Квартирный вопрос.

Прошло несколько месяцев, прежде чем я перестала просыпаться среди ночи, чувствуя себя глубоко несчастной. Перед Хедер и дядей старалась держаться молодцом, улыбалась им, фонтанировала идеями и делилась планами, а на самом деле ночами плакала, чувствуя себя безумно одинокой, а по утрам себя за слёзы ругала. Глупо было плакать. Артёма не было в моей жизни, наверное, по-настоящему вообще никогда не было, я всё себе придумала, он просто мне не мешал. Но всё равно не жалела, несмотря на свои страдания потом. Случилось в моей жизни невероятное приключение, с интересным парнем в главной роли, и он подарил мне счастье, пусть совсем ненадолго. Кто знает, может именно эти дни, именно этого человека я буду вспоминать через много лет, когда кроме воспоминаний ничего не останется. О том, как он дарил мне пионы и просил прощения. И делал это так искренне, словно мы были с ним знакомы до этого задолго и он точно знал, что и как нужно говорить, чтобы я перестала обижаться и улыбнулась. Артём всегда знал, как заставить меня улыбаться. А ещё буду помнить его взгляд и лёгкое: — Сволочь, Астрид. Хедер предлагала его найти. Поехать в Москву и хотя бы попытаться, но я наотрез отказалась. Зачем? Что я ему скажу при встрече? Простого «здравствуй» явно будет мало. А Артём будет смотреть на меня с жалостью и растерянностью, не понимая, зачем я приехала, ведь ему-то сказать мне нечего. Если бы было иначе, он бы сказал, и возможно не уехал. Хедер же видела, как я мучаюсь, вот и предлагала сложные решения простой, по сути, проблемы. — Никуда я не поеду, — сказала я ей достаточно твёрдо в один из дней. — И делать ничего не буду. Всё, забыли. Подружка с сомнением посмотрела, но спорить со мной не стала. Наверное, дяде она всё-таки о чём-то проболталась, потому что тот, хоть и не спрашивал меня ни о чём конкретном, но смотрел с печалью и сожалением. Я же только улыбалась, демонстрируя готовность бороться с любыми жизненными неприятностями. До конца лета я не вылезала с крыши. Злилась на погоду, когда та жалела солнца или посылала дождь. Я рисовала. Как сумасшедшая, иногда по неделе ни с кем не встречалась и не разговаривала. Время от времени приезжала Хедер, качала головой, оглядывая бардак, вызывала уборщицу и привозила мне продукты. — Работаешь на Третьяковскую галерею? — На себя. — Похвально. А Йоргенсон уже руки потирает, предчувствуя прибыль? — Мне всё равно, Хед. Получит он своё или нет. Я просто… остановиться не могу, понимаешь? — Нет. Но думаю, что ничего плохого не происходит, поэтому я спокойна. Твори, деточка, твори. Я и натворила. Смотрела на купола церквей и старый город, а на холсте появлялось нечто совсем другое. Моё настроение, мои мысли, моя грусть… Наверное, на самом деле что-то стоящее выходило, потому что Димка так на меня посмотрел, когда увидел первые картины, что я предусмотрительно отошла от него, боясь, что он меня целовать кинется. Правда, и повод у него достойный был. В Москве что-то не ладилось, Йоргенсен переживал, в глазах постоянная тревога, а тут прямо ожил. Снова заговорил о персональной выставке и выжидательно на меня посмотрел, видимо, боясь отказа, но в этот раз я противиться не собиралась. У меня только одно условие было — дать мне возможность отдохнуть. — Я уезжаю, — сообщила я ему. — Куда это? — забеспокоился он. — Какая разница? — Я улыбнулась. — Я еду путешествовать. — Одна? Что за странная блажь? — Мне всё равно — странная она или нет. Я уезжаю. Он задумчиво посмотрел. — Хочешь, я с тобой поеду? — Не хочу, Дима. Я отдыхать еду. От тебя в том числе. Я уехала в октябре, когда осень накрыла город. Ветер обрывал с деревьев последние золотые листья, солнца и тепла было всё меньше, дождь стал не приятным разнообразием, а нудной постоянностью. Дописала последнюю и самую важную свою картину, и после того, как её закончила, поняла, что мне на самом деле стало легче. Легче дышать, думать, жить, и будущее уже не кажется размытым, невзрачным пятном. Мне на самом деле захотелось смены обстановки, новых впечатлений, ярких красок. Кричать захотелось, причём от счастья. Правда, до счастья мне было далеко, это я тоже понимала, но главное, что появилась надежда. Накануне моего отъезда приехал Димка, чтобы забрать ещё несколько картин, которые собирался отвезти в Москву, долго разглядывал мою последнюю «особенную» работу, а я запретила ему её забирать. — Почему? — Я хочу, чтобы она осталась здесь. — Интересно… А чем тебя так привлекли окна дома напротив? Я остановилась рядом с ним и тоже стала смотреть на картину. На распахнутое настежь окно, на лёгкую занавеску, которую трепал ветер, на цветы в горшке на подоконнике… Через окно видно большое зеркало в квартире на стене, а в зеркале, если хорошо присмотреться, можно разглядеть силуэт парня. Создавалось впечатление, что он притаился за занавеской и за кем-то подглядывает в окно. Я знала, что он там и за кем наблюдает, а Димка… он просто об этом не догадывался, потому что не чувствовал. — Иногда мне кажется, что на меня смотрят оттуда. Йоргенсен нахмурился. — Кто? — Не знаю. — А ты в полицию звонила? Я посмотрела на него. — Дима… — начала я, но потом вдруг передумала что-либо ему говорить. — Бери картины и иди, мне собираться надо. — Куда ты едешь? — В Лондон. А потом в Мадрид. Или в Марсель. Какая разница, Дима? Я еду путешествовать. — Мне не нравится, что ты едешь одна. Я не уверен… — Димочка, тебе не должно это нравиться. Йоргенсен обернулся в дверях и на меня поглядел с улыбкой. — А вдруг когда ты вернёшься, всё изменится? Я на это надеюсь. — Сомневаюсь. Что изменится, то есть. — А я всё равно надеюсь. Пока? — Пока, Дима. — Я жду твоего возвращения. — Лучше готовь выставку, — посоветовала я, и дверь за ним закрыла. Вернулась в родной город спустя два месяца, уставшая, но довольная собой. Даже не верилось, что столько времени прошло. Я на месте ни дня не сидела, перебиралась из города в город, изматывала себя пешими прогулками и захлёбывалась впечатлениями. В Европе я и раньше бывала, но времени, для того, чтобы увидеть всё, что хотелось, никогда не хватало. А тут меня никто не торопил, не ныл, умоляя заглянуть в ещё один магазин, и не тащил вечером в ресторан. Можно было гулять, пока ноги не начинали гудеть от усталости, часами просиживать с альбом для набросков в каком-нибудь удивительном месте или показавшемся мне удивительным, спокойно сидеть в кафе и не ужинать. За два месяца я похудела, обновила гардероб и теперь, когда смотрела на себя в зеркало, сама себе нравилась. Вот только в душе всё равно осталась какая-то заноза, которая саднила и саднила. Даже если я была спокойна и всем довольна, стоило только мысленно вернуться домой, как снова накатывала тревога. Родной город встретил меня метелью и сугробами. Нарядной новогодней ёлкой перед главным городским собором и привычным перезвоном колоколов. Машина остановилась на светофоре, и я посмотрела на белокаменный собор. Дядя сидел рядом со мной, держал за руку, радовался моему возвращению, а я слушала перезвон. Он лучше всего остального говорил мне о том, что я дома. Оказывается, я скучала сильнее, чем думала. — А что это ты так исхудала? — недовольно поинтересовался дядя, разглядывая меня, а я поймала на себе любопытный взгляд водителя, брошенный в зеркало заднего вида. — Чуть-чуть, — негромко ответила я. — - Когда чуть-чуть, незаметно, а тут… Я стукнула его по коленке. — Прекрати. — Я о тебе забочусь. — - Так модно. — Чтобы щёки вваливались? Я повернулась к дяде и веско заметила: — Ты на Хедер посмотри. Он смущённо кашлянул и слегка толкнул в плечо водителя, который совершенно наглым образом подслушивал и даже скрыть этого не пытался. — На дорогу гляди, хватит уши греть. — Да, Борис Владимирович, — скучно отозвался молодой человек, а мне смешно стало. — Ты хоть отдохнула? Я сунула руку под дядин локоть и привалилась к его плечу. — Всё хорошо. И отдохнула я, и насмотрелась всего. По дому соскучилась. — Соскучилась — это хорошо. — Дядя поцеловал меня в висок и тут же сморщил нос. Вернулась какая-то… Я тебя не узнаю. Я рассмеялась. — Привыкнешь. В собственной квартире меня что-то смущало, я ходила по комнатам, оглядывалась и никак не могла понять, что именно. Вроде всё на своих местах, всё прибрано (видимо, готовились к моему возвращению), картины там, где я их и оставила, без меня их никто не трогал, боялись. На кухне всё сверкает… А потом поняла. Балконные двери наглухо закрыты. Зима ведь. Я подошла к окну и отдёрнула занавеску. Вся крыша была завалена снегом. Так непривычно… Я в первый раз зимую в этой квартире. И надо привыкнуть, что моя крыша — зимой просто крыша, и ничего больше. Что даже неплохо. Крыша вызывала слишком много не нужных воспоминаний. — Всё на местах, ты довольна? — спросила Хедер, приехав на следующий день рано утром и подняв меня с постели. Я бродила по кухне в пижаме и зевала, а подружка, в отличие от меня, была переполнена энергией. — Уборкой? Конечно, довольна. Спасибо, что побеспокоилась. Мне совершенно неохота заниматься домашними делами. — Я так и подумала. Хедер разбирала подарки, что я привезла ей из своих странствий, шуршала пакетами, с довольным видом вертелась перед зеркалом и на меня не смотрела. — Чай будешь? — спросила я. — А кофе нет? — Я веду здоровый образ жизни. Кофе бой! — Ужас какой… С чего это ты вдруг? — Не знаю, захотелось. У меня новая блажь, — выдала я и рассмеялась. — Ты похудела, — заметила Хедер. — На шесть килограмм, — похвастала я. Подружка кивнула. — Боря сказал, что до ужасающего состояния. — Он преувеличил. — Это я вижу. Ты решила начать новую жизнь? — В каком-то смысле. Учусь относиться ко всему спокойнее, а не бросаться в омут с головой. — Классный шарфик, — Хедер подбросила в воздух шифоновый шарфик, и он красиво опустился ей на руку. — К моему голубому платью подойдёт. — Я под платье и покупала. — Хотела к тебе приехать, на недельку хотя бы, но Боря с делами закрутился… Ты же знаешь, когда у него много работы, он совершенно о себе не заботится. Даже есть забывает. За ним надо приглядывать. — У вас всё хорошо? Хедер повернула голову и трижды плюнула через левое плечо. — Не сглазь. Даже не говори ничего. Я улыбнулась, налила себе чай и присела за стол. — Хорошо, не буду. — Появилась тут одна… мадам. Юрист новый. Вся из себя такая ходит и глазками по сторонам стреляет. — И что? — Что? Она ему улыбается: «Борис Владимирович, я так рада с вами познакомиться!», а он довольно ухмыляется. Нет, Астрид, вот ты подумай, я рядом стою, а он ей улыбается! Бабник… — Ты знала, на кого нацелилась. Чего жалуешься? — Да не жалуюсь я. Возмущаюсь. Бывают же такие наглые особы! — Хедер снова посмотрела на шарфик. — Ужин надо приготовить. — Утро ведь… — Я о романтическом ужине. — А-а… — Вина купить, приготовить что-нибудь особенное. — Свечи зажечь, — подсказала я, но Хедер отмахнулась. — Боря не любит свечи. — Ну и отлично, мороки меньше. А зачем ты мне всё это говоришь? — Я же сказала, нужно приготовить что-нибудь особенное. Помнишь, ты как-то гуся запекала? С апельсинами. Я спрятала понимающую улыбку и серьёзно поинтересовалась: — Тебе рецепт дать? Хедер посверлила меня взглядом. — Издеваешься? Гуся мне сделай. — Не могу, Хед. Я же на диете. Ничего не готовлю. Но проконсультировать могу. — Спасибо. Закажу в ресторане. — Не обижайся, — попросила я. Она только рукой махнула, собрала свои подарки и засобиралась, сославшись на работу. Но перед тем как выйти за дверь, поцеловала меня и сказала: — Если я спалю кухню, это будет твоя вина. — Ничего. Я однажды спалила, зато готовить научилась. Вдруг и с тобой сработает? — Не любишь ты меня. Я рассмеялась и подтолкнула её за порог. — Иди уже. На следующий день явился Димка. С видом победителя прошёл в гостиную, бросил портфель на кресло и раскинул руки в стороны. — Скажи, что ты меня любишь! Я задумчиво хмыкнула и спокойно прошла мимо него на кухню. — Не скажу. Но почему ты выглядишь таким довольным — мне интересно. Димка понаблюдал за мной минуту, потом подошёл поближе, но когда понял, что я ему на шею бросаться не собираюсь, отошёл и присел на высокий табурет. — Ас, ты изменилась. — Ты понял это за две минуты? — Я про внешние изменения, другие оценить пока не успел. Выглядишь потрясающе. — Правда? Он кивнул. — Не ожидал. Честно. Я повернулась к нему и встретила его взгляд. Хотела проверить свою реакцию. Надеялась, что за два месяца сомнения в душе немного улеглись и рядом с Димкой я смогу что-то почувствовать. Думала, вдруг увижу его и пойму, что по-настоящему соскучилась, что накроет прошлое чувство, хоть уже и не такое острое, но пока ничего не происходило. Димка сидел, красиво откинувшись на спинку, поза была немного вызывающая, но в то же время заявляла о его уверенности в себе. Дорогой костюм, белоснежная рубашка, галстук, живописно сбитый немного набок, и красивое мужественное лицо с правильными чертами. Но самое главное взгляд — тёплый, проникновенный, с насмешливой искоркой. Он всем своим видом, словно старался мне сказать — ну куда ты денешься от меня, дурочка? Полгода назад бы мне такой подарок. Я бы, наверное, не отказалась. Да что там наверное? Точно бы не отказалась. А сейчас от этих мыслей даже страшно. — И чего же ты не ожидал? Что я могу выглядеть потрясающе? Я заметила, как он растерялся, не ждал провокационных вопросов в ответ на комплимент. И далеко не сразу нашёлся, что ответить. Замялся, потом принялся оправдываться, что уж было совсем ни к чему. — Я имел в виду, что не ожидал, что отпуск так благотворно на тебя повлияет. — Ясно. Дим, ты чаю хочешь? Просто у меня кроме чая нет ничего. — И пирогов нет? — Не смейся. — Не хочу я ничего. Лучше расскажи, чем ты занималась два месяца на чужбине. — Отдыхала. Столько интересного увидела… Я довольна поездкой. — А вдохновение?.. Я с улыбкой кивнула. — Присутствует. — Просто замечательно. Это очень кстати. — Он едва ли руки не потёр в предвкушении. — Почему ты меня ни о чём не спрашиваешь? Тебе не интересно? — Я спрашиваю, — послушно проговорила я. — Что у нас нового? — Ничего особенного. Если только твоя выставка… Персональная, в Москве. Я нахмурилась. — Кому ты продал душу? — Таких крайних мер не потребовалось, — рассмеялся он. — Я же всегда тебе говорил, что нужно только чуточку везения и побольше уверенности в себе. Как только всё это сошлось, — бах! — и мы в выигрыше. Я с трудом сглотнула. — Дядя? — глухо поинтересовалась я. — Дима, мы же говорили об этом, я не хочу, чтобы он… — Успокойся. Борис Владимирович, конечно, тоже поучаствовал, как он мог в стороне остаться, но в остальном моя заслуга. Я спонсора нашёл, милая. Вот так-то. — Какого ещё спонсора? — Ну, какая тебе разница? — Есть разница, ты же знаешь. — Богатый человек, ценитель живописи, поддерживает молодые таланты. А ты у нас молодая, да к тому же талант. Прекрасно подходишь. А ты везде ищешь подвох. Не надо. У него своя галерея в столице и он готов организовать тебе персональную выставку. Просто ему нравятся твои картины. Он купил две. — Какие? — «Улыбку» и пионы. — Пионы? Димка безразлично пожал плечами. — Повесит в столовой. Красиво. — Да, красиво… — эхом повторила я за ним. А Йоргенсон поднялся и подошёл ко мне. — Только не грусти, я тебя прошу. Не время впадать в меланхолию и подозрительность. У тебя сейчас каждая минута на счету. Через неделю выставка здесь, уже реклама идёт, а в феврале в Москве. — Так быстро? — Не быстро, Ас. Просто ты два месяца путешествовала, как ты это называешь. А я работал. Я прислонилась плечом к стене и, опустив голову, согласилась. — Хорошо, Дима. — Ас, мы же мечтали об этом. — Мечтали, — еле слышно проговорила я. — Ты ведь об этом помнишь? Не забыла? — Я не забыла, просто кое-что изменилось. — Что? — Раньше я мечтала о признании, а сейчас… Я просто хочу заниматься любимым делом. А всё остальное потом. Димка склонил ко мне голову. — Вот и занимайся. А я буду заниматься всем остальным. — Он улыбнулся. — Для этого я тебе и нужен — решать твои проблемы. Я подняла на него глаза и вдруг поняла, что Йоргенсон стоит слишком близко ко мне. Уже притиснул меня к стене, наклоняется ко мне, а в глазах искорки пляшут. И не надо долго мучиться, чтобы понять, к чему он ведёт. Я судорожно втянула в себя воздух и нырнула под Димкину руку. Отошла от него и постаралась придать себе безразличный вид. Правда, раньше мне этот фокус никогда не удавался. Сдула со лба чёлку, поправила воротник блузки, а когда обернулась к Йоргенсону, посоветовала себе не замечать его снисходительную улыбку. — Значит, через неделю? — Через неделю. Кстати, тогда с нашим многоуважаемым спонсором и познакомишься. Он приедет. И если он останется доволен, тогда вопрос с московской выставкой решится уже через неделю, так что постарайся, я тебя прошу. — Что значит, постарайся? — переспросила я. — Мне платье короткое надеть или банкет в его честь закатить? — Просто постарайся быть самой собой и не спугни его. Я усмехнулась, немного злорадно. — А для таких проблем, Димочка, у меня ты есть. Вот и старайся. Мой ответ Йоргенсону, конечно, не понравился, он бы предпочёл, чтобы я клятвенно пообещала его не расстраивать и всё исполнить так, как он хочет и как задумал, но меня теперь так и подмывало ему надерзить. Он, наверное, это почувствовал, потому что всю следующую неделю с нравоучениями ко мне не лез. Да и вообще я видела его не часто. Видимо, у него на самом деле было много работы, и вся она каким-то боком касалась меня, и это было несколько непривычно. Из-за этого я нервничала, и из-за приближающейся выставки не находила себе места. И по ночам не спала уже из-за этого, а не… сами знаете из-за кого. Это была моя первая персональная выставка. И видеть на улице афиши с моим именем, было непривычно и волнительно, но в тоже время безумно приятно. «Спешите видеть! Впервые на арене — Астрид Хофферсон! Молодая, но очень талантливая. Правда-правда». Смешно… Димке говорила, что меня на данный момент жизни больше волнует работа, чем её оценка, но, как оказалось, ошибалась. — Всё-таки я тщеславна, — пробормотала я себе под нос, разглядывая афишу на доске объявлений у входа в Димкину галерею. И тут же решила, что фотографию Йоргенсон выбрал удачную. У меня тут такое мечтательное лицо!.. — Не нервничай, — шептала мне Хедер на ухо, когда великое событие, наконец, свершилось и открытие выставки состоялось. — Всё-таки надо было тебе коньячку чуть-чуть… Борь, я же говорила! — Ты говорила это час назад, я уже выпил всё. — Молодец. — Что? Я тоже нервничаю. Незаметно? А когда банкет? Хедер выразительно на него посмотрела. — Банкет после выставки. — Жалко. Астрид вся белая стоит. — Прекратите, — шикнула я на них. — Я, кажется, глупостей журналистам наговорила. Дядя только улыбнулся. — Им всё равно, что ты им наговорила. Напишут то, за что им платят. Так что не волнуйся. А Димка твой где? — Он не мой. Хедер только вздохнула. — Хорошо было бы… То есть, если бы немой был. А то он опять кого-то обхаживает. Борь, что это за мужик? Дядя посмотрел в ту сторону и плечами пожал. — Не наш. Я тоже нашла взглядом Йоргенсона. Он что-то втолковывал мужчине внушительной комплекции, а тот на Димку поглядывал не слишком радостно, потел и постоянно промокал лоб носовым платком. — Это и есть твой спонсор, Ас? — шепнула Хедер. — Откуда я знаю? — Наверное, он. Смотри, как потеет. Денег ему жалко. Димка подошёл ко мне минут через пятнадцать. Я к тому времени от дяди с Хедер отошла, обходила зал, смотрела на людей, стараясь понять, как они реагируют на мои картины. Короче, пыталась подслушать чужие разговоры. Но ничего не слышала. Толкового, в смысле. Говорили о чём угодно, только не обо мне и не о моих картинах. Можно подумать, что все сюда пришли повеселиться и засветиться в обществе. Я расстроилась, о чём Йоргенсону и сообщила, как только он оказался рядом. Да настолько, что даже позволила ему обнять меня за талию, вот как сильно мне требовалась моральная поддержка. Ну и где моя хвалёная храбрость и свежеприобретённая уверенность в себе? — Им не нравится, — шепнула я Йоргенсону. Он удивлённо посмотрел. — Кому? — Всем. Они даже не смотрят! — Солнышко… — Димка глаза закатил. — Это открытие. Это светское мероприятие. Вот завтра придут те, кому на самом деле интересно, а сегодня… Ты расстроилась что ли? — Да, — еле слышно выдохнула я. Димка ткнулся носом мне в ухо. — Успокойся. Всё идёт просто замечательно. Пойдём, я тебя познакомлю. Я слабо улыбнулась. — Со спонсором? С тем потеющим дядечкой? — С кем? А-а… нет. Это совсем другие дела. Пойдём. Они уже здесь. — Они? — насторожилась я. — Сама всё увидишь. Мы прошли через зал, люди расступились и я, к своему изумлению, увидела инвалидную коляску и молодого мужчину в ней. Достаточно приличного телосложения, у него было очень интеллигентное, приятное лицо, очки в дорогой оправе и галстук-бабочка на шее. Мужчина улыбался, с интересом оглядывался, и когда на меня посмотрел, мне захотелось улыбнуться ему в ответ, настолько открытым был его взгляд, обращённый ко мне. Но я не улыбнулась. К тому моменту я уже наткнулась на хмурые взгляды двух широкоплечих ребят, стоявших позади инвалидной коляски и внимательно следивших за происходящим в зале, а теперь и к нам с Димкой приглядывающихся с большим подозрением. Складывалось такое впечатление, что они в любое мгновение готовы броситься вперёд и закрыть своего подопечного грудью. А противников убить. Стало немного не по себе. — Здравствуйте, — сказал мужчина в коляске, разглядывая меня. — Вы ведь Астрид? Мне говорили, что вы красивая. Я кинула на Йргенсона осуждающий взгляд, а мужчине улыбнулась. — Здравствуйте. — И тут же созналась: — Я Астрид. — Мне очень приятно. Димка очнулся и выступил вперёд. — Ас, это Виктор Сергеевич. Я тебе рассказывал… Виктор Сергеевич рассмеялся. — Интересно, и что же про меня рассказывать можно? Я понимаю, мне рассказывали про красивую девушку, послушать приятно, а про меня-то что? — Если человек интересный, то и послушать приятно, — в тон ему проговорила я и тут же Йоргенсона сдала: — К тому же, он обманывает, Виктор Сергеевич, и он мне ничего не рассказывал, тайну хранил. Димка предостерегающе вытаращил на меня глаза, но я отвернулась от него, сосредоточившись на Коростылёве. А тот после моих слов рассмеялся. — И вы не расспрашивали? А как же пресловутое женское любопытство? — Если честно, я перед выставкой так волновалась, что мне было всё равно. — А по характеру, когда не волнуетесь, вы особа любопытная? Признавайтесь, Астрид, я по вашим глазам вижу, что да. Я лишь руками развела, признавая своё поражение. Виктор Сергеевич довольно кивнул. А потом его коляска вдруг зажужжала и поехала вперёд, мне показалось, что сама по себе. Я испуганно и смущённо отступила, и только потом заметила под ладонью которая лежала на подлокотнике инвалидного кресла, небольшой управляющий механизм. Надо же, а я такие коляски до этого только в кино видела. Виктор Сергеевич тем временем сделал едва уловимый жест рукой, и его охрана не стала торопиться следом за ним, да и Димку задержала, а я пошла за Виктором Сергеевичем, не совсем представляя, как мне нужно себя с ним вести. Но потом решила, что нужно просто быть самой собой, как советовал Йоргенсон, а дальше видно будет. С коляской Виктор Сергеевич управлялся весьма ловко и, кажется, своего положения совсем не смущался. Это перед ним люди расступались, причём провожали его весьма заинтересованными взглядами, а не бестактно любопытными. — Мне нравятся ваши работы, Астрид, — сказал Виктор Сергеевич, остановившись перед одной из картин. — Вы сегодня первый человек, который говорит со мной о моих картинах. У меня такое чувство, что все пришли посмотреть на меня. Он улыбнулся. — А они и пришли посмотреть на вас. А может, и позлорадствовать. Такое тоже бывает. — А вы из Москвы специально приехали на мою выставку? — Вас это удивляет? — Если честно, то… да. Он легко развернул коляску и посмотрел на меня весело. — Правда? Я пожала плечами. — Расскажите мне про Европу, Астрид, — вдруг попросил он. — И всё-то вы знаете, — рассмеялась я. — Я тоже любопытный, каюсь. Мой друг говорит, что если бы не моё любопытство, я был бы жутким занудой. Иногда я люблю позудеть. — А вы бывали в Европе? — О, много раз. Но чаще в клиниках европейских, чем просто из удовольствия. И путешествовать в полном смысле этого слова я не могу, всё по пятизвёздочным отелям разъезжаю. После таких слов очень хотелось извиниться за свою бестактность, но Виктор Сергеевич говорил это не для того, чтобы я его пожалела. Он просто рассказывал, а если и жаловался, то скорее в шутку, поэтому я только рассмеялась над его словами и принялась делиться впечатлениями от своей долгой поездки. — Я очень люблю Прагу, — сказал мужчина, выслушав меня. — До Праги вы добрались? — К сожалению, нет. Испугалась, что если доберусь туда, то до Нового года точно вернуться домой не сумею. — Обязательно съездите, потрясающий город. Я всегда останавливаюсь в одном и том же отеле, там из окон потрясающий вид. Знаете, я люблю смотреть в окно, и вид для меня очень важен. — И для меня, — согласилась я. Он улыбнулся. — Я знаю. Может, поэтому я и влюбился в ваши картины? — Виктор Сергеевич сложил руки на животе и стал смотреть на одну из моих картин. — У вас очень красивый город. — Особенно, Старый город, — подтвердила я. — Да… Артём надо мной смеётся всегда. Как офис меняем, так я всех риэлторов довожу до истерики — вид из окна мне шикарный подавай. И это при том, что работаю я в основном дома. А ведь в нашем первом офисе, помнится, окон вообще не было. Вентилятор в углу стоял. — Мужчина посмотрел на меня и улыбнулся. — Вот так-то. Меняются времена. Я вежливо кивнула. Потом облизала губы и спросила: — Вашего друга зовут Артём? — Артём, Артём… Мне ещё вот эта картина нравится. Откуда у вас такой вид? Я был бы не прочь посмотреть… — Это с моей крыши, — тихо проговорила я, а на мужчину взглянула задумчиво. Интересно, если я поинтересуюсь фамилией этого Артёма, буду выглядеть очень глупо? — Жаль… Хотя, может, когда-нибудь вы пригласите меня к себе в гости. — С удовольствием. Но лучше летом. Сейчас крыша снегом завалена. — Ловлю вас на слове. Он развернул коляску и поехал обратно к своей охране. — Я знаю, что вы купили… мои пионы? — Купил. Подарю их Артёму. Правда, он в живописи не соображает, так что его жилище и кабинет облагораживаю я. — А Артём… любит пионы? Мужчина на меня странно взглянул. Мы уже приблизились к охранникам и Димке, который смотрел на меня с жадностью и нетерпением, а я ждала ответа от Виктора Сергеевича. Почему-то мне очень важен был его ответ. Хотя, это так глупо… — Не помню, чтобы он хоть раз в жизни заговаривал со мной о цветах, но кто знает?.. Артём, ты пионы любишь? Чтобы тебя не вводить в транс, поясню: пионы — это цветы такие. — Красные люблю, — прозвучал за моей спиной знакомый голос, и я едва удержалась на ногах.