Coucher de soleil

Мори обычно мало улыбался искренне. Работа в области психиатрии научила его надевать маску лёгкой и непринуждённой улыбки, и скрывать все свои настоящие эмоции глубоко в душе. Нельзя, чтобы пациент увидел в глазах врача лишние чувства. У врачей перед пациентами, особенно здесь, в больнице для особо буйных, спектр эмоций должен быть равен бревну. Поэтому лёгкая улыбка стала незаменимым выражением лица у Мори. Но не сейчас. Увидеть Фукудзаву было приятной неожиданностью, ведь Огай не планировал пересекаться с ним. Ну…максимум издалека поздороваться. Но случайная встреча в коридоре заставила врача выдать информацию о перерыве и пригласить на чашку кофе. Кафетерий в загородной психбольнице – далеко не ресторан, здесь продавали автоматный кофе, чай, горячий шоколад и какао, несколько видов булочек, обязательно супы и какой-нибудь рис. В основном этот кафетерий кормил пациентов, а для врачей рацион был особенно мал, поэтому персонал больницы предпочитал брать что-нибудь съестное из дома. А иногда еду заказывали. Доставка стоила, правда, несколько дороже, и сам обед был остывшим. Мори пару раз приходилось пользоваться подобными услугами, потому что забывал бенто на кухонном столе. Или когда брал несколько ночных смен подряд. Кофе из автомата был самым обычным по вкусу для Огая. Кофе, который он брал из дома в термосе, быстро заканчивался, поэтому раз в два часа бегал вниз за новым пластиковым стаканчиком с растворимым напитком. Фукудзава периодически делал маленькие глотки, только ради приличия, потому что этот кофе был просто отвратительным на вкус, но ради Мори и этой незатейливой беседы он мог потерпеть. Всё-таки, они и вправду давно не виделись. - Как дела дома? – спросил Юкичи, мягко улыбаясь. - Ну… - печально протянул Мори, прикусывая губу, - Айяно… - С ней что-то случилось? – мужчина удивлённо вскинул брови. - Нет, я думаю, что с ней всё хорошо. - Что значит «я думаю»? – Фукудзава нахмурился. – Где она? - Ушла от меня, - тихо ответил Огай, отводя взгляд в пол. - Но почему? – Юкичи искренне недоумевал. – Вы же так хорошо ладили… А как же ваш ребёнок? - Элис осталась со мной. Айяно сказала, что будет приезжать к ней раз в неделю, - врач сжал стаканчик. – А потом раз в три недели. И в итоге, я не видел её уже как пять месяцев. - Как давно вы развелись? - Уже почти год. - А Элис? - Моего дохода вполне хватает, чтобы нанимать няню, - Огай явно расстроился. Их последняя встреча случилась как раз в день свадьбы Мори и Айяно. Черноволосый и сам не знает, зачем пригласил Юкичи. Наверное, чтобы позлить его. Хотел показать, что ему и без Фукудзавы прекрасно живётся. Импульсивный шаг после расставания перерос в целый брак с девушкой, которую он знал всего полгода. Она гораздо моложе его, романтичнее, поэтому вскружить ей голову «вечной любовью», «счастливой жизнью» и словами по типу «ты – та самая» не было сложной задачей. Нельзя сказать что Мори не любил её. Конечно, любил, но…он всегда сравнивал её с Юкичи. Да и вообще, этот мужчина никак не выходил из черноволосой головы. Даже в момент рождения его дочери, он почему-то очень хотел, чтобы рядом оказался Фукудзава. Он тогда всё же не удержался. Позвонил по старому номеру, не надеясь, что Юкичи возьмёт трубку. Ведь прошло два года, он мог поменять номер, или вообще забыть, кто такой Мори Огай. Но по ту сторону провода прозвучало тихое «Привет». Врач рассказал ему о дочери, Фукудзава поздравил его и сказал, что очень рад за старого знакомого. Они совсем немного поговорили о детях, Юкичи пожаловался на своего племянника-подростка, который, кажется, стал готом. Мори тогда подумал, что готов целую вечность говорить по телефону, однако его подозвала медсестра, всучивая документацию о ребёнке. Айяно очень быстро разочаровалась в тихой семейной жизни, капризной дочери и муже-враче. Поначалу ей было достаточно знать пароль от карточки Мори, однако с появлением ребёнка всё очень сильно усложнилось – она и вправду старалась выполнять обязанности молодой матери: и скупала тоннами милые платьишка, и читала курсы, и выполняла всякую гимнастику с малышкой, и подбирала питание, высчитывая чуть ли не каждую калорию. Мори был уверен, что его жизнь наладилась – он имел прекрасную жену, здорового ребёнка, любимую и высокооплачиваемую работу, собственную недвижимость и несколько автомобилей – для себя и Айяно. Мысли о Юкичи довольно часто посещали его голову, но не было ни грусти, ни сожаления: он смирился, что их пути разошлись и был просто благодарен этому человеку за незабываемый жизненный опыт. Айяно же так не считала. С каждым днём плач Элис всё больше походил на скребок по стеклу, она не понимала чего Элис хочет. Слишком быстро перестала её кормить, ибо вставать каждые четыре часа её совершенно не устраивало. Выбраться куда-то с подругами теперь совершенно не было времени. Её фигура изменилась до неузнаваемости, она теперь с ненавистью смотрела на свои старые брендовые вещи самых маленьких размеров, боялась думать о своём внешнем виде в любимых купальниках на Бали или Мальдивах, ведь целлюлит и растяжки «изуродовали» её прекрасное тело. Мори часто говорил, что она для него в любом виде будет любимой и самой красивой, но Айяно очень быстро перестала ему верить, и в один прекрасный день просто сбежала. Огай вернулся домой после ночной смены, обнаружив опустевшие шкафы и комоды, а на столе документы о разводе, уже подписанные с её стороны, и записка, чтобы он нотариально заверил их, и что она будет навещать Элис. - Мне она показалась более ответственной, - как бы невзначай вбросил Юкичи, помешивая кофе. – Раз семейная жизнь не для неё, она бы ушла в любом случае, ты правильно поступил, что не стал её держать. - Наверное, да, - Мори прикусил губу. – Не волнуйся, Дазай-куну станет гораздо лучше, я уверен в Накахаре-сенсее. - Он сказал, что проблема гораздо серьёзнее чем я предполагал, - Фукудзава сложил руки на груди. – Я далёк от медицины, тем более от психиатрии, - он вздохнул и прикрыл глаза, - я был уверен, что это переросший клиническую норму юношеский максимализм. - Я бы хотел пообщаться с Дазай-куном, он не настолько плох, чтобы лечить его только медикаментозно, Чуя точно назначит индивидуальную терапию, помимо групповой, - Мори улыбнулся. – Насколько я знаю, он очень способный парень, к тому же, он ещё юн, лечение и восстановление будут достаточно быстрыми. Я гарантирую тебе хороший результат. Юкичи поднял на него взгляд, поставил руки на стол и мягко улыбнулся: - Я благодарен тебе.

***

- Куда собрались? Накахара-сенсей, нельзя похищать пациентов! – один из охранников на КПП вопросительно приподнял козырёк кепки. - Тсч, - Чуя стиснул зубы. – Дазай-кун не является пациентом этой клиники. - Э-э-э, всмысле? – мужчина перевёл взгляд на Осаму. – Но я видел как его сюда привезли с чемоданом. - Он из «этих», - тихо сказал врач, чтобы другие охранники не услышали. - Так «это» же не считается болезнью с недавних пор, - он пожал плечами, - я читал новости об этом, я уверен в своих словах. - Чего? Ты о чём? – Чуя опустил подбородок и приподнял бровь. - О сексуальной ориентации, а Вы о чём? – охранник удивленно опустил кончики губ. – Накахара-сан, а Вы же тоже..! - Мы уходим! – выкрикнул врач, и слегка толкнул мужчину. – Дайте дорогу! – остальная охрана оглянулась, смотря на пылающего низкорослого врача и ничего не понимающего худого парня в несуразном пальто. Магнитный замок прозвенел и Чуя толкнул калитку, вытаскивая Осаму за пределы клиники. Асфальтированная дорога обрывалась на заезде на парковку, в лес уходила протоптанная – чуть дальше есть несколько облагороженных полян и беседок, где персонал клиники периодически собирался на пикники. Чуя пропустил парня вперёд, следуя профессиональным привычкам, и сказал идти вперёд. - Прости, как-то неловко получилось, - начал врач, наконец отпивая какао. – У нас стараются не распространять информацию о таких «нелегальных пациентах», и я подобрал немного неправильное слово, чтобы завуалировать это. Тебе, наверное, неприятно что о тебе такое подумали, всё-таки, ты и вправду странно смотришься в этом пальто. - Это правда, что нетрадиционную сексуальную ориентацию больше не считают болезнью? – вдруг спросил Осаму, оборачиваясь на мужчину. - Не считают, - подтвердил Накахара. – Там даже целые митинги были, многие люди до сих пор считают это психическим отклонением, мол, это против природы. - А что тогда «по природе»? – Дазай поравнялся с собеседником. - Ничего, по сути, - Чуя пожал плечами, - многие оправдывают это инстинктом размножения, но уже хренову тучу лет доказано, что люди – не животные, они не имеют инстинктов. Извини, что ругаюсь. - Ничего страшного, - Дазай слегка улыбнулся. – Мне…не неприятно то, что обо мне подумали. - О, так ты толерантен? – Чуя указал кивком головы в сторону виднеющихся беседок. - Да, я хорошо отношусь к таким людям, - Осаму поджал губы. Врач устроился на деревянной лавочке ближайшей беседки и достал пачку сигарет по привычке, затем округлил глаза и пробормотал извинения. - Можете курить, Накахара-сенсей, мне-то что, - Дазай опустился на соседнюю лавочку. - Давно куришь? – врач поджёг сигарету и выдохнул облачко дыма в другую от Осаму сторону. Парень задумчиво поднял глаза вверх и нахмурился: - Кажется, лет с четырнадцати, - он на несколько секунд зажмурил глаза. – Простите, с памятью в последнее время не очень. - Значит выпишу тебе упражнения для развития памяти, - он сделал ещё одну затяжку. – В твоём состоянии, это не удивительно. Где-то вдалеке издала отчаянный стон птица. Осаму поднял голову и повернулся на звук. Когда он в последний раз был в лесу? С дядей – ни разу, ему это ни к чему. Да и самому Дазаю вполне хватало их сада, за которым стояла непроглядная лесополоса со старыми-старыми дубами, которые дядя лелеял и отваливал достаточно приличные суммы на их уход. - Расскажи мне о своём детстве, - Чуя бросил окурок в пустой стаканчик. - Я же рассказывал Вам, - Осаму передёрнул плечами и запахнул пальто. - Ты родился двенадцатилетним? – насмешливо нахмурился мужчина. – Я хочу знать что было до того времени, когда ты понял, что всё катится в тартарары. Например, что ты помнишь о родителях? Какими они были по отношению к тебе? - Вам обязательно это знать? – в курчавой голове красным горела фраза дяди: «Рассказывай Накахаре-сенсею обо всём». - Желательно, - смягчил стратегию Чуя, не желая давить на пациента. Дазай облокотился о деревянную спинку, засунул руки в карманы и прикрыл глаза, погружаясь в воспоминания. О своём детстве он помнит относительно немного – только обрывки воспоминаний. Помнит, как ему подарили щенка. Странноватого репетитора по английскому, который смешно задирал голову, произнося «the». Как мать учила играть на большом белом фортепиано, которое стояло на первом этаже в гостиной. Дошкольные занятия. Игру в гольф с другими мальчиками, лица которых память стёрла. Летние дни, проведённые в бассейне. Большую вазу в коридоре – Осаму её разбил. Первый класс в элитной школе, где все были до смешного гордыми, мерялись отцовскими кошельками. Белые фартуки и гольфы. Мраморные лестницы. Уроки этикета. - Отец мать убил. Чуя резко вдохнул, будто его ударили в грудь. - Что? – переспросил он, поворачиваясь в сторону своего пациента. - Он зарезал её, - выдал Дазай, поднимая глаза вверх. – А потом убил себя. - Почему ты не говорил мне об этом? – по спине побежали мурашки. - Вы не спрашивали, - тембр голоса был абсолютно спокоен, всё вокруг будто стало серым. - Как это произошло? – Чуя взял себя в руки и достал из внутреннего кармана записную книжку. - Он любил снег, - худое тело не двигалось, глаза были по-прежнему закрыты. – У него его было много. Я видел дорожки и отца. Мать ссорилась с ним из-за этого. - Он был под… - Чуя выдохнул, - под веществами, когда совершил это? - Да, - парень открыл глаза и посмотрел на врача, - он был под героином, когда убил мою мать. - Ты видел это? – мужчина не сводил с него взгляд, стараясь уловить движение каждой мышцы пациента. - Да, - он нахмурил брови, - я был бы следующим, но дворецкий вовремя зашёл в гостиную, услышав крики. Большое белое фортепиано, на котором растянулся истерзанный труп. - Он бил её ножом, и бил, - голос пропитан серостью, - будто это не его жена, не моя мать, будто это свинья на скотобойне, которая ничего не значит. Она когда умирала, смотрела мне прямо в глаза. И я ничего не мог сделать. - Ты винишь себя за это? – Чуя серьёзно глянул на него. - Нет, - морщинка между бровей разгладилась. – Я понимаю, что не смог бы ничего сделать, мне было пять. - Что было дальше? – врач поборол желание сказать «мне жаль». - Отец перерезал себе горло. И упал рядом с фортепиано. Порыв ветра заставил Осаму поёжится. Чуя закрыл книжку и тепло глянул на парня: - Давай возвращаться, холодно. Дазай безоговорочно согласился, опираясь на руки, встал в полный рост, и вдруг понял, что сил вернуться в клинику у него нет.