостерегала Эдна, хочется лишь благодарить, размышляя, а не спас ли он планету в своей прошлой жизни. Он поднимается на ноги и поднимает бокал. — Я собираюсь убивать, рвать связи и переворачивать мир с ног на голову. Вы со мной? Один за другим, стулья отодвигаются и, такие разные, его парни улыбаются, приветствуя опасность лицом к лицу. Если уж чем они и похожи, то этими безбашенными улыбками и совершенно необъяснимыми готовностью рисковать и способностью довериться. Бокалы поднимаются в ответ. — Тогда вперёд. И звон наполняет комнату.

***

— Вот такой вот своеобразный подарочек тебе на юбилей, Том. Датчанин лишь пожимает плечами, краем глаза замечая кинутый на него Бираном обеспокоенный взгляд. Кирилл отходит позвонить Вайги, а Том откидывается на спинку дивана, грея в руках стопку ликёра. Впервые Том настолько отчётливо осознаёт, что взрослеет. Вот только «на год старше» — совсем не описание, и даже «юбилей» или «наконец-то тридцатник» тут вообще не подходят. Сердце никак не может успокоиться, пусть он просто сидит на месте. Его не покидает ощущение, будто он переступает порог, и жизнь делится на «до» и «после». Эдна была права во всём. Он выбирает свой путь, выбирает быть тем собой, кого не будет сковывать прошлое. Того, что будет готов жить так, будто завтра не наступит. А может, выбора особо и нет, раз уж в их ситуации завтра действительно может не наступить? Том хихикает, тихо, в кулак. Думает, что вроде бы ещё не пьян, да и нехорошо напиваться: капитан предупредил, что не хотел бы, чтобы они были подшофе, если придётся встречать внезапно ворвавшихся ребят с пушками наготове. Но Тому, кажется, ничего и не надо: он чувствует такую лёгкость, словно выпил кувшин амброзии, и готов летать. — Машина от Вайги приедет завтра утром, — сообщает Кирилл. — Соберёте вещички, отсюда мы съезжаем уже навсегда. Парни угукают вразнобой, но никто не спешит двигаться с места, да и сам капитан, неловко потоптавшись в проёме, в итоге плюхается обратно на свой стул. А Биран, увернный в том, что выпил сегодня лишь один бокал вина, не может собрать мысли в кучу: его терзает беспокойство, какого он никогда прежде не чувствовал ни за кого из своих ребят. Беспокойство за Тома выворачивает наизнанку, тыча в бок пальцем: ну подойди к нему, ну подойди, ну спроси… И Биран кусает губы, зная причину. И где-то у задней стенки черепушки даже вертится план, но он упорно не позволяет ему сформироваться в слова. Уж он-то случайно затянутый. Неужели ни шагу назад? Но в то же время отчего-то не покидает стойкое ощущение: он сможет его защитить, только если тот будет рядом. Ему самому будет спокойнее, только если он собственными глазами сможет видеть его каждый день. — Ты уверен? Биран легонько стучит костяшками пальцев по косяку, и Том, собирающий на полу свою огромную спортивную сумку, поднимает взгляд. Фрея, делящая с ним комнату и в этот раз, удалилась обсудить с Владом дальнейший план его лечения, да заодно подсчитать необходимые составы. Ответом служит кивок и лёгкое недоумение в глазах, чей взгляд он почти тут же отводит задумчиво, затем поднимается на ноги и хлопает по кровати, зовя присесть рядом. Биран благоразумно прикрывает за собой дверь. — Можешь не верить, но ещё никогда в жизни я не был так рад тому, что я жив. Улыбке Тома Биран не может не верить, и отчего-то становится так приятно и радостно, словно Том выиграл в каком конкрусе первое место. — Я хочу пройти этот путь с вами до конца. Глаза цвета тёмного шоколада смотрят открыто, и Биран прикусывает свою щёку, напоминая, что это не сон. Да вообще, раз Том сумел найти себя, чем Биран хуже? Эдна дала ему совет вовсе не абстрактный. — Если хочешь начать жизнь с чистого листа, не сомневайся. Биран не сказал бы, что сильно привязан к старушке-шаманке, но он точно уважает её слова. — Ты парень умный, знаешь, с чего начать и чем закончить. Прекрати умалять свои заслуги и выбрось уже своё прошлое. Скажу честно: без него живётся куда легче. И никаких «я не достоин»! — она тогда помахала у него перед носом указательным пальцем, скорчив недовольную мину. — Понял меня?! Но Биран не мог не рассмеяться, и Эдна вздохнула. — Я не говорю тебе забыть навсегда. Тогда это будешь уже не ты. Дам такой тебе совет — попробуй как-нибудь: в момент, когда нужно принять решение, вспомни свои ошибки. Вспомни прошлое, которое презираешь. Вспомни того себя. И представь, что стоишь сейчас там, в прошлом. Наблюдаешь со стороны. Этот прошлый ты — другой человек. В тот же миг отгороди его от себя. Представь прозрачную твёрдую стену. Непробиваемую. Через неё ни звуков, ни эмоций не доносится. Ты видишь и знаешь, что там происходило. Но до тебя оно больше не доберётся. Сделаешь? И Биран делает. Думает, а сколько, на-самом-то деле, лет уже прошло. Как же всё давно это было… Каким же дураком он был… Похоже, время всё же меняет людей, и даже в лучшую сторону. Том удивлённо даёт мягко взять себя за руку. — Давай… Пройдём через это вместе. Кто-то мог бы сказать, что некоторые вещи происходят именно тогда, когда должны произойти, и какие-то решения мы принимаем ровно в то время, когда необходимо. Кто-то бы не согласился, сказав, что люди просто обожают оттягивать. Ну да кто теперь разберёт, было ли это действительно «случайно» или же на самом деле «вовремя». Том тянется рукой к его щеке. Мягко проводит ладонью, держит, передавая тепло через тонкую кожу. А Биран может лишь смотреть и пытаться разобраться, что ему нужно сделать первым: прогнать из головы клубы тумана и ваты или же успокоить разогнавшееся сердце. Думать и, тем более, действовать он сейчас просто не способен. А Том улыбается. Придвигается ближе, и то тепло, что Биран чувствует на своих губах — это он. Вата в голове проходит лишь в тот момент, когда Том, краснея, отстраняется и заглядывает в глаза. — Ты мне нравишься. Глубокий вздох Бирана он расценивает как неуверенность и не даёт сказать ни слова. — Я знаю, через что ты прошёл. Я… понимаю. Не до конца, наверное, всё-таки я лично никогда такого не испытывал, но… — Том, — Биран сжимает покрепче его ладонь, улыбаясь. — Ты мне тоже нравишься, так что давай быть вместе. М? Мягкий перелив карезелёного в глазах одновременно успокаивает и вновь заставляет ёрзать на месте. — Перед тем, как принять это решение, — Том опускает глаза. — Выслушай мою историю. Однажды он всё равно должен был бы рассказать её кому-то от начала и до конца, и Биран — человек не только достойный знать, но и умеющий слушать.

***

Полумрак и запах сырости — его первое воспоминание о месте, в котором он провёл два года своей жизни. Два года, тянущихся невыносимо долго. Том не боялся. Ни на суде, ни собирая скромные пожитки, с которыми потом он выйдет обратно на свободу, ни даже заходя в угрюмое серое здание колонии для несовершеннослетних. Всё вокруг было слишком серым и унылым. Если бы печалился кто-то из его друзей или искренне болели за него сердца родителей, он бы мог ещё что-то почувствовать. Но ничего не было. В холодной серой комнате с качающейся под потолком тусклой лампой он переоделся в тюремный комбинезон, серый, как и всё вокруг. Сложил свои вещи в пластмассовый ящик, отдал коменданту на выходе. Он лишь слегка удивлялся тому, что всё это действительно происходит с ним, а не с ребятами из какого-нибудь американского сериала о трудных подростках. Что ж, он сам ступил на этот путь, так что и жаловаться, пожалуй, нет смысла. Его запихнули в камеру, за спиной громыхнул замок. Три парня, разбрасывающих картишки, сидя на нижних койках, покосились на него исподлобья. Возможно, его ровесники, хотя по внешниму виду детей улиц сложно определить их возраст. Может, оно и правильно было, держать альф, бет и омег в одной колонии. В конце концов, не так уж они различались внешне. Сокамерники Тома на омег точно не тянули, да и сам он всегда принимался другими за бету. Это потом Том выяснил, что не по чести считалось в колонии спрашивать у кого-либо второй пол. Некая солидарность сидящих вместе. Но хотя так думало большинство, группки отбросов бывают в любом обществе. Особенно восьмерым парням из соседних камер позарез нужно было найти себе омегу. Никто об этом Тому, конечно, не рассказывал. Всё, что замечал, он тихонько спрашивал у соседей. Те не стремились делиться информацией первыми, но на вопросы благодушно отвечали. Том даже сначала подумал, что ему повезло. Они играли в карты и настолки целыми днями, когда не были заняты на исправительных работах: колотили мебель или шили носки. До тех пор, пока в их камере не объявился Хил. Вид тощего парнишки с большими глазами и длинными ресницами почти в открытую говорил, что он омега. Но нет, этого было мало. Он сразу же оглядел сокамерников и предложил перепихнуться. Его и упекли-то за пособничество в убийстве. Хил, занимавшийся проституцией, согласился закрыть глаза на то, что его клиента прикончат во время совокупления. Том бы не сказал, что у него отменная интуиция, но если кто-то не нравится ему с первого взгляда, то зачастую он бывает прав — человек на самом деле оказывается с гнильцой. Стоило только Хилу войти, поднять взгляд, стоило светлой чёлке взметнутся над упрямым лбом — Том уже знал, что этот парень ему не нравится, не успела даже решётка за ним щёлкнуть замком. Да, Тому повезло, что парни в его камере были спокойные, на рожон не лезли: карманник, проститут да домушники, что с них взять, даже род деятельности обязывает быть тихими. А надо было устроить тёмную, показать новоприбывшему идиоту, что если он хоть раз вякнет про «перепихнуться», костей не соберёт. Но ему лишь показали кулак и презрительно фыркнули, решив не общаться. Как же Том жалел об этом после… Думал поначалу, что тот волен делать со своей жизнью, что пожелает. В конце концов они все тут такие собрались, и никого осуждать он не вправе. Парни из соседней камеры чуть не плясали от счастья, высунув языки: у них наконец-то появился омега. Вот только парней было восемь, а омега один, пусть и готовый повеселиться в любое удобное время. Том даже гадал, а когда тот вообще ест. Спустя неделю оценивающие взгляды заставили покрыться мурашками гадкого предчувствия. Сокамерники всё также не общались близко, не выдавали, даже если сами начали что-то подозревать. Первой жертвой стал самый смазливый из них — клептоман Алекс. Обычного телосложения, не высокий и не низкий, он не смог отбиться. В камеру он вернулся через два дня — из лазарета. Предупредить не успел, на следующий же день, ещё до его возвращения, сцапали проститута Рихарда. Может, решили, что этот так противиться не будет, привыкший. Но Ри, как по-простому звали его сокамерники, сопротивлялся. Граница между проституцией и изнасилованием тонка, и именно обладатели нехитрой профессии знают, как постоять за себя, когда «клиент» отказывается платить. Итогом стал карцер для Рихарда и недельный лазарет для Пита, которому тот сломал ногу. Остальные альфы отделались расцарапанными лицами и долго незаживающими следами когтей на руках, что никак не помешало затаить обиду. Выместить же её позволил простой повод: их любимого Хила отмутузили сокамерники. Ни Ри, ни Алекс спускать с рук раскрытие своего пола не собирались. Том, Ларс и Хенрик присоединились не просто так — прекрасно понимали, что ждёт их в будущем. Смысла устраивать тёмную Хилу уже не было, все карты были раскрыты, и ничего нельзя было вернуть назад. Хотелось выместить праведный гнев и обиду, вот только никто не знал, что они лишь дают повод тем, кто давно его ждал. Тогда Том почувствовал ненависть к себе за то, что делал, ненависть к тем, кто делал это с ним, и ненависть к системе, что позволяет таким как они спокойно разгуливать. А ещё — жалость. К себе и всем этим идиотам, не получившим внимания, любви и хотя бы общего воспитания, чтобы понимать, почему жить нужно так, а не иначе. Он думал об этом, когда уже не осталось сил пошевелить конечностью, и кровь из разбитой брови стекала в глаз, размывая окружающую полутьму. Он слышал, как продолжают добивать Ри и как скулит от боли Ларс. Повезло ли ему всё ещё чувствовать боль и иметь возможность издавать звуки? Том не знал, просто предчувствовал, что их ожидает, этим липким страхом, разъедающим сердце, текущим куда-то в превратившийся в кашу желудок. Восемь альф против пятерых омег. Исход очевиден. Конечно, их всех наказали. Устроили драку, понимаете ли. В колонии не важно, кто прав, кто виноват, нарушение дисциплины — это всё, что волнует надсмотрщиков. Хотя в лазарете лежали только омеги. Никто не разбирался в причинах, никто не попытался отделить их друг от друга после инцидента, просто выпустили обратно в логово тигров, стоило ранам немного зажить. В тот же день они снова отловили Алекса, снова побили, но не так сильно: главное, чтобы был в сознании, но расхотел сопротивляться. Потом тот рассказывал, что Хил был с альфами в тот момент. «Под альфами», если точнее. Не обращал на него ни малейшего внимания, прогибаясь и расплываясь в улыбке. Ничего не понял и не изменился даже после открытой ненависти сокамерников. А те были слишком разными, слишком одиночками, чтобы решить дать отпор вновь. И жизнь в очередной раз превратилась в ад. Том чувствует, как его берут за руки: так нежно, мягко и ласково, желая поддержать. Он улыбается и продолжает рассказ. Поначалу Том сопротивлялся, вырывался, ему выкручивали руки, били по лицу и в живот, чтобы подгибались ноги, чтобы падал на колени как беспомощный раб, чтобы можно было придавить ногой сверху и стянуть штаны. Том лягался, ему наступали на ноги, на кисти рук, на ладони. Больно, до огромных красных синяков и звёзд в глазах, до отпечатков пальцев на шее и сорванного голоса. Алекс, первая жертва, сдался тоже первым. Зачем страдать? Дал пару раз на неделе — и живи спокойно. Вот только презервативов в колонии почти не водилось. Пара охранников, барыжащих товарами из-за бугра, ломила цены, а откуда деньги и связи у малолеток, от которых давно отказались родители? У Алекса ещё получалось. Откупить от колонии его не смогли, но частенько снабжали подачками. Он даже неплохо устроился. Остальные такого позволить себе не могли, ходили по стеночке, как тени, гадая, кого заберут сегодня, иногда вместо себя подталкивая соседа. Смысла ненавидеть не было. Это просто выживание. Так прошёл месяц, и каждый раз Том содрагался при рвотном позыве. Гадал, настолько ему противно или всё-таки залетел… Он был один. Абсолютно один. Об их ситуации знали все, знали и охрана, и охраняемые, всем было плевать. Из говна каждый выбирается сам, помогают только за выгоду. Дикие правила джунглей, от которых человеческая раса ушла вовсе не так далеко, как пытается показать. Том всегда думал, что он тупой троечник. Жизнь показала, что в ситуациях с угрозой для жизни соображать он всё-таки может быстро, да ещё и в верном направлении. Например, подслушивать разговоры других и вылавливать из них информацию, что может пригодиться. Например, участие в исследованиях. Даже за деньги. Он думал, что хотя бы сможет купить у барыжников противозачаточные. Получилось даже лучше, чем он предполагал. Парень из сто двенадцатой камеры оказался любителем поболтать. На вопросы Тома о том, может ли он тоже поучаствовать в исследованиях, заулыбался и махнул рукой, мол, дело-то плёвое. Повёл к смотрителю, отвечающему за исправительные работы, представил и поручился, хотя какое поручительство может быть у преступников перед охраной. Тому всё время казалось, что в этом какой-то подвох, и он никак не мог поверить, что его действительно перевели с шитья носков на простой приём таблеток и валяние на больничной постели под присмотром приборчиков два часа в сутки. Да ещё и приплачивали. Да ещё и лекарство, которое они тестировали, оказалось новомодным противозачаточным. Кажется, исследователи давно были в курсе ситуации в Томовой камере. Возможно, им даже нужен был один из них, но вот почему они с самого начала не обратились к Хилу, для Тома до сих пор загадка. Не хотелось думать, что и ситуация с Хилом была спланирована ради исследований… Тому тогда много ерунды в голову лезло, и он и сейчас не может понять, случайностью было всё случившееся в то время, или чьим-то планом. Его ведь даже предупредили, что могут быть побочные эффекты… С тех пор Том стабильно ходил с проколотыми венами, за что получил звание «нарика» среди «коллег». Ну а что поделаешь, если кровь нужно проверять ежедневно. Даже альфы его как будто жалели, ну или брезговали, одно другому не мешало, и к себе вызывали где-то раз-два в неделю, не больше. Где-то глубоко в своих мыслях Том ужасался, как легко привык. И к уколу иглы, и к пиканью приборов, и к нейтральному, какому-то меловому вкусу таблеток, и даже к члену в своей заднице. Он не ненавидел этих альф всей душой, нет, просто в какой-то момент стало плевать. Настолько плевать… Теперь не залетит, а это единственное, чего он тогда боялся. Боль можно пережить. Пусть зов «Томми…» навсегда въелся в подкорку. Почему-то в такие моменты в голову приходил тот единственный раз, когда они с родителями ездили на дайвинг. И как только его нагибали, хватая за руки, он представлял, как ныряет, с головой погружаясь с лазурные воды, где вокруг тишина на многие мили, гуляющие в толщах лучики солнца, пузырьки да невинные рыбки. И больше ничего… Так прошло ещё полгода. За месяц до своего освобождения Том выяснил, что побочка у лекарства, которое он так легко давал тестировать на себе, на самом деле ужасная. Лекарство убирало у человека все признаки омеги. Подавляло феромоны, запах, либидо. Том почему-то не удивлялся тому, что практически никогда не возбуждается, когда его зовут к себе альфы. Думал, что они настолько ему опротивели. А оказалось — всё от лекарства. Мощное противозачаточное, подавляющее все гормоны, буквально убивало их без возможности восстановиться. А при долгом приёме лишало омегу возможности когда-либо родить. На тот момент Тому было всё равно. Он и представить не мог, что заведёт собственную семью. С кем? Всё равно таких людей в мире не существует. А если и существует, как найти? Одного на миллион. Том выживал. До того момента, как остался месяц, он не считал дни, всё вокруг превратилось в один длинный глупый кошмар. Но когда осталось три недели, что-то в голове словно щёлкнуло. Он не мог дождаться. Мерил шагами камеру, не мог улежать на кушетке лаборатории. Казалось, даже воздух снаружи совсем не такой, как в тюремном дворе. Ему хотелось по-настоящему спрыгнуть в море, уйти с головой, не как в мечтах, не убегая от реальности, а на самом деле. Вспомнить, каково оно, и что он упускал в своих воспоминаниях. Плевал он на побочные эффекты с высокой колокольни. Лишь бы уже сбежать из этого ада, в котором время застыло. Он хотел читать книги, всерьёз заняться дайвингом, найти работу. Он впервые в жизни хотел чего-то так сильно, он впервые видел своё будущее и знал, как туда добраться. Он помнит, как билось сердце и как он старался не дать своим рукам задрожать, когда принимал обратно сданные два года назад на хранение вещи. Как подписал документы и сделал первый шаг на улицу за тяжёлую железную дверь. Это был солнечный апрельский день, голубое небо хвасталось пышными белыми облаками, и даже ждущий в машине отец не сильно омрачал впечатление от удивительного ощущения свободы и власти над своей жизнью. Так же, как сейчас, выбирая идти бок о бок с пиратами, тогда Том чётко ощущал, что делает шаг в абсолютно новую жизнь. Дома встретили полные подозрения глаза матери и удивлённые — сестрёнки. Словно всё семейство затаилось, выжидая, не зная, что мальчишка, зовущийся их сыном, может выкинуть. А Том… лишь чувствовал пустоту. Он хотел поддержки собственных родителей, он хотел их понимания и заботы. Но как было всё тщетно прежде, так ничего не изменилось и теперь. Они бросили его на два года и не имели понятия, через что он прошёл. Как же чётко теперь Том ощущал, что перед ним стоят чужие люди. И как грустно и печально было на сердце от того, что он совершенно один в этом мире, пусть даже связанный какой-то там бумажкой, на которой написано, кто его мать и отец. Он решил не стесняться. Он питался тем, чем они готовы были делиться, спал на выделенном ему диване те пару дней, что искал работу, а потом ещё две недели до аванса, на который снял квартиру. Забрав все свои скромные пожитки, Том съехал, и с тех пор со своей семьёй не общался. Работая в небольшом супермаркете, где не спрашивали ни об образовании, ни о прошлом, Том продолжал искать работу в крупном городе. Повезло: требовался разносчик газет в спальный район Копенгагена. Работа, кому-то неудобная своим графиком, да и не особо привлекательная зарплатой, ему подходила практически идеально. А стоило только переехать, как на него вышла группировка Клауса — двух ребят оттуда он знал ещё шпаной, а, посмотрите, выбились во что-то крупное. Они же помогли снять квартирку получше. Дело это было непростое: квартир в крупных городах мало, а арендодатели хотят знать, что у тебя есть средства вовремя вносить оплату, требуя рабочие контракты и даже чеки, по которым тебе приходит зарплата. И Том сам как-то не понял, как осел в столице Дании. На непонятном ему самому энтузиазме он вставал в четыре утра, варил в турке крепкий кофе, вливал в себя, не завтракая, и отправлялся в почтовый офис забирать свою стопку газет. Велосипед — его верный конь, на который он не мог смотреть следующие пару лет из-за стойкого ощущения слипающихся от недосыпа глаз, неизменно приходившего, стоило лишь вспомнить те пару лет, что он горбатился в Копенгагене. Он разъезжал по крупному району, закидывая газеты и письма в почтовые ящики, вздыхал, вытирая пот, когда в сумке, пристёгнутой к раме, не оставалось ни единой бумажки, и топал в ближайшую кофейню завтракать. Никак не мог он заставить свой организм захотеть есть до семи утра, а если запихивал еду насильно, не мог отделаться от тяжести в желудке и слабости в конечностях. Со временем приучил себя засыпать до девяти вечера, чтобы не чувствовать себя разбитым корытом по утрам, а просто немного невыспавшимся человеком. После завтрака он проверял сообщения на телефоне. Зачастую ребята Клауса сообщали, в каком месте лучше пособирать информацию сегодня, да какого рода эта информация должна быть. Том шатался по паркам, кафешкам, тусовкам и прочим людным местам, стараясь быть как можно незаметнее, сидя в самой гуще. Почему-то именно это ему удавалось с необычайной лёгкостью, а хороший слух помогал улавливать именно то, что было нужно. Иногда подрабатывал водителем, иногда доставщиком, иногда просто передавал сообщения от одного мафиози другому. Он начал нырять. На первые заработанные деньги пошёл в школу дайвинга, и его словно засосало в глубины тёмных морей. Балтийское море на удивление щедро делилось янтарём. Клаус на удивление великодушно давал отпуск в то же время, что и почтовое отделение, и на дешёвом лоукостере, выгадав билет за 5 евро, Том летел на юг, побаловать себя тёплым прозрачным морем, совсем не таким, как на родном севере. Энтузиазм от открытия нового мира после вновь обретённой свободы выдыхался постепенно, маленькими глоточками, незаметно. Том продолжал рано вставать, разносить газеты, шататься по барам, подслушивая, таскать мафиозные послания и документы, в свободное время погружаться в моря. Он сам не понял, в какой момент стало чего-то не хватать. Когда неизведанное вдруг стало рутиной? Когда стало хотеться большего или хотя бы просто чего-то другого? Когда он сам понял, что временами накатывающая апатия — это депрессия от невозможности реализовать себя и поделиться достижениями с другими? Том сам себе психолог, ему не нужны советчики, чтобы понять, откуда растут ноги вечного недовольства собой и своей жизнью. Ему и другие-то особо не нужны, чтобы жить и развиваться. Так он думал. Но отчаянно не хватало того, чего так и не получил ребёнком. Том вздыхал и продолжал разносить газеты. Слишком удобно, слишком уж жизнь хорошо сложилась, и ребята Клауса его хорошо приняли. Чего ещё желать? Если семьи ему всё равно не видать… Том помнит и тот миг, как вдруг встал, как вкопанный, на набережной Копенгагена, глядя перед собой. Мимо проходили люди, проводящие очередной выходной, редкий своим чистым солнечным небом. Мимо шли пары и семьи, кучки друзей, собачники со своими питомцами. А сердце скрутило, оно словно хотело упасть куда-то в желудок и спрятаться, лишь бы не было больно. Один. С начала и до конца. Том разжал кулаки и посмотрел на тяжёлые массы текущей воды. Нырнуть бы прямо сейчас, чтобы не видеть и не слышать. Зачем хотеть быть как все? Что толку от этого? Разум понимает, а сердце не слушает. Том мог лишь усмехнуться, думая, что в который раз его будит боль, заставляя делать новый выбор. В который раз на него выливают ушат ледяной воды, чтобы показать, что дальше так невозможно. Почему он сам не может понять вовремя? Почему обязательно надо настрадаться вдоволь? А ведь вертелась мысль. Ещё давно, когда переезжал в Копенгаген, был у него ещё один план на чёрный день. Не факт, что рабочий, но лучше чем ничего. Том потянулся в карман чёрной ветровки, выудил сигарету, закурил, облокотившись о перила, за которыми мерно катило свои воды Балтийское море. Дымок улетал в голубое небо, расслабляя нервы. Том помотал головой и следующим из кармана достал телефон. Фальшивомонетчики Грея приняли его на удивление радушно. Вообще почти вся жизнь представлялась Тому каким-то сплошным удивлением, кучей неизвестных переменных и внезапных неожиданных ситуаций. Он бы никогда не подумал, что случайно полученный номер телефона от одного из сидевших с ним ребят станет ниточкой к новой жизни. Аллен, что вышел из колонии на год раньше, был младшим братом лучшего из работников Грея. Поручился, приняли. Кажется, Тому просто везло. Просто почему-то, как только он начинал чувствовать себя пустым местом, недостойным ни любви, ни жизни, случалось что-то, что встряхивало, да так, что времени думать о глупостях не оставалось. Например, переезд в Осло. Для Клауса он остался связным, что докладывал о новостях из столицы Норвегии. Через него же на него вышел его давний друган Пате — глава шайки из Мадрида. Том сам удивился, насколько крупным подпольным центром является Осло, не самый популярный у туристов городок не самой популярной европейской страны. Но он был рад. Клаус, Пате и Грей отламывали ему достаточно работы, да платили неплохо. Повезло с «белой» работой: государственный архив искал смотрителя, но зарплата была не слишком привлекательной, поэтому и конкурса особо не было, зато должность позволяла лазить по скопившимся горам самой разной информации, которую можно было не только продавать как сырой продукт, но и стыковать, приходя к выводам, которые некоторым только снились. Так Том и наткнулся на Вайги. Нет, на него самого он «наткнулся» гораздо раньше, ещё ребята Клауса предупреждали Тома о большом боссе голландской мафии, а фальшивомонетчики познакомили их лично, пусть встреча эта и была единственным разом, когда они сходились лицом к лицу. Ребята Грея, несмотря на свою малую численность и удалённость от центра Европы, имели обширные связи. Они же познакомили Тома с Вуулом из Исландии да с тем самым злополучным Ноа, делающим свои дела, сидя в далёкой Австралии. «Коин» вышли на него сами, отказываться же от заказов Том смысла не видел. Буквально за пару лет он получил список из семи мафиозных работодателей. Деньги не самые крупные, но в скоплении на одного человека хватало с лихвой, оставалось более чем достаточно для хранения на чёрный день и инвестиций, а тем более — на дайвинг, экономить на котором Том не планировал. Всё-таки именно он спасал его в самые депрессивные моменты его жизни, когда выкуривалась сигарета за сигаретой и хотелось бежать из промозглого серого города куда глаза глядят, лишь бы не одиночество, лишь бы не снова удушающее осознание того, что собственную жизнь он своими же руками отправил в серую беспросветную бездну, застряв там навечно. Он бы мог найти партнёра, но смысл? Пробовал пару раз — лишь утвердился в мнении, что людям в отношениях нужна интимная близость, а не разговоры по душам. Сначала им нравилась его внешность — благо природа не обделила — а потом начинались фразы типа «на такое я не готов». На что «такое»? На здоровые отношения взрослых людей, где вы обсуждаете ваши проблемы и находите решение вместе вместо того, чтобы бояться испортить свой имидж в глазах другого и вечно подстраиваться, страдая и вызывая недопонимания, что копятся как снежный ком? В чём смысл трахаться, не видя души за оболочкой? И если ты не готов принять человека с его недостатками, зачем тебе вообще этот человек нужен? Сексуального удовольствия Том не испытывал, а игрушкой для чужого удовлетворения быть не желал даже для заполнения пустоты в сердце. Уж пусть лучше дыра, ноющая периодически как старая боевая рана, чем новые шрамы, оставленные глупыми людьми, что никогда не станут «твоими». А годы шли, и дыра саднила всё больше, трескаясь по краям. Том старался жить. Он хотел показать им всем. Он не хотел сдаваться, но не знал, как. Снова начало приходить ощущение, что он не на своём месте. Что всё хорошо, но не так. И он не знал, в какую сторону кинуться. План на чёрный день был слишком радикальным, а остальные не внушали уверенности. Стоит ли покидать тёплое насиженное место ради какого-то «не так»? Кажется, жизнь всё-таки Тома любит, пусть методы выбирает жестокие. Как будто выталкивает ещё не умеющего летать птенца из гнезда или не умеющего плавать — сталкивает в бушующие воды. Ничего, выплывет. Зато научится. Вот и вытолкнула — прямо в лапы Вайги. Ровно в тот момент, когда Том задумывался, куда податься и как сказать Грею, что завязывает, жизнь сама повернулась на сто восемьдесят градусов и погнала вожжой под зад. А там — пираты… И Том до сих пор не может поверить, что люди эти не плод его больного воображения. В их искренности он уже перестал сомневаться. Только в собственной адекватности. — Попользованный я, как видишь, — он невесело усмехается, кидая неуверенный взгляд на всё ещё держащего его за руку Бирана. — Да ещё и с дефектом. В депрессии, бывает, впадаю. Это, в общем, мои самые главные недостатки. Про мелкие ты, наверное, и так в курсе. Тёплая рука держит его ладонь, не отпуская, укутывает тонким, почти неосязаемым шлейфом надежды. А потом легонько тянет на себя, и Том не знает, как себя повести и куда деть руки, когда подбородок сам собой ложится на чужое плечо. — Как бы я хотел быть с тобой тогда… Биран тёплый. Он прижимает к себе крепко, словно уверяя: он реальный. — Я так хочу тебя защитить… И хочу знать о тебе больше. Том понимает, что собственные пальцы вцепились в чужую рубашку слишком крепко, но стук сердца, сотрясающий грудную клетку, не даёт сформулировать ни одну здравую мысль — слишком много души ушло на то, чтобы искренне рассказать о том, что хотелось бы погрести навсегда. Том чувствует, как его нежно гладят по голове и заставляют посмотреть на себя, прислоняясь лбом ко лбу. Биран улыбается, и Том поджимает губы, осознавая: он на эту улыбку готов всю жизнь смотреть. — Я не хочу тебя отпускать и поводов для этого не вижу. Реальный человек, готовый слушать и слышать. Тот, кому нужен ты весь, а не какие-то части. А Биран наконец-то видит всю картину и думает, что как-то нехорошо улыбаться после такой истории, но он не может перестать. Всё, о чём так переживал Том, кажется ему настолько простым, решаемым, легко преодолеваемым рука об руку. Всего-то и нужно, что быть вместе. — Том, будь моим. Парень, притворяющийся сильным. Парень, привыкший притворяться. Сделав первый шаг, он краснеет до кончиков ушей и жутко боится быть отвергнутым. Бирану Том всегда казался каким-то сокровищем на пьедестале, но, сойдя с него и оказавшись обычным человеком, стал лишь милее, ближе, словно никаких преград нет, а, может, и не было. Как же люди любят надумывать… — Попробуем встречаться? Том кивает отрывисто, побыстрее, потому что всё ещё не может выдавить из себя ни слова, и Биран посмеивается. — Ничего, что я бета? Том сглатывает, делает глубокий вдох, приходя в себя, и улыбается. — После моего рассказа ты всё ещё думаешь, что меня беспокоят такие мелочи? И его снова обнимают. Крепко прижимают к себе, поглаживая по спине, и Том со спокойной совестью позволяет себе улечься щекой на чужое плечо. Но вздрагивает, слыша спокойный, какой-то довольный даже шёпот: — Я тебя не достоин… Том отстраняется, смотрит прямо в лицо, и Биран удивлённо хлопает ресницами, ловя в сердце страх от того, что сказал что-то не так. — Я тебя люблю, понимаешь? — карие глаза смотрят с укоризной. — При чём тут «достоин»? Ты ведь так не только себя принижаешь. Но и мои чувства к тебе. В голове щёлкает: Гарри ведь когда-то говорил что-то подобное. Давно уже, в ресторане Исландии. Биран приоткрывает рот в осознании, а Том цепляется крепко за рукава его рубашки, и кажется, что ни за что его не отцепишь. — Ты вообще знаешь, что значит быть недостойным? Ты понимаешь, что я такое? Он поднимает глаза, словно хочет передать все свои мысли через один лишь взгляд. — Омега из колонии для несовершеннолетних, всё ещё способный влюбиться. Биран сглатывает, остро ощущая, как тёплое тело дрожит под его ладонями. Прижимает к себе — ближе, ещё ближе. Надеется окутать и передать. — Я понимаю. Но это — мой недостаток, и ты тоже о нём прекрасно знаешь. Так что придётся поработать, — он посмеивается и заглядывает в глаза. Том фыркает, якобы дуется, но кивает и снова кладёт голову ему на плечо. У них ещё пара часов на сборы — достаточно, чтобы недолго посидеть в обнимку, не думая о неизвестном будущем, лишь в очередной раз удивляясь вывертам своей судьбы.

***

Снег белый-белый, чистый-чистый. Волшебный. Сою поднимает ладони, и в них опускаются пушистые снежинки. Изо рта вырывается облачко пара, и Шейн заботливо кладёт ему ладонь на плечо: «поторопись, не замёрзни». Сегодня канадец на удивление молчалив, только улыбается иногда как-то загадочно. Приходит и сидит рядом. Молча. Глядит куда-то вдаль. На него непохоже, но никто не пытается растормошить. Знают, что, значит, так надо. Они ныряют в пару манивэнов, отправленных Вайги, пока на Осло опускается снег. Шейн улыбается виду Тома и Бирана. Не дурак — сидел под дверью вместе с Владом и Сою, впервые слушая полную историю да из первых уст. Знает и понимает. Подпирает подбородок ладонью, уставившись в проезжающий мимо город. Эдна не говорила ему чего-то конкретного. Свои страхи он преодолел сам, постепенно. Что-то ещё осталось, но Шейн и так прекрасно знает, что со временем проходит даже самое страшное, а куда податься дальше, у него есть план. И даже не один. Думает только, а что всё-таки делать с издательством, и получится ли ещё когда-нибудь свободно взлететь. — Мне нравится, как ты распоряжаешься своей жизнью, — внезапно тогда заявила шаманка. Шейн-то всё время думал, что живёт как-то не так, вечно попадая в передряги, из которых долго и упорно нужно искать выход. — Ты ценишь её и ценишь себя и делаешь то, что пожелаешь, — кивнула она, ободряя. — Даже то, что иногда тебя сковывает, ты преодолеваешь шаг за шагом. Просто берёшь и делаешь. Отнюдь не каждый на это способен. Когда тяжело — не прячься. Я не говорю тебе выплёскивать свои эмоции на других. Просто будь рядом с ними. Можешь даже ничего не рассказывать. Скажи: «Грустно мне что-то. Я тут побуду?». И будь. Ты от людей силой питаешься. Не сбегай и не бойся их обидеть. Уж что-что, а потерпеть тебя молчаливого они точно смогут. Шейн улыбается себе под нос. Да, могут. Сегодня проверял. И понимают они его на удивление точно. Ну разве так бывает? Он опускает взгляд на собственные руки. Что дальше? Какой план Кир придумает с Вайги? Конец-то, кажется, в любом случае предрешён. Как долго?.. Шейн мотает головой и вновь поднимает глаза на пейзаж за окном. Моргает в удивлении, встречая в отражении цепкий взгляд зелёных глаз. Поворачивается к сидящему рядом. Гарри улыбается, чуть склоняя голову набок. Шейн посмеивается и берёт его за руку. Господи, убереги его. Даже если все остальные будут рядом, без этого зеленоглазого чёртика мир уже не будет прежним. Шейн удивлённо даёт Гарри пристроить голову у него на плече — обычно свою привязанность шотландец на людях не выражает. Но Шейн может лишь улыбнуться и ещё раз попросить кого-то там наверху, чтобы у них всё было хорошо. Сою с заднего сиденья спокойно наблюдает за этой картиной. Кидает взгляд на Влада, сидящего как истукан ровно, повернув голову к окну — старается, чтоб не укачало. Сою тоже вспоминает, что говорила ему Эдна. Просто время такое — шаманка знала, что слова её придутся ко времени и что именно сейчас у пиратов будет короткая передышка, чтобы как следует о них задуматься. — Я рада за тебя, — сказала она Сою и улыбнулась. — Скажу честно: не видела, что именно Слава с тобой провернёт, знала лишь, что как-то повлияет по-хорошему. Очень рада. Сою и сам был рад. И Славе, и себе, и тому, как рады за него другие. — С тех пор, как мы впервые встретились, ты вырос и изменился в лучшую сторону, и меняться ты ещё будешь, какие твои годы, — Эдна махнула рукой, но глянула цепко. — Ты — светлая душа. В тебе темноты ни грамма. Это такая редкость в нашем мире. В каждом темнота есть, в разной степени. Ты и сам, наверное, чувствуешь. Твой свет Владову темноту уравновешивает. Коль любишь, с ним и оставайся. Но не давай этому тебя связывать. Пусть и он за тобой побегает. Давно пора. Она усмехнулась, а Сою захотелось смущённо опустить взгляд. — Темнота есть и в Шейне, и в Биране, и даже в Славе — совсем чуток. Главное уметь её обуздать. И когда темнота готова была с головой поглотить Кирилла, Гарри и Влада, когда даже Вис с Бираном уже не справлялись, судьбой им было встретить тебя. Забрать к себе. Ты их спасаешь. Раз за разом. Выше нос, малыш. Но ты им ничего не должен. Ты свободен. Кирилл ведь тебе говорил. Чего ты хочешь? Впереди все дороги открыты. Когда время придёт, выбирай. Лишь от тебя зависит, куда ты пойдёшь и с кем. Сою кажется отчего-то, что он ещё не сделал своего выбора. Да, он решил быть с пиратами, решил пойти против всего мира. Но «тот самый выбор» всё ещё маячит где-то впереди, и его, честно говоря, Сою предвкушает. Возможно, давно уже подстёрлось чувство опасности, ведь, когда живёшь с ним постоянно, перестаёшь замечать. Возможно, так его воспитали пираты: нужно жить на полную и слушать своё сердце. А ещё сердца тех, кто позволяет тебе быть рядом и открывает тебе своё. Тогда точно не ошибёшься. С подземной парковки их отправляют прямо на верхний этаж, пикнув золотой карточкой: ни на каком другом этаже этот лифт уже не остановится. — Это разве твой отель? — оглядывается Кирилл, пожимая руку большому боссу. Вайги цокает языком и машет рукой. — Всё-то ты знаешь, — и добавляет уже серьёзно: — В моём было подозрение на теракт. Угроза не реализовалась, но мне явно показали, что стоит поберечься. — Тьфу ты. Гарри плюхается на один из диванов, стоящих друг напротив друга перед письменным столом, утягивая следом Славу и Шейна. Фрея аккуратно присаживается на краешек другого. На рабочем столе Вайги, пусть и недавно им ставшем, игрушка, подаренная Славой и Сою — мягкий чёрный волк. — Мы будем противостоять, — голос Кирилла разрезает тишину. Вайги даже не успевает усесться на своё место. Да и смысла в этом уже не видит. Раз пираты с ним — можно начинать. Он не переспрашивает, уверены ли — времени подумать было вполне достаточно. Он лишь кивает и поднимает руку, разворачиваясь на каблуках — зовёт за собой в следующую дверь. В той комнате нет окон и всё тщательно проверено на наличие прослушки и камер. Там лишь круглый стол, вокруг которого с дюжину стульев. Там они решают, каким образом переедут в Амстердам. Отныне база Вайги в Голландии будет для них самым безопасным местом на свете. Слава сидит ровно и слушает внимательно. В его голове всё ещё не укладывается факт того, что они могут больше не вернуться на Шпицберген. Как же так?.. Там ведь столько картин Сою, инструментов Гарри, столько книг, оставленных прошлым поколением, и приумноженных Киром. Там дом. Но они могут не вернуться при любом выборе. Поэтому Слава внимательно слушает, позволяя сердцу гулко биться в груди, разгоняя мурашки. Он ещё не так хорошо знает английский, что уж говорить про норвежский. Он прочитал не все книги, подобранные Владом. Не выучил химию. Недостаточно тренировался ни с пистолетом, ни с ножом. Ему ещё столько всего нужно сделать… Да хотя бы понять, как жить со знанием причины своего рождения. Славе Кир рассказал ещё вчера, а Вайги расскажет сегодня после планёрки. — Я всё помню, Йон. И так просто ты у меня не отделаешься. Викед Лео не так уж долго пробыл в амнезии, и девушке из Анадыря ввёл не свою сперму. Ту, что принадлежала Йону, он держал в банке — специализированном месте, ведь сперматозоиды в определённых условиях могут прожить удивительно долго. Как он добыл её и какой была первоначальная цель? Теперь не узнать. Когда у него прошла анмезия — тоже. Влад выяснил лишь, что в Швейцарию за своим «депозитом» Вик обратился спустя примерно четыре года проживания в России. Зато мотив предположить получилось легко: были свидетели среди тогдашних его приятелей. — У тебя будет дитя, о котором ты не просил, о котором не знаешь, и которое объявится, когда ты меньше всего ждёшь. Но Вик погиб до того, как получилось это «дитя» использовать. Когда Слава узнаёт, больше всего в нём гнева — как посмел он так обращаться с его матерью. Славе не важно, что ни один из так называемых «отцов» его не желал, больше всего ему обидно за маму. Может, отсюда и Славкины течки, и аллергия. Всё-таки зачат он был не совсем естественным путём. Но никто теперь точно не скажет, да и не сильно ему это надо. Сейчас больше интересует другое: как сложится его жизнь отныне, потому что Кирилл объяснил ему чётко — если решаться идти против, то громко и со вкусом. А потом прикрывать лавочку, завязывать с бизнесом и скрываться. — Для Вайги это будет ударом, — хмыкнул тогда Вис. — А может, он тоже будет не против? — улыбнулся Шейн. Но нет. Даже обговаривая этот вариант развития событий как возможный, во взгляде голландского босса ни толики веры. Он уже решил остаться. — Мы возьмём всю вину на себя, даже не отнекивайся. — Они и так все в курсе, что мы работаем вместе, так что не выйдет. — Ну так уж и все. — Кого из нас убьём? — скалится Гарри. — Для начала место выберите, — вздыхает Фрея. — Решили же уже, что разделимся. — Со взрывающимся вертолётом, — втыкается Шейн. — Хочу обязательно взрывающийся вертолёт! — Ладно, будет, будет тебе вертолёт. — Взрывающийся! — Да!!! Славу потряхивает, но он почему-то не может перестать улыбаться. С этими парнями и в огонь, и в воду. В этой жизни всё-таки везёт не одному лишь Тому — их тут таких как минимум десять. В замкнутом пространстве без окон на удивление яркий свет и изредка перебивающие друг друга уверенные голоса. Ориентировочную дату операции назначают на двадцатое февраля. На подготовку меньше месяца. Кирилл в последний раз перед отправкой пожимает руку Вайги, и в глазах напротив видит зеркально отражающуюся решимость. Отступать некуда. Отсчёт пошёл.