Numb

Лука чувствует себя хозяином квартиры, заставшим врасплох вора-домушника. Дункан таращится на него так, будто восьмое чудо света увидел, и не может вымолвить ни слова. Какое-то время они изучающе друг на друга глядят, а потом Хэнни говорит: — Я в магазин собираюсь, пойдешь со мной? Дункан молча кивает, и они устремляются вниз по лестнице. Так сильно Лука не волновался даже в финале «Германия ищет суперзвезду». Казалось бы, что тут такого? Не впервые же встречается с друзьями из сети! Но эмоции бьются в груди раскаленным шаром, и Хэнни с трудом удается скрывать их. В сети они друг друга наизусть выучили, а в реале будто снова вернулись к отправной точке, когда каменщик Лука по кирпичикам разбирал стену из страхов и комплексов Дункана. «Надо что-то сказать, — думает он. — Я же находил к нему подход раньше, значит, и сейчас смогу». Но мозг от волнения выдает какую-то дичь, и Лука мнется, бесится, хочет провалиться сквозь землю, потому что так не должно быть. Он в их отношениях — старший, пусть и младше на полгода. Он должен быть сильным и уверенным в себе, чтобы не позволить отчаянному одиночеству вновь обвиться вокруг Дункана железными путами, но вместо этого замыкается в себе. Хэнни готов взвыть от отчаяния, когда его руки внезапно касается чужая. — С тобой все нормально? — Дункан продолжает сжимать его руку, не подозревая, как много этот жест значит для влюбленного Луки. — Выглядишь как-то… нехорошо. Хэнни выдавливает из себя улыбку, но она выходит настолько вымученной, что обмануть Дункана не получается. — Это из-за меня, да? — догадывается он. — Ты все-таки разочарован? — Ты что! — Лука возмущенно давится воздухом. — Я не… Да я… Ох-х, черт… Таким беспомощным Хэнни не чувствовал себя даже в детстве, когда на школьной экскурсии отстал от класса. Тогда рев потерявшегося ребенка привлек внимание взрослых, и они помогли ему, но сейчас помощи ждать неоткуда. — Дело не в тебе, а во мне, — вздыхает Лука. Он должен взять себя в руки и объясниться. — Я рад, что мы встретились, Дункан. И, что бы ты себе там не надумал, я в тебе не разочарован. Просто интернет-знакомые, с которыми я встречался раньше, были обычными ребятами с обычной жизнью, такие же легкие на подъем, как я. А ты — другой. В Фейсбуке я с тобой общаться научился, но в реальной жизни впадаю в ступор и боюсь, что ляпну какую-нибудь хрень, после которой мы отдалимся. А я не хочу этого, Дункан. Ты мне дороже всех интернет-знакомых вместе взятых, потому что тебя я могу назвать лучшим другом, а их — нет. Витавшая в воздухе недосказанность сходит на нет, и даже дышать становится легче. Лука смог, и расслабившийся Дункан смотрит на него понимающе. — Главная проблема тех, кто отдалился, в том, что они молчат тогда, когда нужно говорить, — произносит он. — Поэтому, пожалуйста, давай договоримся: если что-то не так, мы говорим об этом и решаем проблему вместе, хорошо? Лука согласно кивает головой. Руку Дункана из своей он выпускает очень неохотно.

***

В небольшом круглосуточном магазинчике они запасаются продуктами: Лука неплохо готовит, и все, что нужно для приготовления жаркого, оказывается в корзине. Дополнением к мясу и овощам становится аппетитный шоколадно-вишневый торт — уж очень долго и мечтательно Дункан на него смотрел, — и из магазина они возвращаются с похудевшим кошельком, но подросшим настроением. В квартире напряжение окончательно сходит на нет, и между ними завязывается разговор. Лука рассказывает о музыкальной карьере, которая после победы в телешоу резко пошла в гору. Он даже забрал документы из колледжа — с таким успехом, ворвавшимся в его жизнь попутным ветром, ни о какой профессии каменщика и речи не идет. Слишком много людей хотят видеть его на сцене, и разочаровывать их Лука не собирается. — Кто бы мог подумать, что когда-нибудь хобби будет приносить мне деньги, — говорит он, когда они с Дунканом оказываются на кухне. Покупки тут же отправляются в холодильник, чайник — на плиту. — Знаешь, я всегда думал, что стать известным певцом можно только тогда, когда у тебя достаточно денег, чтобы купить себе победу в музыкальном конкурсе, или хотя бы толковый продюсер, с которым фиг сойдешься без связей. Подавал заявку, ни на что не надеясь, а потом победил и стал востребован, как никогда. Дункан его понимает. Деньги в этом мире действительно значат многое, и, будь ты хоть последним талантом на Земле, без них на сцену тебе не пробиться. За участие в конкурсе платить не пришлось, в этом плане все честно, но поездка в Германию и длительное проживание там тоже требует средств. Луке повезло, что у него были свои сбережения — в свободное от учебы время он подрабатывал на стройке, да и родители как могли помогали сыну. «А у меня нет ни денег, ни поддержки» — с грустью думает Дункан. Он тоже хочет петь. Подниматься на сцену, чувствуя волны фанатской любви, и демонстрировать внутренний мир тем, кто пришел ради него. Дункан много чего хочет, но едва ли сможет это когда-нибудь получить.

***

В Луке Хэнни — сто шестьдесят пять сантиметров роста, шестьдесят килограммов веса и море обаятельной любознательности. Он с интересом слушает все, что друг-нидерландец рассказывает ему о своей родине, и от этого у Дункана в груди разливается приятное тепло. Из посторонних его никогда никто не слушал, а родители слушали, но не слышали, и это было даже хуже, чем когда не слушают совсем. Одно дело, когда тебе открыто дают понять, что твое мнение никому не интересно — это хотя бы честно. Но когда родные люди создают иллюзию заинтересованности, а потом выясняется, что сделано это было для галочки, и твои детские проблемы они считают ничтожными, хочется исчезнуть. Но Лука — другой. Луке действительно интересно, какие воспоминания связывают его друга с этим городом, и это так здорово, что Дункан от счастья хочет вытворить что-то экстравагантное. Остановиться посреди улицы и крикнуть на весь город, как он любит этот мир, или закружить Луку в вальсе, или сделать что-то еще, на что у него все равно не хватит смелости. — Мой дед десять лет прожил в Роттердаме, — говорит Лука, когда они выходят на набережную, — и город этот ненавидел всей душой. — Почему? — удивляется Дункан. — Здесь жила самая большая любовь всей его жизни, — рассказывает Хэнни. — В восемнадцать лет он приехал в Нидерланды получать образование. Хотел окончить универ и вернуться в Берн, но увидел Ребекку и влюбился в нее без памяти. А она об этом так и не узнала… — Если он так ее любил, почему же не сказал? — не понимает Дункан. Можно, конечно, предположить, что дед Луки был таким же социофобом, как он сам, но верилось с трудом. — А смысл? Она все равно любила другого и это было взаимно, дед мой со своей любовью был там ни к селу, ни к городу. Слышать такое — страшно. Дункану повезло: он никогда ни в кого не влюблялся, и ему не понять, какого это — рыдать от бессилия, осознавая, что человеку, который стал всем, твои чувства не нужны. И все равно ему становится не по себе, потому что любовь для него — чувство светлое, доброе, обязательно взаимное, иначе зачем она вообще нужна? — Его чувство было больной зависимостью. Он знал, что никогда не будет с ней, но десять лет прожил по-соседству и следил за каждым ее шагом. — Это ненормально, — ужасается Дункан. — Ненормально, — соглашается Лука. — Но он так ее любил, что иначе не мог. Даже годы спустя, в Швейцарии, когда в его жизни появилась моя бабушка, родилась моя мама, а потом и я, он продолжал ее любить. — Хочешь сказать, он не любил твою бабушку? Зачем тогда женился на ней? — В том-то и дело, что любил, — говорит Хэнни, делая акцент на последнем слове. — И бабушку, и маму, и — особенно — меня. Но чувство к Ребекке оказалось настолько сильным, что его отголоски звучали в сердце деда даже тридцать лет спустя. Между ними воцаряется молчание: Лука смотрит вдаль — там, где на другом берегу роттердамский Белый дом возвышается над рекой, Дункан старается смотреть туда же, но то и дело косится на помрачневшего друга. В тот миг он искренне надеется, что их не разлучит ни время, ни расстояние, и что они всегда будут идти рука об руку, а не разъедутся по странам и городам, как это было у деда Луки с Ребеккой. Они друзья, а не девушка и безответно влюбленный парень, но крепкая дружба сейчас не гарантирует, что много лет спустя они не станут друг другу чужими. — И все же одного я не могу понять, — говорит Дункан. — Как можно ненавидеть Роттердам? Город разве виноват, что именно в нем твой дед впервые встретил Ребекку? Да, воспоминания, конечно, штука сильная, но… Я же люблю Хеллевутслейс, хотя с ним много плохого связано. — Моя мать по такой логике должна ненавидеть Женеву, — задумчиво произносит Лука. — Там она жила с первым мужем, который был сволотой еще той и чуть не сломал ей жизнь. Но мама Женеву почему-то любит, а дед Роттердам ненавидел. Так что я тоже не пойму, как можно ненавидеть этот прекрасный город. Месяцы спустя Хэнни поймет: можно и еще как. И Роттердам, и Дункана, с которым они здесь впервые встретились. Но пока счастливый Лука гуляет с человеком, которого очень любит, а в небе над Нидерландами сгущаются сумерки.