The Psychology of Loss

      Редко, когда Хэнк не был так взбешён.       Выбежав из комнаты, как драматичная девчонка-подросток, Хэнк действительно отправился в библиотеку, но быстро ушёл, сердито перелистывая страницы.       «Я даже не знаю, почему я так зол», — думал он, шагая по коридору и ничего не видя. Просто в тот момент, когда он увидел Коннора, что-то в нём просто взбесило его. Возможно, это как-то связано с тем, что он пытался убить Маркуса, единственного приличного парня в учреждении, но Хэнк думал, что причина кроется гораздо глубже. В конце концов, прошлой ночью его не слишком беспокоили. Оно было другим, более интуитивным. Что-то в Конноре раздражало его, заставляло защищаться.       Может быть, это был его жуткий, пустой взгляд. Не многие люди имели такое пустое лицо и были действительно порядочными людьми. Это не было похоже на Лютера, у которого были пустые глаза, но было ясно, что он скрывал глубокую боль внутри. Нет. Этот парень, Коннор, намеренно скрывал свои эмоции. И втирал ему, что он неправ.       Что там болтливые медсёстры говорили о Конноре? Что он был жертвой жестокого обращения, контролируемого его приёмной матерью? «Может быть, именно это и делает его таким пустым», — подумал Хэнк, проходя мимо двери в музыкальную комнату. Через секунду он резко остановился и заглянул в комнату. Увидев, что она пуста, он вошёл внутрь и подошел к старому пианино в углу. Это было солидное пианино, на котором Хэнк начал учиться играть около полугода назад, когда наконец согласился присоединиться к музыкальному классу Маркуса. Хотя он и не был хорош, это помогло успокоить его мысли.       Он выпустил несколько аккордов, прежде чем попробовать простую мелодию. Для его ушей это звучало немного неубедительно, но не так уж плохо. После нескольких минут возни с пианино Хэнк вздохнул и снова подумал о Конноре. Гнев, который он испытывал раньше, снова поднялся, заставив его глубоко вздохнуть.       Как бы то ни было, парень ему не нравился. Что-то в Конноре не давало ему покоя. Он не знал, что именно, но что-то точно было. А теперь ему придётся делить с ним комнату.       Блядь. Он знал, что, несмотря на своё драматическое требование, ему всё равно придётся делить комнату. И он не собирался расстраиваться из-за этого, из-за Маркуса. Доброволец не виноват. Маркус не выбирал комнату, так что кричать на него было бесполезно. Вздохнув, Хэнк положил свои пальцы на клавиши пианино, давая им отдохнуть. Он мрачно улыбнулся, вспомнив старого Лютера, тупо уставившегося на ключи. Может, в этом всё-таки что-то есть.       Может быть, ему стоит попытаться быть милым с парнем? Не то чтобы он сделал Хэнку что-то личное. Конечно, он пытался убить парня, который ему нравился (в этом он готов был признаться, не более), но если этот парень сам мог простить Коннора, может, и ему следует это сделать? Ему было не больше тридцати, как и его молодое лицо. Может, моложе. И в нём была… наивность. Наивность, которая подчёркивала его действия. Возможно, Хэнк понял, что, если бы у него был шанс, он действительно заботился бы о ребёнке. Может, поэтому он его и ненавидел. Может быть, только может быть, наивная невинность немного напомнила ему о Со…       Он ударил ладонями по клавишам, наслаждаясь диссонирующим звоном, который производили клавиши.       Но Коннор не виноват. Может, Хэнк и не мог быть дружелюбным, но, по крайней мере, не враждебным. Это было достаточно тяжело, попасть в психиатрическую больницу против своей воли. Несмотря на то, что Джерико был довольно хорош, учитывая все обстоятельства, это всё ещё было немного тюрьмой. Хотя у них было больше свободы, чем в традиционной тюрьме, им все равно не разрешалось покидать её. По крайней мере, Коннор не сможет, поскольку ему, как и Хэнку, было приказано находиться здесь. Ещё раз вздохнув, он провел рукой по бороде. Она становилась слишком длинной, так что придётся попросить медсестёр подстричь её. Учитывая то, что случилось в прошлый раз, ему не разрешалось даже приближаться к бритвам. Он не хотел этого делать, это просто… случилось.       Он решил, что будет добрее к Коннору. Не дружелюбным, потому что Хэнк никогда не был дружелюбным. Но, возможно, равнодушным. Он не сделает жизнь ребёнка тяжелее, чем она есть. Если у него действительно не все дома, и есть возможность поправиться, кто такой Хэнк, чтобы его останавливать?       Приняв решение, Хэнк встал и вышел из музыкальной комнаты. Не имея другого выхода, Хэнк вернулся в библиотеку, чтобы почитать ещё полчаса до ужина. Оказавшись в библиотеке, он взял один из дрянных любовных романов, которые — хотя он и отрицал — доставляли ему удовольствие, и читал до тех пор, пока не услышал звук, означающий, что обед подан. Со стоном он поднялся, чувствуя, как болит его стареющая спина, и побрёл в столовую.       В тот день ужин был простым: спагетти, фрикадельки с чесночным хлебом, ничего такого, что требовало бы ножа. Он убил бы за хороший, жирный чизбургер, но здесь они пытались оставатся здоровыми. Самое большее, на что Маркус согласился, — это гамбургер с индейкой, салатом, помидорами и луком. Никакого сыра. Иногда Крис тайком приносил ему чизбургер, и он клялся, что поцелует этого человека, если тот не будет счастлив в браке. А так, спагетти были очень вкусными. После приезда Маркуса еда резко улучшилась, и этот человек как-то сказал Хэнку, что всегда ненавидел еду, которую там подавали, когда он был пациентом. Хэнк мог посочувствовать, так как поначалу это было одной из его самых больших проблем. Еда была пластиковой, безвкусной и резиновой. Теперь они использовали хорошие ингредиенты (некоторые свежие из огорода рядом с розарием) и делали еду на месте, с помощью пациентов, которые были допущены на кухню. Хэнк не был, даже если бы хотел помочь, из-за всех острых предметов. Что справедливо.       Он ел медленно, прислушиваясь к сплетням товарищей. Очевидно, они все были взволнованы из-за Коннора, и теперь, когда он был здесь, их сплетни только росли. Это всегда случалось из-за новых пациентов, и Хэнк знал, что это пройдёт через несколько дней. Ну, если они не пронюхают, почему Коннор здесь.       Пока он слушал, выяснилось, что люди выяснили, что Коннора перевели из камеры предварительного заключения, и что он жил в одной комнате с Хэнком. Некоторые пациенты, перешёптываясь, бросали на него странные взгляды. Он нахмурился в ответ, изо всех сил стараясь выглядеть неприступным. Это сработало, так как никто не подошёл, чтобы задать ему какие-либо вопросы о парне. Один плюс в том, что он был городским ворчуном, заключался в том, что никто его по-настоящему не беспокоил.       Через полчаса он покончил с едой, но вместо того, чтобы уйти, просто сидел и ждал. У него не было других дел, а столовая была самой красивой комнатой в доме, с тёплыми стенами, приличным освещением и хорошими деревянными столами. Здесь было лучше, чем где-либо. И он пока не мог вернуться в свою комнату, так что не было никаких проблем просто сидеть. Он встал, чтобы выбросить мусор и взять газету.       Следующие полтора часа Хэнк медленно просматривал газету и прислушивался к сплетням. Время шло, столовая постепенно опустела, остались только он и те немногие, кто опоздал к ужину.       В половине восьмого Хэнк нахмурился и оглядел комнату. Он сидел там с самого начала ужина и ушёл лишь раз, полчаса назад, чтобы отлить. Но он бы заметил, если бы его новый сосед по комнате решил появиться, хотя бы из-за шума, который это вызвало бы. Прошло ещё полчаса, а Коннора всё не было. Хэнк хмурился всё сильнее и сильнее, пока не нахмурился окончательно. Наконец, на часа было восемь вечера, с добровольцами, упаковывающими еду и убирающими вещи. Ему по-прежнему разрешалось оставаться в комнате до комендантского часа в десять, но он видел, как персонал моет столы и протирает стулья.       Со стоном, закатив глаза и покачивая головой от собственной глупости, Хэнк принял решение и направился в закрывающуюся кухню. — Постой, постой! — проворчал Хэнк, поймав взгляд Маркуса. С приятной улыбкой Маркус подошёл к окну между кухней и столовой, из которого подавали еду. — Привет, Хэнк. Тебе что-нибудь нужно?       Нахмурившись, Хэнк медленно кивнул, борясь с собственным решением. Это было глупо, сверх глупо, но это могло компенсировать его ужасное поведение ранее. Возможно. — Да, — медленно начал Хэнк, сделав глубокий вдох, прежде чем продолжить, — нужно. Я бы хотел ещё одну тарелку спагетти, если не возражаешь.       С технической точки зрения, пациентам разрешалось получать секунды, если они хотели, но Хэнк редко спрашивал, по крайней мере, в те дни, когда у них был выбор. Это и было, вероятно, причиной, почему брови Маркуса взметнулись вверх, и он уставил пытливый взгляд на Хэнка. — Хочешь еще порцию? Ты сегодня проголодался, — весело заметил Маркус, в его глазах всё ещё было удивление, но он не поднял его. Хэнк подумал, не оставить ли всё как есть, позволить Маркусу сделать то, что он хочет, но вместо этого закатил глаза и решил сказать правду. — Это… это не для меня.       На лице Маркуса отразился шок. Хэнк не был уверен, что когда-либо видел этого человека таким удивленным. Ему бы это даже показалось забавным, если бы щёки и шея не горели. Он нахмурился, когда Маркус широко улыбнулся ему, очевидно, зная, кому Хэнк принесёт еду. Так подайте на него в суд. Здешняя еда хоть и тёплая, но на вкус была, как дерьмо, когда холодная. Он просто был милым. Он может быть милым, правда? Протянуть оливковую ветвь? Кроме того, у него было смутное подозрение, что это он виноват в том, что мальчишка не вышел из комнаты, и он почувствовал, как от этой мысли у него засосало под ложечкой. Может, он и мудак, но он не пугал людей так сильно, что они отказывались от ужина.       Ещё раз усмехнувшись, Маркус повернулся к кухне и начал расставлять тарелки с едой, накрывая их пластиковой крышкой, чтобы они не остыли. Все еще ухмыляясь, почти самодовольно (ублюдок), Маркус вернулся и протянул Хэнку тарелку. — Держи, Хэнк! — Весело воскликнул Маркус, сверкнув глазами. Тот нахмурился ещё сильнее, выдергивая тарелку из рук разъярённого мужчины. Почему он снова терпит это дерьмо? Он уже повернулся, чтобы уйти, когда Маркус окликнул его. — Передай Коннору мои наилучшие пожелания.       Даже отвернувшись, он услышал самодовольный тон в голосе мужчины. Хэнк напрягся и был почти готов выбросить тарелку в мусорное ведро и покончить с этим. Но, вспомнив свои действия по отношению к парню, Хэнк понял, что должен что-то предложить. К тому же, он сочувствовал Коннору. Он знал, каким трудным может быть первый день. Поэтому, имея это в виду, Хэнк просто поднял средний палец и рявкнул в ответ: — Пошел ты, хуесос, — прежде чем направиться к двери. Смех Маркуса последовал за ним.       В коридоре Хэнк позволил себе слегка расслабиться. Он не привык делать хорошие вещи для людей, поэтому чувствовал себя очень напряжённо. Что если Коннор не оценит его жест? Что если он обиделся? Что если от этого станет только хуже?       Что ж, ничего нельзя сделать, думая о том, «что если» (и Бог знал эту истину), поэтому он заставил своё старое тело начать двигаться, игнорируя скрип костей. Может быть, уроки танцев Норта пойдут ему на пользу. «Хорошо бы размяться», — подумал он, — а не бродить по зданию, померев со скуки.»       Хэнк добрался до своей комнаты слишком быстро (а теперь и до комнаты Коннора), и дверь его слегка насторожила. Он остановился в нерешительности. Забавно. Полицейский более тридцати лет, и это его пугало. Тридцатилетний красавчик с самым бесстрастным выражением лица, которое он когда-либо видел. Как кукла, играющая в человека. Ещё раз нахмурившись (когда-нибудь его лицо так и останется на месте, как говаривала его мать перед смертью от алкогольного отравления), он резко открыл дверь, осторожно держа тарелку в руке. Он удивленно заморгал, заметив, что в комнате темно, как в могиле, если не считать света уличных фонарей за окном. Нахмурившись, он повернулся к кровати Коннора и замер, увидев открывшееся перед ним зрелище.       Когда он не спал, на его лице было сдержанное выражение, настолько бесстрастное и пустое, насколько он мог это сделать. Карие глаза ничего не выражали из того, что происходило в его голове. Но во сне всё его лицо расслабилось. «Он выглядит… моложе», — решил Хэнк, глядя на него. Лицо стало мягче, округлость стала заметна во сне. Он не видел его глаз, но все лицо было вялым, а не скрюченным, как в часы бодрствования. Его рот был слегка приоткрыт, мягкое дыхание вырывалось из розовых (и, да, пухлых) губ. С того места, где он стоял, Хэнк едва мог различить несколько веснушек, которые заставили его сухо сглотнуть. Боже, он выглядел мило.       Снова напрягшись, Хэнк зарычал про себя, яростно тряся головой, чтобы избавиться от этой мысли, его шрам заболел. Он не считал людей милыми. Щенки были милые. Маленькие дети были милыми. Чёрт возьми, даже кошки милые. Люди, не говоря уже о его соседе по комнате, не были милыми.       С этой мыслью Хэнк грубо поставил тарелку с едой на прикроватный столик рядом с кроватью Коннора и вышел из комнаты. Он не знал, что делать, может, попробовать посмотреть телевизор на старинном приёмнике, который иногда работал. Он подумал, что, может быть, идёт баскетбольный матч, и ему это очень понравилось. Он не мог следить за спортом так, как ему хотелось бы, находясь здесь, но он всё ещё наслаждался просмотром.       Приняв решение, Хэнк вышел из комнаты, даже не оглянувшись, не взглянув на фигуру на кровати. Ему было все равно, остынет ли еда Коннора. Это была мысль, которая имела значение, верно? Даже если Коннор не поймёт, что это он принес её. Чёрт. Ему было всё равно. Он пытался понять, куда это его привело. Нахмурившись, Хэнк ворвался в общую комнату, минуя испуганных пациентов. Он смотрел на людей, смотревших телевизор, пока они не ушли с выражением лёгкого ужаса на лицах. Он почувствовал укол сожаления, но в конечном счёте его это не волновало.       Он переключил канал и был рад, что дрянной телевизор решил работать в этот день. Боже, он надеялся, что Маркус скоро заменит этот телевизор. Хотя этот человек не отвечал за жилые помещения или за то, что в них размещалось, он всё равно иногда дарил заведению новые предметы, когда старые ломались. Хэнк не знал, сколько у него денег, но был уверен, что он богат, учитывая, кем был его приёмный отец. После смерти Карла Манфреда этот человек оставил обоим сыновьям по половине своего состояния. Брат Маркуса пришёл в ярость, оспорив это в суде, но в конце концов было решено, что Маркус имеет право на половину состояния, хотя дом достался его брату. Остальные картины достались Маркусу, так что можно было только гадать, кому досталась лучшая сделка.       Устроившись поудобнее, чтобы посмотреть игру, Хэнк изо всех сил старался не думать о своём новом соседе по комнате и добился успеха примерно в течение часа. Потом игра застопорилась, никто не забил, и мысли Хэнка блуждали, как он ни пытался остановить их.       Невинность ребёнка явно преувеличивалась во сне. Он выглядел таким молодым. И как Хэнк ни старался, он не мог не сравнивать его с ним…       Он ненавидел это. Прошло много времени с тех пор, как он в последний раз думал о Со… о своем Со… О Коуле. Его мальчике. Думать об этом всё ещё больно, даже три года спустя. Последний месяц выдался особенно тяжелым: еще одна попытка самоубийства совпала с трехлётней годовщиной. На самом деле он не ожидал, что это сработает, но это зашло дальше, чем любые другие его попытки, пока он был в больнице, и это касалось врачей, которые заставили его начать принимать лекарства. Сейчас он прекратил их принимать, но это немного помогло. Он просто ненавидел лекарства, то, что они заставляли его чувствовать. Он знал, что это поможет, но… возможно, он не хотел поправляться. Может быть, он просто хотел становиться всё хуже и хуже, падать на самое дно.       Боже, как ему не хватало виски. Чего бы он не сделал даже за глоток этой дряни. Может быть, он вытянет что-нибудь из Криса, когда увидит его в следующий раз. Или, может быть, Бен. Бен больше не одобрял порок, зная историю Хэнка с этой дрянью, но он бы посочувствовал, если бы Хэнк попросил. Он всё равно увидится с Беном через пару дней, когда привезет Сумо в воскресенье. На его лице появилась легкая улыбка, когда он подумал о своей собаке.       Он скучал по Сумо. Он скучал по своему маленькому домику, который достался ему после смерти Коула. Он скучал по работе и друзьям. Чёрт, он даже скучал по бакалее, в которой обычно делал покупки. Он скучал по внешнему миру, по возможности свободно странствовать. Возможно, это его вина, что он не принимал лекарства или не разговаривал с глупыми психиатрами или врачами. Возможно, он бы уже выписался, если бы не пытался покончить с собой в прошлом месяце. Но это… это было так больно. Три года без Коула. В тот год его сыну исполнилось бы девять. Хэнк застрелился на предыдущем дне рождения Коула, когда подумал, как Коул был бы счастлив, если бы ему исполнилось восемь. Когда он вспоминал счастливое выражение лица Коула, даже когда они с женой ссорились. Как крепко обнимал его Коул, когда он срывался из-за того, что видел на работе. Как Коул был добр ко всем. Как все его обожали. Каким дружелюбным и счастливым был его маленький мальчик.       Хэнк даже не осознавал, что плачет, пока не почувствовал, как вода ударила ему в руки, моргая в размытой комнате. Он тихо вздохнул и поспешно протёр глаза, прежде чем кто-нибудь заметил. Ему было всё равно, кто увидит его плачущим, но он не хотел, чтобы кто-то пытался поговорить с ним об этом. И меньше всего Маркуса, если тот решит войти. Маркус, при всей его доброте, мог быть переполнен сочувствием. А Хэнк не нуждался в сочувствии. Он просто хотел свернуться в клубок и умереть. Или, может быть, пить, пока не перестанет видеть, пока демоны в его голове не заткнутся. Пока он не забыл Коула. От этого из его глаз снова полились слезы. Он задохнулся, крепко зажмурив глаза.       Он не хотел забывать Коула. Он никогда не хотел забывать Коула. Коул был всем, и он будет бороться с этой болью столько, сколько сможет, чтобы дать жизнь своему сыну. Если он забудет о сыне, значит Коул действительно уйдёт. И он не мог вынести этой мысли. Он не мог.       Через минуту он понял, что слёзы не прекратятся, поэтому поспешно встал и направился в свою комнату. Он знал, что Коннор всё ещё там, но надеялся, что он ещё спит. Он промчался мимо задержавшихся пациентов и добровольцев, не останавливаясь, когда медсестра окликнула его.       Наконец, он добрался до своей комнаты и остановился у двери, пытаясь успокоить дыхание. Прислонившись головой к двери, он глубоко дышал, вдыхая и выдыхая, пока снова не смог нормально дышать. Это заняло несколько минут, но ничего страшного. Но слёзы всё лились и лились, поэтому он просто смахнул их с щёк и осторожно открыл дверь, чтобы не разбудить Коннора.       Но все его усилия были напрасны, так как тот сидел на кровати, потягиваясь, волосы его были слегка растрёпаны, глаза отяжелели ото сна. Его глаза метнулись к Хэнку, как только дверь открылась, и Хэнк увидел, как глаза парня расширились, когда он заметил слёзы, которые всё ещё падали из его проклятых глаз. Он попытался нахмуриться, но не смог. — Лейтенант? — Коннор нерешительно начал, но замолчал, когда Хэнк свирепо взглянул на парня, нахмурился и пронзил его взглядом. Он не хотел говорить об этом. Он просто хотел принять душ и забыть о случившемся. Боже, как бы он хотел выпить. Он даже пил фруктовые коктейли, которые, как он всегда говорил, ненавидел, но втайне любил. Ради Бога, он возьмёт даже охладитель для вина. Он просто хотел немного побыть в оцепенении. Забыть на одну ночь.       Он понял, что смотрит на Коннора, а тот смотрит на него. Слёзы всё ещё капали, поэтому Хэнк снова смахнул их, прежде чем ворваться в ванную и злобно запереть дверь. Глубоко вздохнув, Хэнк разделся и пошел в душ, включив горячую воду, как зимой, и попытался стереть свои мысли.       Потребовалось почти полчаса, чтобы слёзы прекратились, вода давно остыла, прежде чем он почувствовал себя достаточно вменяемым, чтобы попытаться выйти в комнату. Он не потрудился захватить какую-либо одежду по пути сюда, так как был сосредоточен на том, чтобы уйти, так что ему придется идти пешком стыда. Обернув полотенце вокруг бедер, Хэнк понадеялся, что Коннор снова уснул, чтобы тот не получил травму, увидев его стариковскую грудь.       Но удача официально отвернулась от него, потому что Коннор ещё не спал и ковырялся в тарелке, которую принес Хэнк. Как только Хэнк вошел в комнату, Коннор вскинул голову и уставился на него широко раскрытыми глазами. Хэнк покраснел, заметив, как Коннор бросил взгляд вниз, на его грудь, заставив старика оборонительно скрестить руки на голой коже. С тех пор как он ушел из полиции, он почти не упражнялся, а годы ежедневного питья и еды на вынос немного успокоили его. Даже пребывание в заведении, где еда была лучше, а алкоголя (к сожалению) не было, не сделало много для жира, не без надлежащих упражнений.       Придя в себя, он бросился к комоду и стал выбирать ночную рубашку, чувствуя, как Коннор оглядывает его со спины. Он старался не напрягаться, ему не нравился этот тяжелый взгляд. Подобрав одежду наугад, Хэнк поспешно вернулся в ванную, чтобы переодеться, громко хлопнув дверью и почувствовав удовлетворение от этого звука.       Закончив одеваться, Хэнк ворвался в комнату и лёг на кровать, уставившись в потолок. Свет снаружи давал достаточно света, чтобы видеть комнату, и Хэнк ненавидел тени, пляшущие на потолке. Он выбросил из головы мысли о Коуле, который всегда боялся темноты и хотел спать с ним и его женой больше ночей. Он уже много лет плохо спал, всегда ожидая найти рядом с собой в постели теплое тело. Отбросив эту мысль, Хэнк закрыл глаза, желая, чтобы сон нашел его.       Через несколько долгих минут, когда Хэнк уже готов был задремать — единственным звуком в комнате было тихое дыхание обоих мужчин, — он услышал тихий голос, такой тихий, что ему показалось, будто он ему померещился. — Спасибо, — выдохнул голос, заставив Хэнка резко открыть глаза и посмотреть на кровать справа от него. Он едва мог разглядеть лицо Коннора среди подушек и одеяла, но он видел, как эти темно-карие глаза смотрят на него, скрывая эмоции. У Хэнка пересохло в горле. Он не был уверен, за что парень благодарит его. На ужин? Оливковая ветвь? Что-то еще? — Не стоит благодарности, — тихо проворчал Хэнк, снова поднимая голову. Он чувствовал на себе взгляд Коннора, пока тот не погрузился в сон.       Что ж. Это наверняка будет интересно.