Когда зацветёт вереск

      Остановив Самсона возле обрыва, Сехун спрыгнул со взмыленного коня и обессиленно опустился на лежащий рядом камень. Что с ним происходит? Зачем он ударил омегу, разозлился и чуть не натворил бед? Вспомнив окровавленные губы, сжатые в упрямую полоску, и сверкающие яростью глаза, Сехун застонал. И что теперь делать со строптивым упрямцем? По закону за нападение на феодала полагается смерть, но Се совершенно не хотелось казнить парня, на его руках и так уже много крови.       Сехун закрыл глаза и вспомнил свой самый большой стыд: ощущения, как сжимал чужую шею, страх в глазах старшего брата и отрезвляющую оплеуху от Бэкхёна. Тогда младший брат не дал ему совершить грех отцеубийства, отвёл беду и забрал Сехуна. И пусть их выгнали из родного дома, а отец отказался от них, Се это было уже неважно. В тот момент, когда он выезжал из замка, прижимая к себе дрожащего Тао и ощущая руки Бэка, крепко держащегося за его спину, Сехун чувствовал себя свободным и просто счастливым.       Посмотрев на океан и вдохнув полной грудью свежий воздух, Се вспомнил другой запах. Сладкий, пряный, с лёгкой горчинкой, аромат верескового меда. За столько лет после смерти супруга этот строптивец стал первым омегой, кто действительно смог заинтересовать Сехуна, и единственный, кто дал отпор и смог поставить ему синяк. Давненько его так никто не прикладывал. Потрогав наливающийся фингал, альфа мысленно присвистнул: у мальчика сильная рука и хорошо поставленный удар. Подумав про стройное гибкое тело и красивое миловидное лицо, Сехун усмехнулся. Кажется, он знает, как наказать и приручить омегу. Он сделает из юноши покорного любовника.       Возвращаясь к замку в более приподнятом настроении, нежели несколько часов назад, Сехун уже обдумывал план будущего укрощения строптивого омеги, но, подъехав к крепостным воротам, почувствовал что-то неладное. К нему навстречу выбежал напуганный Бекхён с заплаканными глазами.       — Что случилось? — спрыгнув с коня, Сехун поймал встревоженного брата, лицо которого исказила гримаса боли и отчаяния.       — Тао… — коротко всхлипнул Бекхён.       У Сехуна защемило сердце. Если с его мальчиком что-то случилось, он этого не переживет. Он встряхнул младшего за плечи, заставляя посмотреть на себя.       — Что с Тао?!       — Он гулял с няней. Я… я не знаю, что произошло, она прибежала вся в слезах и сказала, что молодой господин упал без чувств. Когда я взял его на руки, мальчика всего трясло и тошнило. Наш лекарь сказал, что симптомы похожи на отравление. Возможно, Тао съел в лесу ядовитые ягоды, но он не разбирается в местных травах и противоядиях, и помощи от него никакой.       Сехун грязно выругался. Толку от этих лекарей, если они ни черта не знают. Оставив Бекхёна, он немедля поспешил к сыну. Брат последовал за ним, но нагнал только в опочивальне.       — Почему в комнате так темно? — нахмурился Сехун, зайдя внутрь, но стоило ему увидеть на кровати бледного измученного ребенка, как задернутые на окнах портьеры стало последним, что его интересовало.       — Молодой господин жаловался на резь в глазах от света, — поклонившись, ответил лекарь. Мужчина выглядел взволнованным и напуганным. — Совсем недавно его опять стошнило, а теперь он дышит с трудом, его словно парализовало…       — И? — грубо перебил Сехун. — Что могло вызвать такое состояние? Вы можете его вылечить? Делайте же хоть что-нибудь! — Сехун сжал маленькую, влажную ладошку сына в своей, ожидая ответа.       — Я не… — мужчина замялся. — Симптомы похожи на сильное отравление. Скорее всего, он съел в лесу какие-нибудь местные ядовитые ягоды. Я не в силах ему помочь, могу только молиться о его здоровье…       — Молиться?! — Сехун вновь грубо перебил лекаря. Отпустив руку Тао, он поднялся и, развернувшись к мужчине, грозно двинулся в его сторону. — Молиться? — зло прошипел он. — Молись лучше за свою жизнь, потому что если Тао не поправится, тебе придется искать свою голову в сточной канаве.       Сехун еле сдерживал себя, крепко сжимая кулаки. Хотелось разгромить всё в пух и прах, разнести замок и лес по щепкам, только всё это бесполезно. Его маленький зайка! Его любимый малыш лежал сейчас слабый и почти бездыханный, а он ничем не мог ему помочь. Нагнувшись, Сехун убрал мокрую чёлку с холодного, влажного от пота лба и погладил бледную щёчку сына.       — Бэк, на острове есть другие лекари?       Бэкхён угрюмо покачал головой, но тут же лицо его прояснилось, и он с надеждой посмотрел на брата.       — Сехун, я, кажется, знаю, кто сможет нам помочь. И почему я раньше не вспомнил о нём? Зимой Кай сильно простудился, и Кенсу брал настойки у своего друга. Он травник, и все местные крестьяне лечатся у него. Он нам поможет! — омега взволновано подошел ближе и присел на постель рядом, хватаясь за руки старшего. — Необходимо как можно скорее найти Кенсу, пусть берёт лошадь и мчится к Чунмёну, сейчас отлив, он успеет.       — Бэк, не нужно звать Кенсу. Травник здесь, в замке. Так получилось, что я приказал запереть Чунмёна в подвалах Грей-Мэнор… — Сехун замялся, не зная, как рассказать о произошедшем младшему О. Лучше он сам повинится в своём проступке, чем брат узнает о нем из чьих-то других уст.       Он поцеловал ладошку Тао и, решительно встав, взглянул брату в глаза.       — Бэкхён, сегодня я избил Чунмёна и приказал кинуть его в подвал.       — Ты что сделал?

***

      Сехун спускался в замковые погреба, мысленно вспоминая все нелестные слова, высказанные ему Бэкхёном. Кажется, Кай очень плохо влиял на его брата, потому что маленькая фурия, кричащая на Сехуна, совсем не походила на его послушного и смирного Бэка.       Подойдя к одной из массивных дверей, Сехун на секунду остановился и решительно толкнул тяжёлую створку. Прикрыв глаза и привыкая к темноте подвального помещения, он огляделся в поисках юноши.       Омега сидел на каменном полу, привалившись к дальней стене, крепко связанный по рукам и ногам. Тяжелым, немигающим взглядом он смотрел на Сехуна.       — Руки протяни!       Сехун подошёл ближе и, взяв за верёвку, резко дёрнул парня верх. Омега скривился и, пошатываясь, с трудом поднялся на ноги, из-под растрепанной челки обречённо поглядывая на Се.       — Ты решил перед казнью поиздеваться надо мной?       Увидев, что Сехун отрицательно мотает головой и достаёт из-за пояса нож, омега, чуть не упав, испуганно шарахнулся назад, вжимаясь в стену и с опаской поглядывая на острое лезвие.       — Да не дёргайся, хочу просто разрезать верёвки. Я отпускаю тебя, — Сехун старался говорить спокойно и не смотреть на кровоподтеки и гематомы на белоснежной коже.       — С чего такая благосклонность? Если бы не синяки на твоей морде, о, пардон, лице, то я бы подумал, что ты добрый брат-близнец того дикаря, что разукрасил меня. Не знаю, что ты задумал, но сразу предупреждаю — живым не дамся.       Чунмён храбрился и хорохорился, а Сехун, сцепив зубы, молча слушал, понимая, что сейчас он не в том положении, чтобы заткнуть эту язву.       — Я ничего тебе не сделаю, выходи, — Се открыл двери и отступил в сторону, пропуская омегу вперёд.       Чунмён недоверчиво хмыкнул и тяжело сделал шаг, но ноги, затёкшие и ослабшие от долгого сидения и веревок, подвели. Юноша споткнулся и начал падать.       — Вот чёрт, — Сехун подхватил на руки заваливающегося парня и прижал к себе. — Давай я отнесу тебя наверх, думаю, на твоём теле и так достаточно синяков.       Не слушая возражений, Сехун быстро поднялся по ступеням и вышел со своей ношей во двор замка. Увидев лорда с другом на руках, к ним кинулся Кенсу, но Бэкхён его опередил.       — Брат, ты ему рассказал? Он согласился? — Бэк схватил Чунмёна за руки и стал плакать, слезно моля о помощи: — Я прошу тебя, помоги нам, Чунмён! Спаси его, умоляю, спаси!       — Кого спасти? Что происходит? Да поставь…те вы меня уже, ваша милость. — Чунмён сердито рыкнул на альфу, а когда тот его поставил, то благодарно ухватился за руку подбежавшего и обнявшего его Кенсу.       — Мой сын, с ним творится что-то странное, лекарь говорит, он съел отравленные ягоды, но не знает, какие и как ему помочь. Бэкхён думает, что ты можешь спасти моего мальчика, — Сехун с мольбой взглянул Чунмёну прямо в глаза, — я дам тебе всё, что хочешь, выполню любую твою просьбу, озолочу тебя, если ты спасёшь моего малыша…       — Где ребёнок? И какие симптомы? — Чунмён, не слушая Сехуна, развернулся к плачущему Бэкхёну.       — Мы положили его в комнате, в восточном крыле. Сначала он потерял сознание, а когда пришёл в себя, ему стало больно от света. Он кричал, что режет глазки, а ещё его постоянно рвало. А теперь, — Бэк всхлипнул, но продолжил рассказывать, еле успевая за быстро идущим Чунмёном, — он не может пошевелиться. У Тао сильная слабость, и он обильно потеет.       — Ясно. Кенсу, пошли почтового голубя к Гаю, пусть немедленно доставят мою сумку с травами и настоями. Перенесите мальчика в спальню лорда, там сейчас солнце не бьёт в окна, но портьеры опустите, так же как и балдахин. — Бэкхён кивнул и побежал в замок давать указания. — Кенсу, скорее всего, ребёнок отравился «вороньим глазом». Беги на кухню и скажи Ли, чтобы срочно готовили побольше отвара из шиповника, впоследствии он понадобится. Дьявол, мне срочно нужна моя сумка.       Сехун, не отставая ни на шаг, следовал за омегой, чётко и быстро раздающим указания слугам и хорошо ориентирующемся в замке. При этом у Сехуна создалось стойкое впечатление, что хозяин в его владениях не он, а эта шельма. Подойдя к спальне Сехуна, омега на пару секунд замер и решительно толкнул двери.       В темной опочивальне свет струился только от камина и пары свечей в канделябрах. Лекарь поправлял одеяло на стонущем Тао и с надеждой поглядывал на Чунмёна.       — Вы промывали ему желудок? — Чунмён склонился над хрипло дышащим мальчиком и, оттянув веко, посмотрел на зрачок.       — Да… господин, мы сразу же дали ему солёного раствора, а в следующий час питье из настоя лекарственных трав. — Лекарь боязливо взглянул на Сехуна и, подумав, решительно добавил: — Я не уверен, но думаю, что молодой господин съел ягоды крест-травы, симптомы похожие, хотя могу ошибаться…       — Вы правы, здесь мы называем его «вороний глаз», он похож на ягоды черники, и незнающие часто путают их. Вы правильно сделали, что промыли ему желудок, но малыш слишком много съел, а его организм слаб. — Чунмён нежно погладил влажное личико, и снова посмотрел на лекаря. — Мне нужен отвар из мяты, ромашки и лопуха. И ещё… у вас есть настой золотого корня? — увидев быстрые кивки головой, Чунмён приказал: — Несите и скажите, чтобы мне принесли воды и тряпки.       — Ты сможешь вылечить его?       Сехун с надеждой смотрел на омегу и на то, как он снимает грязную курточку и с неодобрением смотрит на свои разбитые руки.       — Попытаюсь. Если вы выйдете и не будете мешать. Мне нужно остаться наедине с ребенком.       Сехун упрямо сложил руки на груди и отрицательно махнул рукой. Он не оставит своего сына с незнакомцем ни на минуту.       — Нет.       — О святые духи, что же вы такой тупоголовый. — Чунмён стремительно пересёк комнату и, остановившись возле лорда, открыл рот, но тут от постели раздался тихий вздох, и слабый голос Тао еле слышно прошептал:       — Феечки, маленькие, куда же вы… Ягодки, вкусные ягодки… Ох, какие красивые бабочки… Вы зовёте меня, хотите поиграть?.. — Тао метался по кровати, громко вскрикивал, затихал и снова начинал бормотать про светящихся феечек и волшебный хоровод.       — Я так и знал! Отомстили, маленькие стервы! — Чунмён со злостью взглянул на ничего не понимающего Сехуна, подбежавшего к постели. Он прижимал к себе Тао, гладя по волосам, когда мальчик крутился и плакал. — Это виноваты вы и ваш дурацкий приказ. Ох и доберусь я до этих дряней, что удумали мстить невинному ребенку.       — О чём ты говоришь? Кто отомстил моему сыну?       Чунмён решительно подошёл к альфе и, взяв за руку, подвёл к камину, с тревогой посматривая на временно затихшего малыша.       — Слушайте меня внимательно, ваша светлость…       — Сехун. Меня зовут О Сехун, и я разрешаю называть меня по имени. — Се перебил омегу, но, увидев его сердитый взгляд, поспешно замолчал. — Прости, я слушаю.       — Твой сын сейчас в смертельной опасности, никакими настоями я его не спасу, но… — увидев, что альфа хочет что-то сказать, Чунмён поднял ладонь и продолжил: — Я могу попытаться вылечить его другим способом.       — Каким? — Сехун подался вперёд к омеге и отшатнулся, услышав тихое:       — Магией.       Альфа сердито рыкнул, решив, что омега — шарлатан и, не в силах вылечить ребенка самостоятельно, просто насмехается над ним. Руки зачесались сдавить тонкую шею омеги. Его сын умирает, а этот негодяй… Что за ересь он несёт?       — Мне всё равно, веришь ты мне или нет, главное, не лезь и не мешай творить магию. Я действительно хочу спасти твоего ребёнка и я сделаю это, но мне будет намного легче, если ты поможешь.       Чунмён отступил от альфы, с вызовом глядя ему в глаза и ожидая решения лорда. Он видел, как тень сомнения промелькнула во взгляде мужчины, но Сехун посмотрел на измученного Тао и решительно кивнул.       — Сейчас я готов поверить во всё странное и магическое, даже в лепреконов, если это поможет спасти моего мальчика. Пой песни, бей в шаманские бубны, пляши ритуальные танцы, что угодно, но… если мой мальчик умрёт, я повешу тебя на первом попавшемся дубе. Так и знай.       Чунмён облегченно выдохнул.       — Я услышал тебя и понял. А теперь не мешай и не отвлекай меня.       Омега решительно направился к балдахину и расправил его. Сехун, внимательно наблюдающий за действиями юноши, увидев вышивку на бархатной ткани, подошёл ближе и с любопытством спросил:       — Что это?       Чунмён, внимательно к чему-то прислушиваясь, мельком взглянул, куда показывал альфа, и сухо ответил:       — Это лечащие руны, они вышиты по всему пологу и выбиты на полу. Сейчас они — единственная защита, которая поддерживает твоего сына.       — Ты поэтому приказал перенести Тао в эту спальню? Откуда ты знал про руны?       Чунмён услышал вопрос, но ответить не успел, отвлекшись на крики и звон металла, донесшиеся из коридора.       — Вот же идиоты. — Мён кинулся вон из спальни, буквально сталкиваясь в дверях носом с Кенсу.       — Чунмён, в замок прибежал Ардал, а эти трусы, — Кенсу презрительно скривил губы и кивнул куда-то себе за спину, — не пускают волка внутрь.       Чунмён выбежал, а внимательно прислушивающийся к разговору Сехун, повелев Кенсу остаться возле Тао, побежал за омегой. Когда он вбежал в просторный холл, то увидел удивительную картину. Посредине зала, в окружении вооруженных солдат, стоял, оскалив зубы, огромный черный волк. Он медленно пятился назад, глухо рыча на выставленные копья и мечи, а на спине у него висел небольшой холщовый мешок.       — Уберите немедленно оружие! Он никого не тронет, если вы не нападете первыми.       Чунмён влетел в круг, защищая и прикрывая волка своим телом, и на долю секунды у Сехуна почему-то от страха сжалось сердце, а рука потянулась к мечу…       Волк, увидев омегу, словно огромный пёс радостно завилял хвостом и ткнулся мордой Чунмёну в руку, когда омега стал снимать поклажу с животного.       — Ардал, мой умный мальчик, эти вредные шотландцы напугали тебя, махали тут своими железками, а ты так старался. Спасибо тебе. Пойдем, сейчас я попрошу Кенсу накормить тебя.       Под изумлённые взгляды воинов Чунмён обнял волка, погладил по лобастой голове, снял мешок и, больше ни на кого не обращая внимания, кинулся к спальне Сехуна.       — Се, а что делать с волком? — Чанёль, с опаской поглядывая на спокойно сидящего хищника, подошёл к другу, но за Сехуна ответил прибежавший Кенсу.       — О нем дальше позабочусь я. Пойдём, Ардал, я покормлю тебя, — Кенсу позвал волка и перевёл взгляд на Пака. — Я же говорил, что это волк Чунмёна, а вы мне не верили, капитан. — Последнее слово омега выплюнул с неприязнью. Чанёль, гневно сверкнув глазами, открыл рот, но лорд, больше не слушая грызни этих двоих, поспешил обратно за омегой.       В спальне Чунмён уже помыл руки в принесённой воде и, скинув рубашку и сапоги, раскладывал вокруг кровати небольшие камушки.       — Что это?       — Руны. Они нужны мне для увеличения силы волшебства, без них я не могу работать. — Чунмён сердито взглянул на Сехуна и продолжил размещать камни.       — А теперь я прошу тебя помолчать и заклинаю: что бы не случилось, пока я стану произносить магическую формулу, не входи в круг. Даже если тебе покажется, что я зову тебя, не смей подходить ко мне, пока я не разрешу, иначе ты погубишь всех нас.       Сехун кивнул, а Чунмён решительно вступил в круг и, подойдя к неподвижно лежащему бледному Тао, взял его ладошки в свои.       Омега закрыл глаза и, медленно раскачиваясь, начал тихо петь мелодичную песню на непонятном языке.       Пламя в очаге качнулось, и Сехун еле сдержал порыв перекреститься. По комнате пробежал небольшой сквозняк, задувший свечи и погрузивший помещение в непроглядную тьму. Нежный голос Чунмёна крепчал, и удивленный Сехун увидел, как ладони омеги засветились и золотистое сияние от пальчиков травника переползло на руки Тао. Зрелище завораживало. Сехун, затаив дыхание, смотрел на волшебный свет, лившийся из рук странного травника на ребёнка, при этом сам Чунмён не переставал петь.       Полуобнаженное тело омеги светилось изнутри. На глазах изумленного Сехуна бледнели и исчезали синяки с его плеч, боков и одухотворенного лица. Складывалось впечатление, что его кожа осыпана золотой пыльцой. Невероятно красивый, стройный, с мерцающей в темноте кожей Чунмён напоминал прекрасное и совершенное языческое божество. У альфы от такого завораживающего зрелища спёрло дыхание. Сияние словно коконом обволакивало Тао, и Сехуну показалось, что яркие лучи проникают внутрь ребёнка, напитывая тело малыша мягким светом.       Тао перестал всхлипывать и стонать. Он спокойно лежал, как будто мертвый, и только по мерно вздымающейся груди и по возвращающемуся на щеки румянцу можно было понять, что малыш приходит в себя.       Чунмён продолжал петь, но голос его становился всё тише и измученней, и наконец он замолчал. Свечение погасло. Омега, так и не открывая глаз, тихо прошептал: «Можно», — и завалился на бок. Сехун в последний момент успел подхватить лёгкое тело и прижать к себе, не дав ему упасть с ложа на пол. Чунмён находился в глубоком обмороке, а Тао приоткрыл глаза и тихо произнес, глядя на родителя:       — Отец, мне приснился очень странный сон. Как будто я играю с маленькими волшебными феями и они угощают меня вкусными ягодками… А ещё я слышал дивный голос, он звал меня и просил вернуться. Правда, странно? — Тао зевнул и вновь сонно смежил веки.       Сехун прижал к себе Чунмёна сильнее, чувствуя счастье и бесконечную благодарность за спасение единственного, горячо любимого сына, а ещё ощущая глубоко в сердце тепло и нежность к лежащему в его объятиях колючему, ершистому, гордому, но так сладко пахнущему вересковым медом юноше…