Coucher de soleil

Он не знает, как пришел к такому. Лет в двенадцать, когда гормоны начали бушевать, заделался каким-то недо-готом – вёл себя пофигистически, плевался в учителей, грубил всем подряд, шутил про смерть, говорил, что эта жизнь просто ужасна и что вообще помереть хочет. Друзья тогда его не понимали и шутили над этим, не воспринимали его серьёзно, а ему так хотелось. Это причиняло боль, он злился на своих друзей и одноклассников, стал нервным, легко раздражаемым, иногда мог буквально взорваться, по сути, на ровном месте. Он всем говорил, что в Бога не верит, что это бред чистой воды, придуманный простыми людьми из-за страха перед неизвестным, а в итоге эти же самые люди превратили это в какой-то культ сумасшедших фанатиков. А только тёмно-синее небо покрывалось звёздами, он был готов часами стоять на коленях перед огромным окном и молить Бога, чтобы тот избавил его от душевной боли. Все шло своим чередом – друзья отмахивались от очередной идеи самоубийства, говоря, мол, всё, прекрати, и обсуждали какую-то новую компьютерную игру, одноклассники обсуждали за спиной, а учителя косо поглядывали. Он знает, что всегда мир казался ему не таким, каким он казался окружающим его людям. Он в какой-то момент понял, что “не видит” реальности. Всё вокруг кажется сном. Мог зависнуть, думая о том, что всё вокруг, возможно, не реально, что он сейчас спит. А когда тогда проснётся? Что тогда будет? Он стал часто впадать в такие задумчивые состояния, и чтобы хоть как-то себя отрезвлять, стал причинять себе боль. Сначала он просто щипал себя, а потом, случайно забыв подстричь ногти, стал царапать себя. Все предплечья были в красных полосах, но они быстро проходили. В какой-то момент он стал просить Бога избавить его от эмоций вовсе. Он и сам не до конца понимал зачем, возможно для того, чтобы играть на публику безэмоциональную суку или что-то типа того. Но ему казалось прикольным – ничего не чувствовать. Желание понемногу сбывалось. Его стала всё меньше волновать учёба или какие-нибудь развлечения, однако ему всё ещё было неприятно от того, как друзья реагируют на него. Ему не нравились эти случайные взгляды или то, что с ним всё реже кто-то садился за одну парту. Он всё ещё чувствовал эмоции. Однажды, встав очередной раз на колени, он поднял взгляд в небо и тихо, так, чтобы никто не услышал, прошептал: “Раз ты можешь подарить жизнь, значит, можешь и забрать. Забери, пожалуйста, мою. Она мне ни к чему.”. В тот момент в нём что-то сломалось. Ну, или он так считал. С того дня всё перевернулось. Он стал задерживать взгляд на кухонных ножах, на рельсах, на машинах, на мостах, на крышах зданий. Или у него хорошее воображение или что-то явно не так, раз только глянув на тот же мост, он буквально слышит хруст своего позвоночника, когда спрыгнет вниз. В какой-то момент все вокруг стали “взрослыми”. Рассуждали на тему смысла жизни, иногда затрагивая дальнейшее обучение или планы на жизнь. А что он? Он никогда не задумывался о смысле жизни, а теперь, подумав, понял, что жизнь никакого смысла не имеет. Он стал молить о смерти почти каждую ночь, плача, сжимая руки в замке и вглядываясь помутневшим взглядом в молчаливые звёзды. Бога всё-таки нет. Он молил его на протяжении нескольких лет, а он так и не забрал его жизнь. Кажется, ему было лет четырнадцать-пятнадцать, когда он услышал фразу “Твоя жизнь в твоих руках”. Дядя говорил, правда, про университет, но он понял её по-другому. Если Бог не может забрать его жизнь, значит, нужно отдать её ему. Кажется, в тот же вечер или через день домработница нашла его в его комнате, почти окончательно задохнувшегося удавкой. Она истошно завизжала, да так, что он, даже будучи в таком предсмертном состоянии, слышал этот крик. Дядя, когда он пришёл в себя, вызвал на ковёр. Он спросил его о жизни, о том, что ему нравится, чем увлекается, но ни разу не упомянул о удушье. А на следующий день, его ждал в гостиной какой-то полный мужчина, который задавал ему какие-то странные вопросы, а потом прописал какие-то таблетки. Он, пробравшись тайком в кабинет дяди и отыскав в столе свою карту, узнал, что пьёт он антидепрессанты и что у него, оказывается, выраженная депрессия. Однажды, он стоял в ванной комнате, чистил зубы и смотрел на себя в зеркало. Кажется, он похудел. В какой-то момент ему показалось, что в углу блеснуло что-то красное, словно маленькая лампочка. Он не придал этому особо значения. А спустя, может, неделю, наткнулся, бездумно листая каналы, на передачу о съёмке какого-то фильма. В кадре появилась большая съёмочная камера и он подскочил на диване – диктор сказал, что когда камера включена, то есть записывает видео, загорается эта красная лампочка. Камера. Его снимала камера. Он сломался ещё раз. Он шёл со школы, натягивая улыбку и наигранно смеясь с каких-то глупых шуток, что отпускали его друзья. Он упустил момент, когда они стали говорить о масках, лицемерии и эмоциях. Наверное, тогда он понял, что чувствует лишь, как он окрестил, стандартный набор эмоций – радость, грусть, злость. Никого не любил, никому не завидовал, никого не жалел и так далее. Когда он понял, что не чувствует абсолютно ничего, даже вечно ходящей по пятам грусти, понял, что что-то не так. Ладно, если такое состояние час-два-день, но не пятую неделю же. Ему тогда лет шестнадцать было. Он тогда впервые взял в руки лезвие. Сильнее нажимаешь, кожа с треском расходится, по рукам течёт тёплая алая кровь, багряными каплями брызгая на белоснежную раковину. Адреналин разносился по телу с бешеной скоростью, заставляя запрокидывать голову назад и глупо лыбится, размазывая кровь по кафелю, и прыгать от непонятно откуда накатившей радости. Пальцы мелко подрагивали, глаза бегали, а улыбка не сходила с лица ещё как минимум минут десять-пятнадцать. Очередной раз закрывшись в ванной комнате вечером и, закатав рукава гольфа, занеся лезвие над израненной кожей, в голову неожиданно пришла мысль: “Эй, а эта штука ведь может тебя убить.”. Он не то что долго не рассуждал, он не думал вообще. Улыбнувшись, он надавил посильнее на запястье, где прежде резал аккуратно, всё ещё слепо надеясь на то, что Бог подарит ему внезапную смерть и наконец-таки отберёт у него жизнь. Было больно. Чтобы добраться до вены, нужно было перерезать сухожилия. Кровь текла с такой силой, что всю раковину залило уже через несколько минут, в глазах мутнело из-за адреналина, выделяемого в теле в несколько раз больше, чем обычно, и ещё было дико больно резать. Он не помнит, добрался ли до вены, но когда очнулся, находился в своей комнате, прикованным к кровати всякими приборами, а, повернув голову, заметил висящий на штативе пакет с донорской кровью. Мило. Ему было семнадцать, когда он понял, что та самая группа людей, что следит за ним по камерам, понемногу начинает расти – они подключили ещё и людей. На улице каждый случайно брошенный на него взгляд он воспринимал как слежку, а следовательно все, кто следил – шпионы. Где-то там, далеко-далеко, он понимал, что это всё бред, но чёрт возьми, эта девочка-фрик с ярко покрашенными волосами и с зонтом в ясную погоду точно какой-то знак. Что они задумали? Они собираются напасть? Но как? Здесь полно людей! Где-то на крыше снайпер? Но совершать убийство в центре города – безрассудно! В этом же году он нашёл неплохой способ скрывать свои шрамы, что остались после его попыток проявить хоть какие-то чувства или же просто уйти из жизни. Бинты. Эти белоснежные ленты стерильны, так что попадание инфекции исключено (а он этого не хотел – он ненавидел болеть), они идеально обтягивают каждый сантиметр тела. В общем – идеально. Лет в восемнадцать он начал терять вес. Он вымахал до ста восьмидесяти, и был достаточно худым – всего-то 67 кг, но когда во время ежегодного планового осмотра медсестра поставила его на весы и сказала, что он потерял шесть килограмм, дядя насторожился. Он отмахнулся тем, что у него стресс из-за экзаменов, но дядя всё равно старался накормить его – просил няню, которую он нанял, чтобы та присматривала за тем, чтобы он не натворил чего, приносить ему в комнату какой-нибудь перекус, количество калорий увеличить в обычной еде и много чего другого, пока не произошло кое-что. Это была зима, канун Рождества, они с дядей ужинали, ну, ужином это сложно назвать – дядя один ел, а он лишь смотрел в окно. Мужчина внимательно вглядывался в племянника, потом спросил: “Нет аппетита, Осаму?”. На что парень отрицательно махнул головой. Дядя попросил его съесть хотя бы чуточку, но подросток упорно продолжал вертеть носом и говорить, что совсем не голоден. Мужчина встал из-за стола, подал знак няне и поднялся наверх, наверное, в кабинет. Дазай эту няню не любил. Мало того, что постоянно шастала за ним, так ещё и страшная была – ужас. Она встала над парнем и просто приказала есть. Естественно, он отказался, но её такой ответ не устроил. Она стала тыкать носом в тарелку, приговаривая какие-то ругательства. Осаму, не желая злить её, всё-таки съел кусочек мяса. А спустя несколько секунд содрогнулся, прижал ладонь ко рту и вышел из-за стола, убегая в уборную. На следующий день няню уволили, а Дазай питался через капельницу. Он не знает, почему вообще до сих пор живой. Он истощил своё тело до такой степени, что у него не было сил просто подняться на второй этаж, что уж говорить о длительных прогулках. Чувство безразличия стало, можно сказать, родным, бинты буквально въелись в кожу и без них он чувствовал себя нагим. Иногда, сидя на широком подоконнике, Осаму вспоминал, как он выглядит...и ему казалось, что это не он. Вспоминая свой день, он думал, что это не его день. Вот так зависая, он был уверен, что прожигает не свою жизнь, а чью-то. Вскоре он понял, что не только каждый прохожий – шпион, а ещё и все домработники. Он не выходил из комнаты без причины, проводя там дни и ночи в поисках камер или хоть каких-то доказательств того, что за ним ведётся слежка, ведь он уверен, что весь персонал, все учителя, все друзья куплены и, как только выдаётся возможность, передают главному штабу обо всём, что произошло с ним за последние несколько минут. Вскоре он бросил все попытки есть. Только на языке появлялся хотя бы кусочек еды, его сразу тянуло прочистить желудок, поэтому он перестал воспринимать еду как что-то, что даёт энергию. А со временем, забыл её вкус. Иногда дяде всё-таки удавалось переубедить Осаму и он позволял накормить себя хотя бы через капельницу. А иногда нет. В такие дни в его комнату вламывались, насильно скручивали, удерживали на месте, пока достаточное количество питательных веществ не попадёт в его организм. Но вот такого искусственного питания не хватало. Дазай всё равно терял вес, пока не достиг почти критического состояния. Осаму стоял в ванной комнате, облокотившись о раковину, ибо самостоятельно стоять уже не мог, когда услышал, что дядя хочет отправить его на какую-то там реабилитацию. Он тогда подавил панику и достал припрятанные лезвия. На этот раз он не церемонился – приложил все силы на то, чтобы достать-таки до вены. И достал. Очнулся он в белой палате, где пахло антисептиком и бинтами, рядом сидела его новая няня, которая и сообщила, что после восстановления Осаму на неопределённый срок отправится в психиатрическую клинику на севере Йокогамы, которая находится в пригороде. Она ещё что-то рассказывала про лес и свежий воздух, но Дазай думал лишь о том, что его дядя сдался. Конечно же, ему туда не хотелось, но он понимал, что выбора-то особо и нет. И вот, спустя неделю, не попадая домой, его отвезли куда-то далеко за город, и оставили, пожелав удачи, на пороге большого лечебного комплекса, где была большая лужайка и фонтан, где и вправду был лес и воздух действительно был свежим и чистым, не то что в городе. И вот он стоит, безоружный, беззащитный перед неизвестным, надеясь лишь на то, тут есть возможность тихо помереть.

***

Чуя вздрогнул, когда в окно сбоку кто-то постучал. Он повернул голову и увидел не менее удивлённого Ацуши. Рыжий чертыхнулся и открыл дверь. Парень закашлялся, делая шаг назад: - Накахара-сан, разве можно курить прямо в машине, да ещё и с закрытыми окнами? – практикант, который, судя по всему, сегодня на ночном дежурстве, наигранно нахмурился. - Чёрт, прости... – врач вышел на улицу, предварительно открыв все окна, чтобы дым выветрился. - Неужели врачом быть настолько тяжело? – вдруг спросил блондин. Чуя всегда хотел спросить, зачем тот покрасился в пепельный, но никак не мог подступиться. Но ему, безусловно, идёт. - О чём ты? – мужчина достал ещё одну сигарету. - Ну...обычно вечером, Вы уезжаете довольный от того, что рабочий день закончен, а тут Вы сидите в машине и курите, да и настроение у Вас явно не очень, - он поудобнее перехватил несколько цветастых папок в руке. - А, ну да, - Чуя провернул сигарету между пальцев, потупив взгляд вниз. – Мне пациента приписали. - О, поздравляю! – оживился Ацуши. - Да-а, - протянул рыжий, кривясь. – Он ещё совсем юн, ему и двадцати нет. - Ну, Мори-сенсей рассказывал когда-то, что тут были несовершеннолетние пациенты, только они были ну совсем невменяемые. Разве Вам могли дать такого сразу? - Он нормальный. То есть. Блять. – Чуя закатил глаза и вздохнул. – Он никого не убивал, никого не калечил и так далее. Я пока диагноз не поставил, но похоже на шизотипическое расстройство. - А что он тогда здесь делает? – Ацуши нервно улыбнулся. - Я сам так и не понял, богатенький дядя пихнул его сюда, вот и всё. Почему именно сюда – чёрт знает. Может, если искать будут, то сюда точно не полезут. Наверное. Не спрашивай! Не знаю! – врач сжал кулаки и стиснул зубы. - Накахара-сан, езжайте домой, Вы устали, - по-доброму улыбнулся Ацуши. Ну чёрт его дери – святой мальчик! Чуя сделал ещё одну затяжку и кинул окурок в урну. Махнув практиканту рукой, сел в машину и завёл мотор. Весёлая песенка, которую Чуя слушал по дороге на работу автоматически продолжилась и он со всей дури ударил по панели, выключая её. Выехал за ворота, закрыл два задних окна и набрал скорость, подставляя лицо ночной прохладе. Захлопнув входную дверь, он сразу прошёл на кухню и, чуть пошарив по шкафчику, достал бутылку вина и сел за стол, пододвигая к себе документацию. Как там Осаму? Чуя смотрел в окно, думая о том, как там его пациент. Не холодно ли ему под тем тонким одеялом, которым врач любезно накрыл его? А снятся ли ему кошмары? Насколько больно санитар сжал его запястья? Где-то в начале первого не выдержал и схватил телефон. - Алло, Акико-сан? – он быстро перебрал документы по порядку и сунул их в папку. - “Чего тебе?” – лениво ответила та, видимо, засыпая на рабочем месте. Хорошо, что Чуя ей позвонил, плохо спать на ночном дежурстве. - Как он там? – с некой надеждой в голосе спросил рыжий, вставая из-за стола и ставя пустой бокал в посудомойку. - “Откуда мне знать? Я что, заходила туда?” - Зайди. Прямо сейчас. На том конце послышался томный вздох и скрип стула. Она, прикрыв микрофон, сказала что-то санитару, затем открыла дверь в палату и зажгла свет. - “Спит как убитый. Сколько ты ему вколол, живодёр?” – усмехнулась она, выключая свет и выходя из палаты. - Ну нормально так, - виновато выдохнул рыжий, заходя в спальню и садясь на край кровати. – Заходи к нему иногда, хорошо? - “Чуя-кун, если ты будешь так сильно переживать из-за каждого своего пациента, тебя самого сюда положат с нервным срывом.” – она села обратно за стол. - Да, я знаю, но...но одно дело, когда это шизики-уголовники, а это...простой парень с кошками в душе. Я не могу понять, зачем отрезать голову матери, но я могу понять его грусть. Ты понимаешь, Акико-сан? – он упал на постель, смотря в потолок. - “Ну, когда училась, практику проходила здесь и в обычной, городской больнице. Там были такие, можно сказать, обычные психи. Так что, да, я понимаю тебя. Лучше бы твой первый пациент был уголовником-шизиком, или как ты там назвал большую часть наших пациентов? – она усмехнулась. Затем вдруг спохватилась и закрыла рукой микрофон, - Ацуши-кун “привет” передаёт, он мне документы принёс.” - Да, спасибо, и ему. И спокойной ночи. - “Понял-принял!” Чуя отбросил телефон в сторону и зарылся пальцами в волосы, массируя кожу головы. Ещё немного рассуждая на какие-то бессмысленные темы, поднялся с места и ушёл в ванную комнату. Да блять. Рыжий приподнимается на локтях, с ненавистью глядя на разрывающийся будильник. Он ударяет по несчастной пластмаске и трёт глаза. Чёрт, не надо было вчера пить, хотя, голова не так уж и болит. Мужчина встаёт с постели и смотрит в окно, откуда открывается вид на частный сектор и высотные здания ближе к центру. Итак, у него час на сборы и на выход. Чуя быстро-быстро машет головой, стряхивая капли с волос, затем наклонился и закрутил полотенце. Он взял в руки чашку ароматного кофе и улыбнулся – идеальное утро. Он бросил короткий взгляд на голубую чашку с надписью “Моему солнцу”. Подхватив с собой сигареты, идёт в спальню, открывает балконную дверь и ёжится от холода – сегодня обещали похолодание и дождь вечером. Чуя берёт со спинки шкафа-стула кардиган и накидывает его на плечи. Увалившись на пуфик, поджёг сигарету и запрокинул голову, выдыхая серый дым. И-д-е-а-л-ь-н-о. Он так и не решился снимать свой красный кардиган, поэтому накинул сверху курточку и вышел на улицу. Кинул папку с документами на пассажирское сиденье, а сам поднял руки вверх и потянулся, наклонился в разные стороны, побегал “лошадкой” на месте, хрустнул шеей, размял пальцы и сел в машину. Заехав в лес, вспомнил, что у него, вообще-то, есть колонки в машине, поэтому ткнул кнопочку и в салоне заиграла музыка. За всё время, что он находился в пути, он думал о том, что скажет Дазаю. Он, стараясь оставить о себе хорошее первое впечатление, всё равно испортил его, так что ему придётся приложить усилия, чтобы завоевать доверие своего пациента. Вот с откровенными психами, что содержались здесь, было легко вести разговор – чётко, ясно, по делу и, не дай бог, никаких “сюсюсю” и касаний. Но Осаму другой! С ним-то что делать, а? Приходилось перед сном вспоминать практику в обычных городских психиатрических больницах, когда у него была возможность поговорить с депрессивными или подобными. Но Дазай же не депрессивный. Ему не грустно, он не убивается из-за бесконечной душевной боли. Ему никак. Ему всё равно. Безразличие всегда очень усложняет лечение. Ведь, это вам не сломанная рука, а сломанное сознание. Врач, как бы не хотел, не может залезть в мозг и накапать туда серотонина, так называемого, гормона счастья. Чуе всегда было интересно, как люди могут довести себя до состояния полного безразличия, если это не шизофрения. Этим людям по-настоящему плевать на всё с высокой колокольни. И это страшно. У такого человека может умереть мать, а он даже на похороны не заявится, потому что из-за упадка сил не сможет встать с места, да и цели у него нет – он не любит мать, не потому, что та истерила и била, а потому что в какой-то момент у него внутри что-то поломалось и он осознал, что никого не любит, да и вообще ему нет никакого дела до глупой любви. Ему это кажется скучным и неинтересным. Чуя даже не заметил, как припарковался на парковке за главным корпусом. Он вышел из машины и зашёл в здание, проходя мимо гардеробщицы, что пожелала ему удачи, и поднимаясь вверх по широкой лестнице. - О, Чуя-кун, доброе утро! – Огай прошёл мимо, похлопав по плечу и не отрывая взгляда от какой-то бумаги. - Доброе утро, Мори-сенсей, - рыжий нащупал в кармане ключик. - Кстати, как там твой пациент? – врач наконец-то отвлёкся от бумаг и улыбнулся. - Похоже на шизотипическое, - Чуя потупил взгляд в пол. - Серьёзно? – Мори вскинул брови. – Я надеялся, что простая депрессия, ну или личностное расстройство, чтобы сбагрить его обратно через месяцок, а тут... Тогда, удачи, Чуя-кун, - он махнул рукой и, подав знак одному из своих пациентов, что дожидался его в коридоре, скрылся вместе с ним в кабинете. Чуе бы тоже не мешало навестить своего. Он зашёл в кабинет, скинул куртку и надел незаменимый халат, покрутившись перед зеркалом с минуту. Перед выходом взял карту пациента и вышел в коридор, запирая дверь на ключ. На улице мерзко. Зря он вообще куртку снял. В саду гуляли те, кому можно, но за ними, естественно, по пятам ходили грузные санитары, которых Чуя теперь за тупоголовых держал. - Доброе утро, Накахара-сан! – женщина лет сорока сидела на лавочке под сосной и аккуратно, словно настоящего ребёнка, держала куклу. - Доброе! – крикнул ей врач, улыбнувшись. Эта женщина выпотрошила свою больную какой-то врождённой болезнью четырёхлетнюю дочь, потому что “они” сказали ей, что она может избавить её от страданий только таким путём. А она согласилась под условием, что душа девочки поселится в этой кукле, что у неё в руках. Чуя пересёк аллею, поздоровался ещё с некоторыми людьми, наконец-то попал во второй корпус. Лифт не пришлось долго ждать, поэтому на третьем этаже он оказался быстро. Уже издалека он заметил длиннющие тонкие ноги, выглядывающие из-за дежурного стола, за которым сидела Йосано. - Доброе утро, - врач вопросительно глянул на Акико, затем перевёл взгляд на Осаму, что сидел рядом с ней на банкетке и иглой в вене, смотря в никуда полностью отрешённым взглядом. - Дазай-кун, здравствуй, - он мягко улыбнулся, когда шатен повернул голову в его сторону. – Как у тебя дела? - В ответ тот лишь пожал плечами. – Чем занят? - Вот, - он двинул ногой штатив, на котором висел пакетик с непонятной прозрачной жидкостью. – Завтракаю. - Это замечательно, - Чуя глянул на состав препарата – коктейль всяких витаминов и питательных веществ. – А почему здесь? - Мне понадобился санитар, чтобы ввести ему иглу, - ответила за него Акико, поднимая голову. – А когда пришла через время проведать его, он пытался вытащить иглу. Так как мне нужно присматривать за ним и, плюс, заполнить журнал, он сидит здесь, у меня на виду. - О, хорошо, спасибо, Йосано-сенсей. – Чуя сел рядом с парнем и бегло осмотрел его – ничего не изменилось, разве что толстовка на этот раз была чёрной. – Как спалось, Дазай-кун? - Нормально, - шатен опустил взгляд, делая вид, что ему очень интересны больничные тапочки. - Я смотрю, тебе осталось недолго сидеть? – Чуя глянул на почти пустой пакет витаминов. - Наверное. Это второй, - буркнул он, вновь потирая кончик бинта. - Йосано-сенсей, - позвал её рыжий. – Может, хватит? - Да, ладно, идите уже, - ответила она, не отрываясь от журнала. Чуя встал напротив Осаму и протянул руку. Шатен замялся, прикусил губу, затем как-то неуверенно поднял правую руку. Акико достала аптечку и смочила ватку чем-то, Осаму не успел рассмотреть. Врач аккуратно вынул иглу и зажал ранку ватой, затем поймал взгляд пациента и улыбнулся: - Прогуляемся? - А мне можно? – Дазай с трудом поднялся, выпрямляя свои спички, что зовутся ногами. - А почему нет? Без разрешения выходить запрещается только особо буйным, а ты у нас что, особо буйный? Кидался на врачей, санитаров с бессмысленными угрозами? – Чуя усмехнулся. - А разве тут такие есть? – Осаму задумчиво поднял взгляд. - Тут и не такие есть! Давай, идём. Чуя ещё вчера понял, что Дазай медленно ходит. Ну конечно, у него попросту нет сил на “разгон”. Поэтому он терпеливо шёл рядом, хотя в обычной жизни просто ненавидел людей, которые медленно ходят, и нет, не только тех, кто в час пик будто на прогулке, а вообще. Выйдя на улицу, Чуя ещё раз пожалел о том, что оставил куртку в кабинете. Они молча и медленно шли по дорожке: Дазай рассматривал здешних психов, боязливо кусая губы и шкрябая бинт, а Чуя рассматривал каждую эмоцию на лице пациента. Он видел там толику страха перед, видимо, людьми, что жили здесь годами, а в глазах всё равно не было ничего – безразличие, пустота. Осаму остановился, опуская голову – Чуя сразу понял, что он устал, всё-таки, они прошли метров двести. Он покрутил головой и заметил свободную лавочку в десятке шагов от них, да ещё и в тени – прекрасно. - Идём, присядем, - бросил рыжий, направляясь к лавочке. Но шатен так и стоял на месте, тяжело дыша. - Да, сейчас... – выдавил он и пошатнулся. Врач сразу же подхватил Дазая под руки. К пациентам нельзя прикасаться. Что ж, походу, Чуя – плохой врач. Они вместе дошли до лавочки и мужчина дал Осаму перевести дух. Затем вынул из глубокого кармана небольшой блокнот с ручкой и улыбнулся: - Дазай-кун, расскажи мне о своей жизни. - Ох...