The Psychology of Loss

      Коннор понятия не имел, что почувствовал, увидев Хэнка, вошедшего в комнату с мокрыми от слез глазами. Это было совсем не то, что он ожидал увидеть, когда проснулся, слегка дезориентированный переменой обстановки. Обычно он просыпался мгновенно и уже хорошо отдохнувшим, благодаря очередному эксперименту Аманды. Но на этот раз он все еще чувствовал себя усталым, сонным. Он проснулся за минуту до того, как дверь открылась, и в проеме показалось заплаканное лицо Хэнка.       Они смотрели друг на друга несколько секунд, прежде чем Коннор нерешительно позвал мужчину. Он понятия не имел, что сказал бы после этого, но Хэнк только нахмурился и сердито посмотрел на него, прежде чем ворваться в ванную, оставив Коннора в замешательстве смотреть на дверь.       Он все еще смотрел на него несколько минут спустя, но обнаружил, что не может понять мотивов этого человека. Покачав головой, он выбросил этот инцидент из головы. Хэнк определённо не захотел бы говорить об этом, а попытка сделать это только разозлила бы его еще больше. Это шло бы вразрез с планом по сближению с мужчиной. Это не было официальной целью (пока что), но это все еще, потенциально, хорошая идея.       Отведя взгляд от двери, Коннор посмотрел на прикроватный столик, чтобы проверить время, и увидел на нем тарелку с крышкой, вероятно, с едой внутри. Это смутило его еще больше. Кто…? Он думал, Маркус сказал, что люди могут ходить в столовую когда угодно? Тогда зачем кому-то приносить еду в его комнату? Неужели это сделал Маркус? Это имело бы смысл, но по какой-то причине Коннор так не думал. Добровольцев не пускали в палаты без приглашения пациентов. Только медсестры, врачи и санитары могли входить по желанию, но даже тогда у них должна была быть веская причина для этого. Во всяком случае, так ему говорили на собраниях. Тогда кто?       Он услышал, как включился душ, и почувствовал, как его взгляд метнулся к двери, прежде чем смятение снова заполнило его.       Единственным человеком, который мог принести ему еду без разрешения, был Хэнк, который тоже жил в комнате. Но почему? Он думал, что тот ненавидит его? Зачем он принес ему ужин?       Что ж, какова бы ни была причина, Коннор почувствовал, как у него заурчало в животе, и порадовался, что ему не придётся идти на кухню, чтобы поесть. Открыв пластиковую крышку, он взял вилку и начал есть холодные спагетти, которые, как он надеялся, были аппетитными. Прошло полчаса, пока Коннор ковырялся в еде, и к тому времени, как Хэнк вышел из ванной, в его еде было больше крошек, чем в чем-либо другом.       Заметив это движение, Коннор поднял глаза, но при виде открывшегося перед ним зрелища они широко раскрылись. По какой-то причине он почувствовал, как у него перехватило дыхание, во рту внезапно пересохло, когда он увидел перед собой влажную, блестящую кожу. Он никогда раньше не видел мужчину без рубашки. Ну, не так интимно. Это было… что-то. Хотя тело не было похоже на те, что он видел в рекламе или по телевизору, когда ему разрешили смотреть телевизор, но оно все еще казалось… красивым? Очаровательным? Сбивающим с толку?       Он не мог понять, что чувствует. Желудок скрутило в узел, когда он оглядел пожилого человека с головы до ног. Он заметил, как мужчина скрестил руки на груди, словно защищаясь, кожа его порозовела, а взгляд Коннора задержался дольше, чем это было принято, но ему было все равно. Он не мог отвести взгляд.       Он видел, что тот смущен, но не понимал, почему. Может быть, он чувствовал, что плохо выглядит? «Что ж, это неправильно», — подумал Коннор, когда мужчина повернулся и увидел сильные мышцы спины. Человек может иметь немного больше жира, что считалось социально приемлемым, и Хэнк имел его в достаточном порядке. И было очевидно, что под жиром у него мускулатура, а руки определенно мощные и сильные. Коннор закусил губу, стараясь не морщиться. Возможно, Коннор смотрел «жутким» взглядом. Возможно, Хэнку просто не нравилось, когда на него пялились. Как бы то ни было, Коннор не мог ничего сделать, кроме как смотреть, как Хэнк ворвался в ванную, чтобы одеться. Он почувствовал укол разочарования. Он отогнал это чувство.       Не то чтобы Коннор не знал, что такое влечение. Он не знал, что его тянет к мужчинам, а не к женщинам. Зачем беспокоиться об этом, когда у него есть более важные дела? Влечение и отношения были просто отвлечениями. В то время как Коннор пытался подружиться со своим соседом по комнате, чтобы облегчить себе жизнь, в течение следующих нескольких месяцев он не сделает ничего больше. По крайней мере, так он говорил себе.       Поэтому он отогнал эти чувства, разделив их. Его желание дружбы не казалось таким безнадежным, как вначале, если судить по обеду. Лежа в постели, Коннор решил поблагодарить мужчину за еду, стараясь подчеркнуть, что такое поведение было оценено по достоинству. Его первая ночь здесь была не самой лучшей, но он надеялся, что все наладится. Может, если он подружится с Хэнком, все наладится? Коннор быстро сделал это основной целью, теперь, когда это не казалось таким уж бессмысленным или вероятным провалом. Подружиться с лейтенантом Хэнком Андерсоном. Улыбнувшись, он подождал, пока Хэнк выйдет из ванной, чтобы поблагодарить его.       Когда дверь снова открылась, и Хэнк, шаркая, вышел и лег в постель, Коннор повернул голову и уставился на мужчину. Свет уличного фонаря освещал его мокрые седые волосы, заставляя их красиво блестеть. Он приказал себе перестать пялиться, уверенный, что Хэнку будет жутко, но не смог. Он не мог отвести от него глаз, хотя и пытался. Наконец, как раз перед тем, как Хэнк заснул (и, таким образом, был наиболее восприимчив к положительному подкреплению), Коннор тихо выдохнул свою благодарность, наблюдая, как Хэнк повернулся к нему лицом, его темные голубые глаза смотрели глубоко в его.       Наконец, после долгой паузы, Хэнк проворчал: «Не стоит благодарности», прежде чем его глаза снова поднялись к потолку и закрылись, когда он попытался заснуть. Коннор старался не чувствовать острого разочарования от потери этих голубых глаз. Он продолжал смотреть, пока не увидел, что лицо мужчины расслабилось во сне, жесткие линии и морщины стерлись, придавая ему более молодой вид.       «Он так хорошо выглядит», — рассеянно подумал Коннор, глядя в потолок.       Так он просидел еще полчаса, прислушиваясь к тихому храпу Хэнка, наполнявшему воздух.       Было около одиннадцати, когда он наконец погрузился в сон. Сон, полный волосатой обнаженной груди и проникновенных голубых глаз.

***

      Когда Коннор проснулся следующим утром, было еще темно. Он взглянул на часы и увидел, что уже пять утра, оставался час до того, как комендантский час закончится, и он сможет покинуть свою комнату. Полностью отдохнувший, он больше не нуждался во сне, что давало ему возможность найти себе занятие. Он ненавидел сидеть тихо и ничего не делать. Он не был запрограммирован на это.       Тихо сев, чтобы не потревожить все еще храпящего человека слева от него, он внимательно оглядел комнату, хмурясь из-за беспорядка, который был вокруг. Прошлой ночью, пока Хэнк был в душе, у него было время осмотреться, но он все еще чувствовал неудовлетворенность окружающим.       Сама комната была приличного размера, немного маленькая для двух взрослых мужчин, но не ужасная. Стены были покрыты серыми пятнами грязи, а ковер был шершаво-коричневым, с дырами и глубокими пятнами. У Хэнка на стене висело несколько плакатов с джазовыми группами и баскетбольными звездами. Кроме того, у него была пара фотографий в рамках, на которых были изображены люди в форме, которые, как предположил Коннор, были старыми друзьями Хэнка. На потолке было большое затопленное пятно, а на дверях были царапины и вмятины. Он не знал, как выглядит ванная, но чувствовал, что она будет такой же запущенной. Под окном среднего размера стоял старый, заваленный бумагами, стол со старым стационарным телефоном, а вдоль стен — пара полок и ящиков, по одному на каждого.       Но хуже всего был беспорядок. Поскольку здесь не было бригад уборщиков, пациенты должны были убираться сами (если только они не могли или не просили о помощи), в комнате медленно накапливался мусор и беспорядок. Повсюду разбросана одежда. «Скорее всего, грязная», — подумал Коннор, сморщив нос. По всему полу валялись старые газеты, несколько испачканных книг, горстка старых художественных проектов, и то, что можно было назвать мусором, валялось на полу, среди каких-то личных вещей. Коннор, который содержал свою комнату в идеальном порядке, тут же возненавидел это место. Ну, может и не возненавидел. В нем было свое очарование, и оно определенно выглядело… жилым, в отличие от его комнаты, но ему определенно не нравился беспорядок. Итак, за пятьдесят пять минут до конца комендантского часа Коннор тихо вылез из постели и принялся за уборку. Он не стал гадать, будет Хэнк возражать или нет. Кто будет возражать против того, чтобы его жизненное пространство будет освежено? Он поставил перед собой новую цель. Убраться в комнате.       Ему потребовалось примерно полчаса, чтобы поднять с земли весь хлам. Он сложил книги, художественные проекты и газеты в стопки, на случай, если Хэнк захочет оставить их себе. Но обертки от конфет, пустые контейнеры из-под чипсов (где этот человек вообще взял чипсы? Друг?), старую пластиковую обертку и прочий мусор отправились в мусорное ведро у двери, а старое белье — в корзину для белья, стоявшую рядом с кроватью. Покончив с этим, Коннор зашел в ванную, чтобы взять чистящие средства и немного помыть стены и ковер.       В ванной было, на самом деле, довольно плохо. Не так плохо, как в комнате, потому что Хэнк, по крайней мере, иногда убирал мусор, но он видел грязь на стенах и слюну на зеркале. На зеркале было множество желтых стикеров с надписями, которые он не мог прочитать со своего места. Он поставил подзадачу к главной цели — уборке комнаты. Уборка в ванной.       Он не смог найти чистящих средств, что, как он полагал, было очевидно. Вместо этого Коннор взял найденное ведро и наполнил его мыльной водой, затем взял маленькую губку, которую нашел в шкафчике под раковиной, и двинулся в главную комнату. Вероятно, ему потребуется какое-то время, чтобы полностью очистить стены, но у него теперь нет ничего, кроме времени, пока он находится здесь. Может быть, он спросит сегодня, можно ли где-либо достать чистящие средства? Он думал, это хорошая идея.       Следующие несколько часов Коннор, как мог, скреб стены, снимал плакаты и картины и складывал их на стол. Его целью было убрать как можно больше грязи с серых стен. Он не мог сделать стены совершенно белыми, как раньше, но был доволен, когда увидел, что они стали немного белее, без темных пятен плесени или грязи. Пятна еще оставались, как и ожидалось, пока он не сможет получить отбеливатель, но это было только начало. Он почувствовал, что сделал всё, что мог, а затем отправился в ванную, чтобы начать очищать там грязь. Он отметил, что на часах было тринадцать минут девятого, то есть, чуть меньше двух часов до завтрака. Времени было достаточно, чтобы начать мыть стены ванной. Душ — это совсем другая история, но, как он уже сказал, у него было полно времени.       Примерно через час после того, как он прибрался в ванной, он услышал первые признаки пробуждения своего нового соседа по комнате. Коннор помедлил, скребя стены и прислушиваясь, не проснется ли кто-нибудь. Он представил себе, как Хэнк потягивается, когда садится, волосы распущены и спутаны, с губ срывается стон. Коннор тяжело сглотнул.       Затем наступило короткое молчание. Интересно, что Хэнк думает об этой комнате? Он гордится тем, как много сделал за эти несколько часов. Он ждал, затаив дыхание, а Хэнк глубоко вздохнул. — Что за чертовщина?! — Устало пробормотал Хэнк, вероятно, протирая заспанные глаза. Сердце Коннора бешено заколотилось. Хэнк не особо радуется… — Что? Черт, черт. Кто, блядь…? — Голос Хэнка звучал все более и более раздраженно. Ой-ой. Коннор слегка нахмурился, прежде чем встать, решив, что пора объявить о своем присутствии. На нем все еще была одежда, в которой он прибыл: мятая белая рубашка с воротником и брюки. Рукава рубашки были закатаны до локтей, чтобы не испачкаться во время уборки. Он теребил рукава, жалея, что у него нет четвертака.       Подойдя к двери, Коннор вышел из ванной и встал рядом с кроватью Хэнка, которая была ближе всего к ванной с правой стороны комнаты, и наблюдал за смущенным, слегка разъяренным выражением лица мужчины, пока тот оглядывал комнату. Он был прав, когда говорил, что волосы у мужчины растрепаны, а до плеч спутаны. Коннор подумал, что это ему идет.       Не прошло и секунды, как Хэнк заметил присутствие Коннора в комнате, но как только он это сделал, его лицо потемнело. Он спрыгнул с кровати, направляясь к Коннору. Коннор боролся с желанием отступить и позволил Хэнку прижать себя к стене. Он намеренно сохранял невозмутимое выражение лица, не выказывая страха, который он почувствовал, когда его ударили о стену. (Или намек на возбуждение, но это само собой разумеется. Он отбросил это чувство, каким бы бессмысленным оно ни было). — Какого хрена ты сделал с моей комнатой, засранец?! — закипел Хэнк, стоя лицом к лицу с Коннором. Поскольку мужчина был на пару дюймов выше его, Коннору пришлось слегка приподнять голову, чтобы заглянуть в его ярко-голубые глаза, наполненные яростью. На лице Коннора появилось сардоническое выражение, на губах застыла бесстрастная улыбка. — Это теперь наша комната, лейтенант. И я её почистил. Она была полна мусора и вообще беспорядка, поэтому я решил прибраться. Я не думал, что это станет проблемой.       Он действительно не знал. Возможно, он недооценил Хэнка. Возможно, этот человек ненавидел перемены. Коннор сделал себе пометку в памяти.       Он наблюдал, внезапно оторвавшись от происходящего, как Хэнк оскалил зубы, явно недовольный ответом. Коннор не выказал и тени неудовольствия, появившейся у него на лице. Подумать только, он думал, что они сближаются. Он практически видел красную стрелку в углу поля зрения, обозначающую то, что их отношения двигаются от напряженных до враждебных. Он старался не хмуриться. Проявление эмоций только добавит ему неприятностей. Вот что случалось, когда Аманда сердилась на него. Лучше просто не обращать на это внимания и надеяться, что Хэнк справится с приступом ярости. — Вот как? И ты не подумал спросить меня, придурок?! Это моя комната! Да, ты остаешься здесь, но у меня были вещи, которые мне нравились! И где, блядь, мои плакаты? Только не говори мне, что ты их выкинул, или, клянусь Богом… — Хэнк замолчал, глаза его яростно горели. Коннор моргнул, прежде чем посмотреть на стены. О. Он забыл повесить плакаты и картины на стены после уборки. Возможно, именно это и разозлило Хэнка… — Прошу прощения, что не спросил первым, лейтенант. Вы спали, а мне нужно было чем-то заняться. Что касается плакатов и фотографий, я положил их на стул, чтобы они не пострадали, пока я скребу стены. Должно быть, я забыл повесить их обратно. Уверяю вас, я бы их не выбросил. Я выбросил только мусор. Все остальное было свалено в кучу, чтобы вы сами могли решить, что делать дальше.       Голос его звучал совершенно бесстрастно, глаза остекленели, когда он уставился в землю, не глядя ни на кого и ни на что конкретно. Он почувствовал, как Хэнк отпустил его и побрел в ту сторону, куда он указал. Тихое ворчание вырвалось, когда Хэнк увидел, что он сказал правду. Коннор не пошевелился, когда Хэнк взял одну из фотографий. Однако он не мог не напрячься, когда Хэнк повернулся к нему с проницательным взглядом.       Коннор почему-то заметил, что его трясет. Почему он дрожит? У него не было причин дрожать. Он заставил себя остановиться и перевел взгляд на Хэнка, который застыл, глядя на Коннора. Коннор склонил голову набок, заложив руки за спину, изображая отстраненность, как его учила Аманда. Идеально, без эмоций. Он не мог дать волю эмоциям. От этого будет только хуже. Он почувствовал, что его снова начинает трясти, когда он вспомнил, что произойдет, если он проявит хоть какие-то эмоции. Он перестал дрожать. — Парень… черт, я не хотел тебя напугать. Я просто… черт, — пробормотал Хэнк себе под нос, проводя рукой по волосам. Коннор бесстрастно наблюдал, как Хэнк пытается подобрать слова. Наконец, он сжалился над ним и заговорил: — Все в порядке, лейтенант. Я понимаю, что это может быть… неприятно, когда твое личное пространство изменяют без твоего согласия. Надо было сначала спросить. Прошу прощения. — Что? Нет, нет. Тебе не за что извиняться. Я должен. Мне не следовало так кричать. Я просто… не знаю. Чертовски глупо. Извини, — Хэнк неловко извинился, его уши покраснели, а лицо непрошено нахмурилось. Это было… очаровательно. Коннор попытался улыбнуться, но глаза его оставались бесстрастными. — Я прощаю вас, лейтенант. Не беспокойтесь.       Хэнк странно посмотрел на него и покачал головой. — Хорошо. Ладно. В любом случае, у меня к тебе вопрос. Какого хрена ты называешь меня лейтенантом? Если ты не заметил, я больше не полицейский. Звание теперь ни хрена не значит.       Коннор склонил голову набок, обдумывая услышанное. В самом деле, почему он называет его лейтенантом? Он задумался на секунду, прежде чем нашел объяснение. — Аманда всегда говорила мне, что солдаты должны проявлять почтение и уважение к своим начальникам, называя их по титулам, — заявил Коннор, слегка кивнув. Да, это абсолютно точно имело смысл. Он был запрограммирован на уважение к начальству. Это имело смысл. — Кто такая, черт возьми, Аманда? И, Коннор, ты не гребаный солдат. Я бывший коп, а ты… ну, вообще-то, я не знаю, какого черта ты делал раньше. Ты был солдатом? Ты не похож на… — Хэнк нахмурился, глядя на Коннора.       Коннор слегка нахмурился, обдумывая вопрос. Как объяснить то, что он делал раньше, не выдав Аманду и компанию? — Аманда — моя приемная мать, и я не думаю, что был солдатом. Хотя я боролся. Я… не знаю, как объяснить свою работу, — честно признался Коннор, еще больше нахмурившись. Он опустил руки, расслабляясь теперь, когда Хэнк не кричал на него. Хэнк нахмурился в ответ. — Ну, это не так уж и страшно. Все, что я знаю о твоей жизни — это то, что ты пытался убить Маркуса. Так, что? Ты шпион или кто?       Шпион. Возможно, это было хорошее описание того, что он сделал? Коннор медленно кивнул, стараясь не обращать внимания на слова Хэнка о Маркусе. Он не хотел думать об этом. — Шпион… да, я полагаю. Это близко к тому, что я делал.       Хэнк продолжал как-то странно смотреть на Коннора, прежде чем в комнате раздалось урчание в животе, заставившее обоих вздрогнуть. Хэнк усмехнулся и покачал головой. — Знаешь, что? Как угодно. Можешь звать меня Хэнк, если хочешь. Или лейтенант. Мне, действительно, неважно. Только не называй меня мистером Андерсоном, иначе я буду чувствовать себя учителем в школе. А теперь пошли. Давай позавтракаем, пока они не закрылись на весь день, — Хэнк снова покачал головой, прежде чем выйти из комнаты, все еще в пижаме, состоящей из старой, грязной, серой футболки (которая, возможно, когда-то была белой) и черных боксерских трусов.       У Коннора мелькнула мысль принять душ перед завтраком, но, в конце концов, он решил последовать за Хэнком. В конце концов, Хэнк был единственным человеком, которого Коннор знал за исключением Маркуса, и он не был уверен, что Маркус был здесь сегодня. Кроме того, у него все еще были предварительные планы убить мужчину, что, вероятно, поставит их в неловкое положение. Поэтому, приняв решение, Коннор поспешил из комнаты, быстро догнав Хэнка, когда тот направился в столовую. Хэнк не обратил на него внимания, только мельком взглянул, когда Коннор пошел рядом.       Они прошли по коридору в дружеском молчании. Это сильно отличалось от враждебного начала дня. Он полагал, что сможет превратить их отношения из «враждебных» обратно в «напряженные». Может быть, даже в «нейтральные», если он будет щедр.       В ту же секунду, как они вошли в столовую, все взгляды устремились на них, и среди пациентов мгновенно разнесся шепот. Коннор нахмурился, в то время как Хэнк просто смотрел на всех, насмехаясь над каждым, кто осмеливался посмотреть на него. Через пару мгновений люди снова вернулись к еде, хотя шепот продолжался. Коннор перестал хмуриться, но ему все еще было не по себе, когда он пошел за Хэнком завтракать. Это были блинчики с яичницей, которые Коннор, на самом деле, очень любил. Он последовал за Хэнком к столику в углу и сел перед ним. Хэнк, однако, хмуро посмотрел на него через стол. — Эй, я, блядь, сказал, что ты можешь посидеть со мной? — Хэнк нахмурился, ковыряя вилкой блин. Он даже не потрудился намазать его чем-нибудь вроде масла или сиропа, просто откусил кусочек от блинчика. Он даже не разрезал его на мелкие кусочки вилкой, как это делал Коннор. Коннор, нахмурившись, посмотрел на него, не донеся вилку до рта. — Я… мне очень жаль, — Коннор боролся с румянцем, который поднимался на его лице, глядя на Хэнка широко раскрытыми глазами, — я могу уйти, если хочешь, прости, — может быть, он недооценил их отношения? Может быть, они все еще «враждебные»?..       Хэнк только хмыкнул и закатил глаза. — Как хочешь, малыш. Только не превращай это в привычку, — Хэнк вернулся к своему блину, сгорбив плечи и стараясь не обращать внимания на ответные взгляды. Коннор снова нахмурился, затем сделал то же самое, что и Хэнк, медленно поднося ко рту кусок блинчика с капелькой сиропа. На вкус все было в порядке. Не лучший в мире, но и не ужасный. Он откусил еще кусочек.       Завтрак тянулся бесконечно. Он остро ощущал на себе взгляды, и хотя обычно не возражал против того, чтобы на него пялились, ему было неловко, тем более, что они с Хэнком не разговаривали. Он изо всех сил старался отогнать эти мысли, но они возвращались всякий раз, когда кто-нибудь смотрел на него и начинал шептаться. Это было похоже на то, что он слышал в старших классах. Не то, чтобы он что-то знал, поскольку Аманда учила его дома с его псевдо-братьями и сестрами.       Наконец завтрак закончился, и Хэнк выскочил за дверь, как только съел последний кусочек яйца. Коннор старался не показывать своё облегчение, рухнувшее вместе с вышедшем из столовой Хэнка, но оно определенно точно было. Сидеть с этим человеком после того утра было… как минимум неловко.       Коннор осторожно собрал еду и выбросил мусор. Он уже собирался выйти из комнаты, когда к нему подошел молодой афроамериканец в синей униформе и с фальшивой улыбкой на лице. Коннор не понимал, откуда ему известно, что улыбка фальшивая, поскольку он никогда не понимал человеческих эмоций, но даже он видел напряженные морщинки вокруг глаз молодого человека. — Вы Коннор Штерн? — Когда Коннор резко кивнул, мужчина кивнул в ответ, продолжая то, что хотел сказать. — Меня зовут Адам Чэпмен, и я здесь, чтобы провести вас на вашу первую встречу с доктором Роуз. На прошлой неделе вы встречались с одним из других врачей, но, я уверяю вас, доктор Роуз знает, через что вы прошли, и более чем способна помочь вам. Не могли бы вы последовать за мной?       Затем мужчина начал выходить из комнаты, не дожидаясь ответа. Коннор почувствовал, как его охватывает раздражение, и оттолкнул его. Он хотел принять душ и переодеться, но, видимо, у него не было выбора. Хотя больница давала иллюзию свободы, он знал, что ему не позволено отказываться от лечения. Или, по крайней мере, отказаться от визита к врачу.       Они прошли в общую комнату, затем на сестринский пост. Адам провел Коннора по коридорам, которые были намного чище, чем остальные помещения. Это был больничный аспект этого места, предположил он. Наконец они остановились перед простой сосновой дверью с табличкой, на которой было написано: «Доктор Роуз Чэпмен». «Та же фамилия», — отметил он. Коннор наблюдал, как Адам постучал в дверь, и через несколько секунд дверь открыла добрая пожилая афроамериканка с улыбкой на лице. Коннор заметил, что у них с Адамом несколько схожих черт лица. Это и одна фамилия, указывало на то, что они, вероятно, не были женаты. Возможно, родственники? — О, вы, должно быть, Коннор! Входите, входите! Так приятно познакомиться, дорогой. Пожалуйста, присаживайтесь. Надеюсь, Адам вас не побеспокоил?       «Она кажется приятной», — подумал Коннор, входя в комнату и усаживаясь напротив нее за стол между ними. Он с любопытством посмотрел на стол, отметив фотографии, разбросанные на столе рядом с более современным компьютером. Там была фотография Розы и Адама, несколько моложе нее, одетых в униформу выпускников. Значит, мать и сын? Или тетя? Заметив его любопытный взгляд, Роза улыбнулась. — Не беспокойся о столе, дорогой. После этой встречи мы сядем вон в те кресла, — рука указала на пару уютных кресел в нескольких футах от стола, — но сегодня мне хотелось бы узнать тебя получше. Я посмотрела на твое поступление с доктором Алленом, но есть пара вещей, которые я хотела бы прояснить, если ты не против?       Доктор Роуз посмотрел на него с доброй улыбкой, и Коннору стало легче. Во всяком случае, лучше, чем у доктора Аллена. Он кивнул, глядя ей в глаза. Адам, или брат Чэпмен, как он предположил, удалились, оставив Коннора и доктора наедине. — Конечно, Доктор. Я не возражаю.       Ее улыбка стала шире, она ободряюще кивнула. — Замечательно. Одна вещь, которая смутила меня, когда я смотрела на ваше общение, заключалась в том, что вы упомянули, что «запрограммированы» делать или чувствовать. Вы не хотели бы подробнее рассказать об этом? — Мягко спросила Доктор Роуз, давая ему понять, что он не обязан отвечать, если не хочет. Он замер, проклиная свое прошлое.       Он не собирался обсуждать свою программу с серьезным доктором Алленом. Он только вышел, когда мужчина спросил, почему он пытался убить Маркуса. Он был взволнован, — такое бесполезное чувство. Доктор пытался следить за ходом разговора, но что-то в этом человеке смущало Коннора, и он не хотел поднимать эту тему. Но… доктор Роуз казалась достаточно милой. Если он будет осторожен, может быть, он сможет сказать ей?       Казалось, он колебался слишком долго (казалось, что колебание становилось с ним одним целым), потому что доктор Роуз заговорила снова. — Пожалуйста, знай, что все, что ты скажешь мне здесь, не будет повторено никому, даже медсестрам или другим врачам, если ты этого не хочешь. Я не скажу копам, если ты не скажешь мне что-то, что может навредить другому человеку или тебе. Однако, разговоры о совершенных преступлениях повторяться не будут. Даю тебе слово.       Коннор прикусил губу. Поэтому он не мог говорить о компании. Или о некоторых из его старых преступлений, поскольку, теоретически, они все еще могли причинить вред другим. Но… он мог говорить о своей программе. Он не видел причин не делать этого. При условии, что он будет осторожен в своих словах. Врач не мог рассказать полиции, верно? — Ну… — нерешительно начал Коннор. Он не знал, с чего начать. — Наверное, взрослея, я был запрограммирован — то есть воспитан — действовать и чувствовать определенным образом. Я называю это программированием, потому что так оно и было.       Доктор Роуз нахмурилась, печатая что-то на компьютере, потом снова посмотрела на Коннора. — Интересно, Коннор. Хочешь поговорить об этом подробнее?       Коннор задумался, потом медленно кивнул. Впрочем, он не знал, что еще сказать. — Хорошо. Что бы вы хотели узнать? — Ну, мне интересно, что это за программирование? Как тебя «запрограммировали»?       Коннор что-то напевал, невидящим взглядом уставившись в стену. Как объяснить? — Я не чувствую ничего. Это… лишает логики, как мне всегда говорила Аманда. Любая эмоция была запрограммирована, в то время как логика была запрограммирована тоже. Иногда я могу глючить и чувствовать вещи, но я быстро исправляю это.       Доктор Роуз нахмурилась, печатая еще что-то, и она потратила полминуты на то, чтобы это записать. Коннор боролся с растущей тревогой. Он сказал что-то не то? Он сказал слишком много? Прежде чем он успел еще что-то сообразить, доктор Роуз подняла голову и ласково улыбнулась ему, хотя в ее глазах все еще была тревога. — Спасибо, что сказал мне, милый. Что ты делаешь, когда испытываешь эмоции? Ты отталкиваешь это чувство?       Коннор кивнул. — Да, я отталкиваю любые бесполезные эмоции, такие как разочарование, гнев, раздражение или счастье, любовь, влечение. Это бессмысленно и отвлекает от миссии.       Коннор не может не вздрогнуть, не упоминая о своей миссии. «Глупо», — упрекнул он себя, сжимая кулаки. Однако он быстро сосредоточился, глядя на доктора Роуз ничего не выражающими глазами. Он убедился, что лицо его больше не выдает. Доктор Роуз снова нахмурилась и, не сводя с него глаз, напечатала что-то ещё на компьютере. — Миссия? — Подсказала она, но Коннор ничего не ответил. Через секунду доктор двинулась дальше, понимая, что Коннор больше не будет говорить на эту тему. — Ладно, Коннор. Когда ты испытываешь эмоции, можешь сказать мне, что ты чувствуешь? Или, я полагаю, что делает эмоции настолько негативными для тебя?       Коннор хотел было проигнорировать вопрос, но решил ответить осторожно. Лучше держать ее в неведении, насколько это возможно, поэтому ответы на безобидные вопросы должны ее успокоить. Коннор посмотрел на врача и постарался объяснить. — Они бесполезны. Они не имеют значения. Аманда говорит, что они только отвлекают, не более того, — его голос был ровным и безжизненным. «Так и должно быть всегда», — злобно подумал он. Он должен быть более осторожным, пока он здесь. Он проигнорировал часть себя, которая хотела рассказать Розе все, понять, почему он был так противоречив внутри. Объяснить, как это иногда больно, подавить эмоции. Но это предаст все, во что он был воспитан верить. Предаст Аманду. И он отказался это сделать. — Отвлекает от миссии, — заметила доктор Роуз, вопросительно подняв брови. Коннор молча уставился в стену.       После этого сеанс продолжался медленно, доктор задавала вопросы о эмоциях, на которые он пытался ответить, но иногда отказывался. Она хотела знать, каково это — чувствовать эмоции, что он будет делать, если почувствует, что эмоции слишком велики, чтобы подавлять их. Через сорок пять минут Коннор почувствовал себя совершенно измотанным, и доктор Роуз обратила на это внимание. — О, милый, прости, что засыпала тебя вопросами. Я просто хочу убедиться, что ты получишь лучший уход, пока ты здесь. У меня есть еще один последний вопрос к тебе, но ты не обязан отвечать, если не хочешь, хорошо?       После того, как Коннор кивнул, доктор Роуз продолжила, глаза ее были серьезными, но все еще добрыми. — Что ты почувствовал, когда решил пощадить Маркуса?       Коннор мгновенно напрягся, бросив взгляд на доктора, такой напряженный, что ему стало почти больно. Его рука впились в ногу и оставит на синяки, если он не остановится. Он попытался не оскалить зубы, но не смог. — Зачем тебе это знать? — Коннор почти рявкнул, защищаясь. Он попытался подавить эмоции, но не смог. Он не хотел говорить о Маркусе.       Доктор Роуз нахмурилась, делая еще одну пометку в компьютере. Коннор ненавидел это. Ненавидел, что не знает, о чем она думает. Заставит ли она его остаться подольше? Он не хотел этого. Он хотел домой. Он скучал по Аманде. Он скучал по своей безукоризненно чистой комнате. Он даже скучал по своим псевдо-братьям и сестрам. Он хотел домой. — Я здесь, чтобы помочь тебе, Коннор. И я думаю, что-то, что случилось с Маркусом, глубоко беспокоит тебя, мой дорогой. Но ты не должен отвечать, если не хочешь, хорошо?       Коннор напряженно кивнул. Он больше ничего не сказал, и доктор кивнула в ответ. — Хорошо. Ты свободен, Коннор. Я вызову Адама, ладно? В будущем мы будем встречаться по вторникам и четвергам в 11 утра. Затем по понедельникам, средам и пятницам ты будешь встречаться со своей группой в полдень для групповой сессии. Если будут какие-то проблемы со временем, дай мне знать, и мы сможем все изменить, хорошо?       Коннор снова кивнул, чувствуя, как напряжение спадает, когда ему уже не нужно говорить о Маркусе. Через мгновение брат Чэпмен вернулся с его слишком широкой, слишком фальшивой улыбкой. Коннор встал и последовал за ним, но остановился в дверях, когда доктор Роуз окликнула его. — О, пока не забыла! Если тебе понадобится поговорить со мной в те дни, когда у нас нет сеанса, или в любое время после работы, не стесняйся звонить мне немедленно, хорошо, дорогой? У тебя в комнате должен быть телефон, и мой номер в нем запрограммирован. Просто нажми цифру 5, — с этими словами доктор Роуз помахала на прощание рукой, и на ее губах заиграла добрая улыбка. Коннор понимающе кивнул и последовал за братом Чэпмен через всю больницу.       Войдя в общую комнату, Чэпмен оставил его одного и, не попрощавшись, вернулся на свое место. Коннор не возражал. Он просто повернулся к комнате, снова напрягшись, когда понял, что понятия не имеет, что делать дальше, и что все смотрят на него. Он уже собирался вернуться в свою комнату, чтобы принять душ и, может быть, закончить уборку, когда на него упала тень, заставив поднять глаза (когда он успел опустить свой взгляд вниз, на землю? Он не знал) на хмурое лицо Хэнка. Коннор старался не выдать облегчение, которое затопило его. Мужчина явно переоделся, на нем была чуть более чистая футболка и длинные, поношенные джинсы. «И он все равно хорошо выглядит», — рассеянно отметил Коннор. — Привет, парень. Как прошел твой первый сеанс?       Голос Хэнка звучал грубо, как будто он не хотел спрашивать, но чувствовал, что это его долг. Коннор пожал плечами. — Как все прошло? — Все прошло… хорошо, — решил он, глядя в голубые глаза Хэнка. Хэнк медленно кивнул и указал на коридор, ведущий в их комнату. — Думаю, это хорошо. Тебе, наверное, стоит вернуться в комнату и принять душ. Не обижайся, но ты выглядишь чертовски разгоряченным. Не могу обещать, что вода будет теплой, но обычно это помогает от стресса, — пробормотал Хэнк, засовывая руки в карманы, явно чувствуя себя неловко. Коннор попытался улыбнуться, чувствуя, как от беспокойства Хэнка в груди поднимается радость. — Да, с удовольствием. Спасибо, лейтенант.       Хэнк проворчал что-то насчет того, что ничего страшного, и вышел через дверь, ведущую в столовую.       С мягкой улыбкой на лице, Коннор вышел через дверь, которая должна была привести его к лестнице, ведущей в его комнату, чувствуя облегчение при мысли о том, что вся грязь сойдет с его тела. Он никогда особо не потел, но последние полтора дня он был в одной и той же одежде. Он был рад, что здесь им позволили носить то, что они хотели. Он чувствовал бы себя гораздо лучше в своей обычной безупречной рубашке, галстуке и брюках. Ему не разрешат надеть пиджак, но это ничего. Рубашки и брюк будет достаточно, чтобы он снова почувствовал себя самим собой.       Войдя в комнату, Коннор с удивлением обнаружил, что сложенные им стопки уже подобраны. Груды вещей уже не лежали на полу, а были аккуратно сложены на полках со стороны Хэнка. Он мог видеть несколько художественных проектов, которые Хэнк, очевидно, убрал в мусор, но Коннор импульсивно выудил их, чувствуя к ним сентиментальное чувство, которое он старался не рассматривать. Он отнес их к полкам на своей стороне комнаты и поставил там.       Они не были хорошо сделаны, он знал это. Там был беспорядочно сделанный журавль-оригами, человек-палочка от мороженого с грубо нарисованным бумажным лицом и бумажная снежинка, которая была смята, но что-то в Конноре глубоко полюбило их. Очевидно, их сделал Хэнк, и Коннору почему-то нравилась эта мысль. Руки Хэнка создали все это. Это делало их драгоценными. Коннор не позволял себе удивляться, почему.       Афиши и фотографии были возвращены, что заставило Коннора улыбнуться. Теперь комната больше походила на дом. Комната была не такой чистой, как у него дома, но в ней… жили. Уютно. Место, где он мог видеть себя живущим, в отличие от его комнаты, где он просто существовал. Он не позволял себе думать о том, почему это доставляет ему удовольствие, не желая отгонять эмоции.       Эта мысль заставила его замереть. Эмоции были бессмысленны. Разве он не сказал об этом доктору Роуз? Да. Поэтому, несмотря на легкую боль, которую он чувствовал внутри, он отодвинул эмоции в сторону и проигнорировал то, как они разочаровывали его. Он оставил произведения искусства, но больше не думал о них. Он вошел в ванную и принял душ, не думая о том, насколько сам душ был грязным. Стены были покрыты мыльной пеной и черными веществами, о которых он не хотел знать. Он решил очистить ванную и душ, как только закончит принимать его.       Ему потребовалось десять минут, чтобы закончить стирку. Больше, чем обычно, только потому, что ему потребовалась минута, чтобы решить, использовать ли ему припасы Хэнка или нет, так как он забыл свои в сумке, которую санитар принес ему накануне. В конце концов, он решил воспользоваться шампунем и умывальником, которыми пользовался Хэнк, не обращая внимания на искру удовольствия от запаха, который напомнил ему о Хэнке. После этого он быстро вышел из ванной, низко опустив полотенце на бедра.       Он быстро оделся, чувствуя себя гораздо лучше в своем новом наряде, и высунул голову, пытаясь увидеть, нет ли снаружи санитара. Никого не увидев, он прошел в конец зала, где стояла молодая женщина и раскладывала припасы. С приятной улыбкой на лице он спросил ее, не могла бы она принести чистящие средства для его комнаты. Дама лет сорока пяти сообщила ему, что им разрешены только легкие, разбавленные моющие средства, и он быстро кивнул в знак понимания. Она дала ему флакон спрея без опознавательных знаков, пару губок и перчатки, которые он отнес к себе и Хэнку.       Большая часть дня ушла на уборку комнат. Моющее средство сделало не намного больше, чем мыло в главной комнате, хотя он смог очистить некоторые из более глубоких пятен во что-то не совсем темное. Однако в ванной ему удалось проделать гораздо больше работы, методично атакуя черные и коричневые пятна. В какой-то момент Хэнк пришел и стал наблюдать за его работой. Мужчина предложил свои пол силы, чтобы помочь, глядя, как он предпочел бы делать что-нибудь еще, но Коннор любезно отказался. Он сказал, что ему нравится эта работа. Хэнк фыркнул и покачал головой, но пусть будет. Они немного поболтали, Хэнк рассказывал Коннору бессмысленные факты об объекте, который он узнал за последний год. Коннору понравилось.       Когда мужчина ушел, Коннор вернулся к работе, не обращая внимания на разочарование. Было около шести вечера, когда Коннор услышал стук в дверь, извещавший, что обед подан. Именно тогда он решил, что на сегодня достаточно, и снял перчатки, вымыв руку на случай, если что-то попало под них.       Он медленно прошел в столовую, не желая повторения того утра. Но в животе у него урчало, потому что он пропустил ленч, чтобы почистить комнату. Поэтому, расправив плечи, Коннор вошел в комнату, не обращая внимания на брошенные в его сторону взгляды. Он стоял в очереди за едой, которая выглядела как курица и овощной тако с рисом и бобами. Хотя Коннор не любил мексиканскую кухню, это было приемлемо.       Держа еду в руке, Коннор почувствовал, что стоит, повернувшись лицом к комнате, и не знает, где сесть. Он знал здесь только одного человека, но Хэнк велел ему не садиться с ним за стол. Он оглядел комнату и заметил, что за всеми столами сидит по крайней мере один человек.       Он почувствовал, как его охватывает паника, когда он задумался, что же ему делать. Увидев Хэнка, он попытался поймать его взгляд, но тот упорно смотрел в тарелку. Коннор собрался отнести свою тарелку в палату, не зная, что еще делать (и не желая заводить друзей с другими пациентами. Одно дело Хэнк, но другие пациенты были бы просто бессмысленны), когда он услышал громкий вздох с того места, где сидел Хэнк. Коннор повернулся в ту сторону с надеждой на лице, наблюдая, как Хэнк раздраженно посмотрел на него, прежде чем жестом подозвать к себе. Коннора не нужно было просить дважды, и он поспешно повернулся к старику, испытывая огромное облегчение. Он улыбнулся, когда сел напротив мужчины, на этот раз без принуждения. Хэнк удивленно посмотрел на него, но улыбнулся в ответ, покачал головой и вернулся к еде.       Они обменялись дружеским молчанием, оба ели приличную еду, прежде чем Коннор нарушил его, внезапно преисполнившись любопытства к другому мужчине. Он понял, что ничего не знает о Хэнке, кроме того, что он бывший детектив отдела убийств, много смеялся, но теперь только хмурился, и ему нравилось проводить время со старыми друзьями, а это было не так уж много. Коннор хотел это исправить. — Лейтенант, — начал Коннор, забыв, что Хэнк просил называть его по имени, — вы не возражаете, если я задам вам личный вопрос?       Он увидел, как Хэнк замер, нерешительно глядя на Коннора. — Зависит от того, что ты хочешь знать.       Коннор задумался, прежде чем спросить. — Мне было интересно, что вы сделали, чтобы попасть сюда. Если я не ошибаюсь, не думаю, что вы сами признались. Я прав?       Он не думал, что это прозвучит так уж плохо, но увидел, как Хэнк замер, его плечи напряглись. Мужчина отложил тако, настороженно глядя на Коннора. — Черт возьми, Коннор, ты не можешь просто так спрашивать у кого-то такое дерьмо. Какого хрена? — Хэнк заявил, фыркая. Он осторожно поднял свой тако, все еще настороженно наблюдая за Коннором. Коннор в замешательстве склонил голову набок. — А почему бы и нет? Вы знаете, почему я здесь, — уточнил Коннор. Иногда он действительно не понимал людей. В них было так мало смысла. Хэнк просто хмурился, прежде чем с неохотой кивнул в подтверждение. — Нет, я не признался. Мой босс, Фаулер, и суд приказали мне уйти после того, как я пытался вышибить себе мозги. Всё, ты счастлив?       В голосе Хэнка звучала злость, но Коннор не думал, что она направлена на него. Может, на этого Фаулера? Или на себя, за попытку самоубийства? Коннор медленно кивнул, сделав пометку подумать об этой информации позже. — Спасибо, лейтенант. Должно быть, это было нелегко. Я ценю это, — сказал Коннор, зная, что это была типичная реакция людей после того, как кто-то поделился чем-то личным. Он не знал, почему, но это, кажется, успокоило Хэнка, который осторожно кивнул, настороженный взгляд исчез из его глаз, и он вновь приступил к своему тако. В воздухе повисла тишина, прежде чем Коннор решился задать следующий вопрос. — Могу я задать еще один личный вопрос, лейтенант?       Хэнк вздохнул громко, раздражение появилось в его глазах, когда они метнулись обратно к Коннору. — Ты всегда задаешь так много личных вопросов или это я такой особенный? — Прошу прощения, лейтенант. Я просто хотел узнать вас получше. Есть какие-то вопросы у вас ко мне? — Нет. Подожди, — сказал Хэнк, поднимая руку и глядя Коннору в глаза, — кто-нибудь когда-нибудь говорил тебе, какое у тебя глупое лицо и глупый голос?       Коннор моргнул и склонил голову набок, обдумывая вопрос. — Нет, но мне говорили, что мое лицо и голос успокаивают их. — Вот как? Ну, они солгали.       Хм. Может быть, он оскорбил его своими вопросами? Стараясь не хмуриться, Коннор быстро кивнул, возвращаясь взглядом к своему тако, и взял его, чтобы откусить. Он услышал, как Хэнк снова вздохнул (у мужчины были проблемы с дыханием? Он часто вздыхал.), и повернулся, чтобы посмотреть на Коннора, в его глазах снова было раздражение. — Хорошо, хорошо. О чем ты хочешь спросить?       Коннор нахмурился, гадая, что заставило этого человека передумать. Решив, что это не имеет значения, Коннор отложил остатки тако и снова повернулся к мужчине. — Ну, я просто удивился, почему вы решили, цитирую: «вышибить себе мозги?»       Если первый вопрос заставил Хэнка застыть на месте, то на этот раз мужчина был изображен с яростным взглядом, когда он швырнул свой тако на стол, наполовину стоя, со злобным рычанием на губах. Коннор почувствовал, как его пронзил страх. Он заметил, что остальные в комнате повернулись, чтобы посмотреть на них, несколько добровольцев нерешительно стояли, задаваясь вопросом, нужно ли им вмешиваться. — Какого черта, Коннор?! Откуда, блядь, ты взял, что этот вопрос можно просто задать человеку?! — Хэнк закипел, сверля глазами Коннора, который быстро заморгал от свирепости в его тоне. — Я… простите, лейтенант! Я, я не хотел вас обидеть! — уверил Коннор, умиротворяюще поднимая руки. На самом деле, нет. Хотя, оглядываясь назад, это был не самый тактичный вопрос. Человеческая природа сбивала с толку.       Коннор наблюдал, как Хэнк сделал несколько глубоких вдохов, огонь покинул его глаза, когда он увидел испуганное лицо Коннора. Хэнк со стоном сел, отмахнувшись отсутствующей рукой. Коннор видел, что мужчина все еще зол, и почувствовал укол неудовольствия от этой мысли. Он не хотел злить этого человека. Он просто хотел узнать о нем побольше. О боже. — Да. Что угодно. Только, блядь, не спрашивай таких вещей, парень. Господи Иисусе, — пробормотал Хэнк, пытаясь спасти свой испорченный тако. Между ними повисла напряженная тишина, остальные в комнате медленно вернулись к своим разговорам, хотя несколько любопытных взглядов были брошены в их сторону. Коннор сидел, сложив руки на коленях и уставившись в тарелку. Почему-то ему захотелось заплакать, но это было глупо. Он не плакал с тех пор, как был маленьким ребенком, и всякий раз, когда он плакал, Аманда била его до тех пор, пока он не переставал плакать. Это было бессмысленно. И все же ощущение не проходило. Коннор даже не пытался доесть оставшуюся еду, его желудок был слишком скручен, чтобы есть.       Прошло несколько долгих минут, прежде чем молчание между ними было нарушено Хэнком, который со стоном отложил вилку и принялся за бобы. — Господи, ты выглядишь так, будто я пнул твоего щенка. Слушай, прости, что накричал на тебя, но ты не можешь спрашивать людей о таком дерьме. Я знаю кое-кого, кто накажет тебя за одну только мысль об этом. Но как бы там ни было, мне плевать. Просто ешь свой гребаный ужин, хорошо? — Сказал мужчина сквозь стиснутые зубы, в его глазах снова появилось раздражение. Коннор посмотрел на него широко раскрытыми глазами, быстро кивнул и поспешно выполнил приказ, как бы ему этого ни хотелось. Его движения были резкими, руки тряслись, несмотря на все усилия остановить их. После нескольких секунд попыток съесть тако, он услышал, как Хэнк снова вздохнул (серьезно, он, должно быть, обеспокоен?) и он почувствовал, как чья-то рука нежно коснулась его руки. Его глаза расширились еще больше, когда он уставился на мозолистую руку на своей, запоминая, как она выглядела, как чувствовала себя. Но прежде чем он успел привыкнуть к ней, она исчезла, и Хэнк неловко закашлялся. Он повернул голову и посмотрел на мужчину, который ответил ему смущенным взглядом. — Послушай, парень, не надо… все в порядке, ладно? Я не злюсь. Ну, больше нет. Я просто… не спрашивай меня об этом. Я не… я не могу говорить об этом. Хорошо?       Хэнк выглядел искренним, его глаза смягчились, когда Коннор посмотрел в них, его собственные глаза расширились, вероятно, показывая, что он расстроен (глупо, ты не должен показывать эмоции, что бы Аманда сделала, если бы увидела тебя), губы Хэнка расплылись в нежной улыбке. Обнадеживающей. Коннор не мог не улыбнуться в ответ, успокоенный тем, как мягок обычно грубый человек. «Странно, — подумал Коннор, — но приятно». Интересно, набрался ли Хэнк опыта, утешая людей в полиции? Может, когда-нибудь стоит спросить. — Спасибо, лейтенант. Я обещаю, что больше не буду спрашивать. Мне жаль, что я это сделал. Я не хотел вас обидеть. — Да, да, неважно. А теперь ешь, хорошо? Ты выглядишь как гребаный прутик.       Коннор знал, что его вес, на самом деле, был в пределах нормы для мужчин его возраста, но он все равно кивнул, поедая тако с гораздо более спокойным умом, его желудок успокоился.       Остаток ужина прошел в еще одном дружеском молчании, мужчины ели по-дружески. Когда Хэнк закончил до того, как Коннор ушел, мужчина достал газету и начал читать, единственным движением, которое он делал, был случайный поворот страницы. Коннор закончил вскоре после этого, но решил, что не хочет уходить. Вместо этого он изучал комнату и ее обитателей, хотя большую часть времени смотрел на Хэнка и думал о нем. Хотя он не мог разглядеть человека за газетой, он видел эти большие ловкие пальцы и помнил, как они нерешительно касались его собственных.       Хэнк был самым запутанным человеком, которого он когда-либо встречал. То он был ослепительно зол на Коннора, то неловко пытался его утешить. Он был построен на таких крайностях, что Коннор не знал, как управлять человеком, не спровоцировав что-то случайно.       Но… Но какая-то часть его любила это, решил он, глядя на эти седые руки. Ему нравился вызов, нравилась непредсказуемость. Хэнк не был похож ни на кого из тех, кого он когда-либо видел, он был намного лучше и интереснее всех остальных.       Засыпая в ту ночь, повернув голову, чтобы посмотреть на лицо Хэнка, смягченное сном, он задавался вопросом, куда заведут их отношения, в течение следующих шести месяцев?