Пятьсот тысяч вольт

       Буквально несколько дней назад оно выплыло из тумана огромной темной фигурой. В ту ночь рёв с его стороны разрезал воздух, заставил всё живое замолчать и в сердце посеял дикий ужас. Но потом оно затихло посреди поля недалеко от леса. И стоит. Долго стоит. И как этого монстра назвать я толком не знаю, но в разговорах о нем мелькало слово «корабль».       Я привыкла представлять корабли такими, какими их показывали на наших старых кассетах и на картинках в дряхлых книгах: большими, с деревянными, узорчатыми бортами, высокими мачтами и белоснежными парусами. Эти красивые строения плавно передвигались по морям, обходя стороной волны, не страшась ветра. Но это… эта вот… штука… просто зависла в воздухе. Черная, овальной формы. И даже издалека было видно, насколько она огромна.       Однако машина за это время ни разу не сдвинулась с места. Она просто замерла в опасном для нашего поселения месте и незамеченной, конечно же, не осталась.       Шумиху в деревне подняли быстро не только в моей, но и в соседних тоже. Пошли специальные правила и наставления, стали решать, что делать с этим «монстром» в поле и как жить дальше. Без дополнительных доводов и теорий не обошлось: одни вопили про страшные предзнаменования, другие лепетали про гнев Богов, а третьи говорили, что сооружение просто бросили люди. А, может, и не бросили. Всё же многие предполагали, что там кто-то был. И по одному нелепому, но вполне имеющему право на существование предположению, этот корабль внезапно мог развернуться и двинуться в нашу сторону, чтобы всё разнести.       Это самое жуткое, что я слышала. Верить не хотелось, потому что всё происходящее действительно казалось нелепым и нелогичным. Мы просто кучка людей, живём глубоко в лесу, стараемся быть незаметными и редко показываться на глаза людям из высшего общества. Хотя, если подумать, то зачем мы им? Такие обычные, неграмотные, неприспособленные к другой жизни?       Но отец мой думал по-другому. По его словам произойти могло всё, что угодно, поэтому расслабляться раньше времени ни в коем случае нельзя хотя бы по одной простой причине: корабль этот, как выяснилось, не абы какой, а тарский. Из Минас Тара.       Я сама толком об этой самой Минас Тара ничего не знала. Из рассказов и слухов у меня сложилось представление об этом месте, как о некой громадной, продвинутой державе, одной из высших политических сообществ, ведущих войну. Об этой войне тоже ничего неизвестно. Ее образ просто существует, согласно слухам и предположениям. Не больше. Кто, с кем, когда и зачем… Не знаю. Да и неоткуда знать. Даже отец, у которого информации об этом больше, чем у кого-либо, навряд ли сможет что-то объяснить.       Да и не говорит он ничего по этому поводу, пусть и довелось ему когда-то служить в Минас Тара. Он всё равно в дальнейшем ушел оттуда и скрылся здесь, среди обычных людей. На вопрос «зачем?» ответил, что ничего хорошего там не происходило и, судя по всему, не происходит.       И пусть с самого начала было известно, кому принадлежит машина, паника поднялась пуще прежнего. Ведь сталкиваться с ней равносильно смерти. Корабль предназначен для войны. По крайней мере со слов папы. Однако, признаюсь, у меня были мысли о том, что там, может, находятся вовсе не плохие люди. Может, им там помощь нужна?       Но я не смела проверять свои догадки. Это было слишком опрометчиво, ведь я могла ошибаться. Более того, подходить к машине близко запретили. Запретили подходить даже не к ней самой, а к картофельному полю. Мало ли, что может произойти. Однако, сколько я тут уже стояла и из-за деревьев наблюдала за ней, ничего интересного и страшного пока не происходило.       Вообще я по делу вышла. Отец перед тем, как уйти с товарищами глубоко в лес по делам, дал поручение пройтись по местности неподалеку и что-нибудь собрать. Поэтому со мной сейчас была большая корзина, доверху набитая разными ягодами и травами. Я не хотела подходить к полю, но получилось так, что именно здесь, на окраине леса, мне удалось найти зрелую землянику. Я думала, что увижу нечто сверхъестественное, какое-нибудь чудище или мифическое существо, с кем часто сравнивали корабль некоторые суеверные соседи. Однако машина оказалась не более, чем какой-то вычурной технологией. И нет, здесь не было страшно. Скорее немного странно и необычно, веяло какой-то напряжённостью. Или мне казалось?..       Нет, всё-таки, это было поистине странное ощущение. Ты просто слышал об опасности в месте, в котором вырос, а сейчас стоишь, смотришь на эту «опасность» и понимаешь: вот оно, то, чего раньше никогда не было, чего раньше ты никогда не видел, о чём даже представления не имел. И надеялся увидеть что-то помасштабнее, чем просто черный овал. Однако подобное осознание все равно навевало неприятную дрожь; хотелось поёжиться непонятно от чего.       Вздохнув, я уже собралась уходить, когда раздался глуховатый гул.       Я напряглась. Первой мыслью было бросить всё и уйти, но я всё же заставила себя остаться. Вдруг сейчас произойдет что-то серьезное? Если так, то надо понаблюдать, чтобы потом обо всем доложить.       Какая-то часть корабля медленно поднималась вверх. Кажется, это была дверь. Какая странная… То есть, она открыла вход в корабль? Оттуда кто-то должен выйти?       Я не ошиблась. Из корабля действительно кто-то вышел, потому я быстро сделала несколько шагов назад, за деревья. Главное — не паниковать. Быть наготове в любую секунду броситься назад. Но все эти убеждения постепенно рассыпались на части, потому что не волноваться я не могла. Страшно стало. Если отец был прав?       Я затаила дыхание, еле сдерживая желание убежать домой и в каком-то паническом оцепенении вглядываясь в поле.       Издалека вышедшая фигура была такая маленькая, похожая на точку, но всё равно было заметно, что это человек. Но в своих предположениях я моментально засомневалась, когда этот самый человек резко выгнулся назад, а потом как-то неестественно вывернулся в бок и так же неестественно двинулся в сторону, переваливаясь с боку на бок и пересекая часть поля. Вскоре он скрылся за деревьями. Я же просто замерла, чуть не выронив корзину.       Кто это был? Это точно «человек»? А почему такой… ну… такой? Куда он пошел? Он опасен?       Размышлять об этом не было смысла. Единственное, что я могла сейчас сделать, это вернуться и всех предупредить.       Отгоняя от себя гнетущие мысли, я с дико трепыхающимся сердцем скрылась в зарослях, быстро, практически бегом, углубляясь в лес. Я была настолько растеряна и напугана, что на подкашивающихся ногах случайно пошла в другую сторону. Но потом догадалась, что шла не туда, развернулась к знакомой с детства тропинке и понеслась уже по ней. Остановилась только тогда, когда из корзины посыпались собранные ягоды. В принципе, с самой корзиной быстро ходить было очень неудобно. Не то, что бежать. Поэтому я уже успела устать. Но взять и посидеть где-нибудь, позволить себе расслабиться я не могла. У меня было слишком много дел, а если учитывать ещё то, что все мы, возможно, в огромный опасности, я просто обязана взять себя в руки, быстро добраться до дома и всем рассказать. Этот «человек» не останется без внимания. Да, он странный, он не из наших, и его обязательно кто-нибудь поймает. Более того, он один, а нас много!       Успокаивая себя всем, чем только можно, я глубоко вздохнула, приводя мысли в порядок.       Было влажно. Ветер холодный, смеркалось. Уже постепенно скрывающееся за горизонтом солнце на данный момент беспомощным белым огоньком затерялось среди серого неба. Так что место, по которому я шла, утратило свою былую завораживающую атмосферу, когда на закате солнечные лучи сквозь пышные кроны деревьев изумрудными пятнами ложились на папоротники, огненными полосками пронзали воздух и вспыхивали на проложенной тропинке, указывая дорогу к дому. А роса блестела под ними переливчатыми бусинками на мягкой траве, отражая все просторы вечернего летнего леса.       Всегда здесь веяло последождевой свежестью травы и разогретой древесиной, витал тонкий аромат ягод. На них иногда, бывало, виднелись четкие следы острого клюва птиц, коих можно было услышать абсолютно везде и всегда, начиная с раннего утра и заканчивая поздним вечером.       Сейчас же ничего подобного нет.       Ни одной птицы.       Ничего живого.       Дорога и всё, что вокруг неё, затихло. Словно вымерло. Раньше никогда такого не происходило, даже в пасмурную погоду. Природа никогда ещё так траурно не молчала, словно готовясь к чему-то ужасному. Это был определенно плохой знак, который не укрылся от моего внимания, и я занервничала ещё больше.       Вдалеке уже показалась знакомая поляна, а рядом небольшие деревянные дома. Поселение маленькое настолько, что все мы друг друга наизусть знаем. Здесь всегда было тихо и спокойно. Не было кого-то, о ком заботились больше или меньше, нет, все пытались чем-то помочь и принести пользу. Никто не оставался без работы, так как обязанностей было множество. Дела шли своим чередом, но сейчас четко ощущалось некое напряжение. Люди были напуганы, пусть и старались не подавать виду, занимаясь своими делами.       Но не все. К сожалению, многие не выдержали такого давления со стороны неизвестно чего, в порыве паники собрали вещи и ушли. Кто-то сделал это тайно, а кто-то не побоялся продемонстрировать свои намерения. В принципе, никто никого останавливать не собирался. Их можно было понять. Да и потом трусы здесь не были нужны. Они бы мешали слаженной работе, основанной на взаимопонимании и взаимопомощи, а в стрессовой ситуации очень важно всё это сохранять.       Но, признаться честно, тяжело было отпустить бывших товарищей, а потом смотреть на пустые брошенные дома. Но это их решение. Очень рискованное на самом деле решение, так как со здешним развитием кругозора далеко особо не уйдешь. Куда поддаться? Где жить? Как выживать? В городе? А как? Навряд ли там примут совершенно незнакомых и необразованных людей…       Более того, мы находимся на территории Минас Тара, а она, по словам отца, окружена высоченными стенами. Зачем, почему, за что, от кого — неизвестно. Никому. И бежать за них невозможно по самой банальной причине: они чертовски далеко. И путь к ним невероятно опасен, так как есть вероятность попасться на глаза местным солдатам. Я никогда их не видела, но слышала, что выглядят они, как громадные железные люди со штуками, больно похожими на висящее на стене отцовское ружье.       Убивают они без разбору. И выстрелы у них подобны грому средь ясного неба. Я их слышала очень давно, но помнила до сих пор.       Как и помнила этот противный, дерущий душу звук. Тогда была поздняя ночь. Я, маленькая, спала одна, так как отец был занят. И тут эту спокойную, привычную тишину разрезал вой. Тогда сердце чуть не разорвалось от страха и неожиданности. Вой был похож на волчий, только намного громче, словно плач большого великана. В то же время он был ровный, однако постоянно менял громкость: то затихал, то снова неумолимо бил по ушам.       Не приди тогда папа и не объясни, вытирая мне слезы, что это всего лишь сирена, я не знаю, что бы сделала. До сих пор этот момент отложился в голове, как какое-то мистическое явление. Звуки порой повторялись, но я постоянно успокаивала себя тем, что это всего лишь маленький безобидный прибор где-то далеко-далеко. Тогда сирена порой сопровождалась какими-то глухими взрывами и непонятным механическим рыком. А ещё начинало очень мерзко пахнуть. Словно горело что-то прогнившее.       Но сейчас, когда в поле появился корабль, ничего не было, что могло показаться бы странным. И воя сирены тоже. Он просто появился и… всё. Наш соседский мальчишка в тот день прибежал с широко раскрытыми глазами, начал судорожно рассказывать небылицы про огромный черный валун, и что его друзья хотели пойти и посмотреть, что это. А он остановить их не мог.       С ребятами все хорошо, их вовремя поймали, и сейчас они помогали взрослым подпирать ограду у небольшого сарайчика с курами. Один из них даже подкрался сзади в попытках стащить что-нибудь из моей корзины, пока я проходила мимо к своему дому. Но я вовремя обернулась, поймав его за воровством. А он сделал вид, что не понимает, что происходит и вообще он не ко мне шел, а за какой-то там палкой.       Но я толком не обратила на него внимания, и мальчик, весь как-то сжавшись под моим взглядом, поспешил отойти подальше. Не знаю, чем я его так напугала… Возможно, я выглядела растрепанно и тоже не менее напугано, так как та странная фигура у корабля никак не давала покоя.       Я старалась держать себя в руках хотя бы ради того, чтобы не пасть духом. Всё же хорошо, все живы и здоровы, скоро всё пройдёт. К тому же, я ничего практически не увидела. Может, я себе просто придумала? Я встала рано, не выспалась, мне могло показаться! Наверняка это был просто какой-нибудь зверь!       Я всегда пыталась верить в хорошее. Всегда старалась искать чему-то оправдания, той же самой сирене: я сравнивала ее с большой птицей, которая никогда и никому не сделает ничего плохого. И сейчас, когда я смотрела на свою родную деревню, смотрела на людей, которых знала с детства, мне неистово хотелось верить, что ничего не помешает нашей спокойной обыденной жизни. Так что, могла ли я утверждать, что поспешила с выводами, накрутив себя об опасности, которой, вероятно, нет и не будет? Тогда стоит ли сейчас что-либо кому-то рассказывать? Разводить панику? Сейчас все ещё больше переполошаться из-за моих слов, которые наверняка окажутся простым преувеличением.       Постепенно я внушила себе, что возле корабля, возможно, никакого страшного существа не было. И если я сейчас расскажу о своих опасениях, и они окажутся неправдой… что обо мне подумают? Что я дурочка? Трусиха? Или что я специально решила всех напугать?       От таких мыслей стало очень неприятно. Я не хотела привлекать внимание таким постыдным способом. Не хотела казаться идиоткой в глазах других.       Поэтому поделюсь этим только с папой. Но он ещё не вернулся из леса. Я поставила корзину перед дверью, огляделась, один раз окликнула его на всякий случай, потом походила по поляне, поспрашивала соседей, не знают ли они, надолго ли он с товарищами ушел. Утром папа только вернулся из города, особо не поспал, сразу ушел помогать на задний двор, пока я дома прибиралась, выстирывала его вчерашнюю одежду и взрослым со скотиной помогала. Сейчас же он снова ушел, точно не объяснив, куда, даже не сказав, когда вернется.       Внятно на этот вопрос мне никто не ответил. Все в основном ворчали и рявкали на меня, что я шляюсь просто так, а делом не занимаюсь.       Выслушивать замечания в свой адрес мне больше не хотелось, потому я просто уселась на ступеньки у дома. Подходить и просить дать работу я стеснялась. И так стыдно было, что попала под горячую руку. Не надо было никуда идти и никого спрашивать… Будет лучше, если на меня сами обратят внимание и позовут. Но с другой стороны могли подумать, словно я, лентяйка такая, сидела, прохлаждалась и ничего делать не хотела. Наверное, это так и выглядело со стороны... И все же хотела дождаться папу. Он обещал, что собранные ягоды мы с ним переберем вместе... Однако же ничем не занималась на данный момент не я одна. Некоторые ребята моего возраста в принципе восприняли образовавшуюся проблему несерьёзно. И сейчас гуляли, веселились, пытались увильнуть от бытовых обязанностей. Но было очевидно, что такое продолжится недолго, так как их легкомысленное поведение никто терпеть не будет.       Я б, наверное, тоже попробовала бы присоединиться к ровесникам, но что-то меня держало. Мне до сих пор было неловко, что я стала причиной раздражения соседей. Хотя, я просто спрашивала об отце…       А ещё я сидела, смотрела на ребят и думала: что будет, если я расскажу о своих опасениях именно им?       Но я тут же отмела эту мысль. А если меня высмеют? А если расскажут взрослым? А если меня в целом считают за глупую и так же раздражённо рявкнут на меня, как только я подойду? А, может, причина не во мне? Люди же напуганы, напряжены, на мне просто сорвались, а я сижу, загоняюсь по этому поводу…       От мыслей меня отвлёк звонкий девичий смех, который моментально прервался злобным фырком. Я повернула голову, но тут же опустила глаза, когда больно ёкнуло сердце. В такие моменты появлялось ощущение, что на тебя одним махом вылили целое ведро горячей воды.       Артур ни на миг не расставался с Лиззи. Ещё утром я видела их, шмыгнувших куда-то в кусты. А сейчас они сидели на траве, плотно прижавшись друг к другу. Пытались плести венки. Парень весь сгорбился, нахмурился, а Лиззи недовольно ему что-то диктовала и тыкала пальцем в многострадальный венок. В конечном итоге Артур просто взял и сунул ей его в руки, что-то буркнув, а она снова засмеялась.       Они продолжали быть счастливыми, несмотря на угрозу. Это было так мило, так романтично… Пара из них действительно получалась замечательная. Они подходили друг другу, часто занимались чем-то вместе или просто болтали обо всем на свете. Нет, я не подслушивала, просто они создавали у меня такое впечатление. И от этого впечатления было очень и очень неприятно.       И очень грустно.       В такие моменты мне всегда хотелось уйти куда-то подальше, чтобы они меня не видели. И я их не видела.       Артур же на меня никогда не посмотрит так, как на неё. Мы даже не общаемся. Пересекались несколько раз по делу, но по его кроткому взгляду, порой обращённому на меня, было понятно: я ему не интересна.        Лиззи была высокой, стройной, темноволосой красавицей. Очевидно, Артура привлекали в ней все: ее глаза, выразительные такие, с длинными ресницами; мягкая улыбка, всегда смущённая, когда ей приходилось поправлять сползающую с маленького плеча лямку сарафана, дряхлого, старого, но хорошо подчеркивающего тонкую талию. И мне было очень стыдно завидовать ей. Она никогда не отказывала никому в помощи, всегда ко всем была добра… и ко мне, бывало, тоже…       Но, смотря на нее, я не могла избавиться от какой-то самоненависти. Я-то рядом с ней была тощая, маленькая, без каких-либо изящных, женственных форм. Я не раз видела, как Артур трепетно касался ее волос, пушистых, черных, днём лоснящихся под лучами солнца. Я же была белобрысая, совершенно блеклая, а тем и неинтересная. И как посмотрю в зеркало, так сразу становилось понятно, почему, бывало, люди из других деревень, редко видящие меня, принижали мне возраст, когда мне, наоборот, уже пятнадцать. Лиззи, вообще-то, ненамного старше меня! А выглядит намного лучше: у нее острые черты лица, четко очерченные скулы и прямой нос. Я тоже хотела скулы вместо этих дурацких щек! И прямой нос вместо моего, большого такого, вздернутого, как у поросёнка. И вся та одежда, что на ней смотрелась просто великолепно, на мне висела мешком. Потому я и ходила в огромной рубахе, в маленьком жилете (о да, такой нашелся), который хоть как-то удерживал её на мне. С юбкой всё плачевно: пришлось подшивать по пять раз, причем и подол, и в области талии.       Так же было очень стыдно, что ниже меня могли быть только дети. Я чувствовала себя лилипутом в стране великанов. Помнилось, я когда-то очень давно пробралась в дом к нашей врачевательнице, пока она ушла по делам. Она мне как-то сказала, что для роста нужны какие-то витамины. Попросить у нее прямо я стеснялась, да и воровать мне у нее было очень совестно, но желание «вырасти» — сильнее. Я долго смотрела на стопки всяких трав, каких-то жидкостей в баночках, в итоге где-то в углу нашла средство, которым мы удобряем растения. И провела вполне логичную для маленькой себя параллель, что если мы удобряем растения и они растут, то почему я не могу съесть их и вырасти?       Что ж, это было мне огромным уроком, когда я лежала у той же врачевательницы с жуткими болями в животе. А рядом сидел отец. Все обошлось, но я раз и навсегда усвоила, что комплексы комплексами, но здоровье все равно важнее. Хотя я в этом порой сомневалась.       Но пока отец рядом, я не причиню себе вред. Я до сих пор помню, как он винил себя в том, что не усмотрел за мной. Ведь, повторюсь, его постоянно не было дома. Он очень много работал. И я прекрасно понимала, что это был типичный способ сделать нашу жизнь лучше. Он говорил, что, возможно, когда-нибудь нам удастся перебраться в город, поближе к современному обществу, когда возможностей будет побольше, и тогда мы будем все время вместе.       Поэтому он с другими мужчинами уходил туда на довольно долгое время. К примеру, как несколько дней назад. И вернулся только сегодня утром.       В этом лесу таких кучек людей крайне мало. Иногда мы обменивались друг с другом продуктами, но основной доход, конечно, нам давал город. И именно папа ходил туда довольно часто. Пешком, естественно. Я собирала ему с собой еду, какую-то дополнительную одежду на всякий случай, и на рассвете он уходил. Никаких средств передвижения у нас не было. Я делала предположения, что он скучал по прежней жизни, по прежним современным удобствам, когда служил солдатом. Поэтому так рвался в хоть какую-то цивилизацию. И что он там делал один — мне не сообщал.       Что же касалось его обязанностей с товарищами, они таскали там в каком-то здании таскали всякие ящики, детали, что-то грузили, выносили и так далее. Это при том при всём, что здесь, дома, тоже забот было много. Но такая масштабная нагрузка оправдывала себя. Когда папа возвращался, то приносил с собой довольно любопытные штуки: деньги.        Их у нас очень ценили. Ценили так сильно, что не давали на них даже посмотреть. Я сама видела эти монетки редко, но знала, что они у нас были. Ничтожное количество, как отец говорил, но хоть что-то, чтобы выкупить какие-то продукты, нужный материал, иногда даже скотину привести...       Хотя, как папа мне однажды признался, он все сбережения откладывал больше для меня. Чтобы я смогла хоть на что-то жить в случае чего.       И из-за этого он работал далеко от дома.       Чтобы меня обеспечить на будущее...       И, по возможности, выбраться в город. Я ничего против этого не имела. Знающему тамошнюю обстановку и правила человеку вполне можно ужиться в нем. Но, видя, как папа, сгорбленный и уставший, возвращался поздно вечером, беспокойно спал, а потом ещё до утра поднимался и снова уходил, я порой сомневалась, а так ли хорош был этот город. Чем здесь хуже? Однако, когда я задала этот вопрос отцу, он тогда промолчал, смерив меня мрачным взглядом. Вероятно, планы у него были масштабнее, чем просто выбраться в люди...       И все же, я думала, это не стоило того. Так стараться ради меня. Мне главное, чтобы отец так сильно не уставал. Кроме него у меня больше никого не было. Он человек немолодой уже, многое ему давалось с большим трудом. А я ему говорила, что сама, если он позволил бы, могла бы всё сделать, могла бы выучиться какому-нибудь делу, банально сшить что-то и помочь ему! Но с собой он меня не брал, потому что здесь обязанностей тоже было немало.       У него даже не было времени рассказать мне про этот самый город, про свою когда-то службу; ответить на вопросы, был ли он когда-нибудь в центре организации, видел ли человека, который управляет такой громадной территорией, пользовался ли выдающимися технологиями и летал ли на металлических аппаратах… рассказать о маме…       Даже его товарищи приходят к семьям раньше, чем он. Наверное, бывшая работа приучила к перфекционизму и дисциплине, к стремлению закончить запланированную работу на отлично. Но что-то у него этих работ больно много. Все эти дела и обязанности… они должны быть в меру.       Я же скучаю.       И мысль, что всё это ради нашего будущего, заставляла чувствовать себя отвратительно. У меня было ощущение, что я ничего не делала, не помогала, а просто путалась под ногами, когда он из шкуры вон лез, чтобы обеспечить нас всем необходимым. И… когда в последний раз мы с ним делали что-то вместе? Ладно, я немаленькая, потерплю. Но пусть хотя бы позволит разделить его обязанности, помочь, я ж тоже не хочу так загоняться. Это несправедливо по отношению к нему. Вся работа поровну, в чем проблема? Ну да, я маленькая… ну да, слабая… Ну и что? Я буду стараться. Я хочу ходить в город с ним.       И постараюсь не разочаровывать. Поэтому все его поручения я пыталась выполнять сразу, полностью отдаваясь делу. А сейчас… я просто сидела, подходить к кому-нибудь боялась, потому что все сейчас слишком уж злые и напуганные, наблюдала за сверстниками, в голове был бардак, а в душе — колющее чувство паники.       — Ты чё сидишь?!       — А?.. — я вздрогнула и повернула голову на источник голоса.       Повисла осуждающая пауза.       — Чего, дел больше нет? Давай, пойдем! — рявкнула Аннет, встала руки в боки и насупилась. Однако, заметив рядом со мной корзину, вздохнула:       — Ясно. Сидишь, скучаешь. Все скучают. А помогать кто будет?       — Я буду… — пискнула я, поднимаясь на ноги и поправляя юбку, не смея подымать глаз на женщину.       — В самую рань ушли с ним, с отцом-то твоим, ещё пятеро, — соседка скептически фыркнула, отводя взгляд в сторону леса. — Должны скоро вернуться. Поэтому заноси всё это лесное добро в дом и быстро ко мне!       Мне оставалось только пролепетать тихое «простите», схватиться двумя руками за корзину и, пыхтя, затащить её в дом. Церемониться я не стала, потому поставила ее возле входа, потому что испытывать терпение женщины желания не было.       Спрашивать, куда мы идём и что будем делать я не решалась. Выясню всё по дороге. К тому же, я буду не одна. Аннет довольно грубо привлекала к работе и других ребят, которые с недовольными лицами собирались вокруг нее.       На поляну явились даже Артур с Лиззи, всё ещё упрямо держась за руки, но я тут же от них отвернулась, когда краем глаза заметила знакомый сарафан девушки.       — Совместного ужина сегодня не будет, — буркнула Аннет, оглядев всех нас и бодро направившись в сторону леса. — Опять. Так что сейчас разбредёмся и соберём ветки на всех, чтобы каждый разжёг у себя небольшой огонь.       — А чё так? — подал голос парень позади меня.       — А ты подумай, это не больно, — огрызнулась женщина и ускорила шаг.       Вопрос был действительно не самый умный. Такой масштабный розжиг костра, какой обычно у нас бывает, могут заметить. Мало ли, кто там в корабле сидит.       И кто оттуда вышел буквально несколько минут назад.       И я была свидетелем.       И молчала.       От очередной волны тревоги заболел живот, по спине пронесся табун мурашек. Невольно я начала судорожно метаться взглядом по сторонам, в страхе разглядеть какое-нибудь страшное лицо.       Нет, надо обо всем рассказать.       — Вернётесь — пулей на задней двор, там изгородь в сарае рухнула, поможете. И давайте, давайте, живее! — повысила голос она, заметив, как большая наша часть хмуро плетется сзади. — По темноте хотите шляться?! А на утро искать вас?! А ну быстрее! Не задерживаться! И в картофельное поле ни ногой! — грозно взревела она, дав подзатыльник Артуру, который осмелился скорчить ей гримасу.       От ее крика я вжала голову в плечи. Нет стоп, не надо! Вот только не ей!       Эта женщина — та ещё паникерша, а за такого рода информацию одному Богу известно, что она со мной сделает! Причем за такую информацию, которая не до конца достоверна!       Но все равно вина и стыд перед всем населением нещадно давили. Нельзя от родных людей что-то скрывать. А если скажу — навряд ли станет лучше.       А вот насчёт вечерних посиделок действительно было обидно. Очень обидно. Единственный лучик в нашей жизни, когда мы все сплоченно и дружно сидели на поляне, постепенно начинал угасать. И неизвестно, когда всё придет в норму.       Но я верила, что произойдет это скоро. Всё восстановится, жизнь пойдет своим чередом, потому что без весёлого гула и мистических легенд от стариков жить было просто невозможно.       Ведь сказки у нас любили все. Наверное, из-за того, что всё в них всегда хорошо, всегда присутствует счастливый конец; герои там никогда не сдаются, идут к своей цели и верят в себя, как бы сложно ни было. Особенно сказки о любви, наполненный романтикой, приключениями, страстью… Герои там также верили друг в друга, верили в их общую победу и силу их любви.        Ставя персонажей себе в пример, жить становится намного легче. Ты же понимаешь, что зло далеко и, возможно, никогда тебя не коснется. Сразу настраиваешься на позитивное в этом мире, надеясь встретить хороших и доброжелательных людей, а также найти свою вторую половинку. А если нет таких людей на твоём пути, то почему бы не попытаться подружиться? Ведь навряд ли кто-то может быть настолько плохим, чтобы делать другим больно и не чувствовать жалости. Не могла я представить себе такого человека, разве что некое чудовище, уродливого монстра, который, кстати, тоже может быть способен на человечность. Везде есть свои хорошие и плохие стороны. Чего-то одного быть не может. Это совершенно нелогично. Поэтому лучше не думать о плохом.       И я не думала. А просто верила в жизнь, верила в себя (почти), верила в людей, что меня окружали, верила в сказки и легенды, которые мы с отцом, если он дома, с удовольствием сидели и слушали. Одна из них основана на реальных событиях, произошедших более двухсот лет назад.       Легенда про Рай.       Пусть там не было моей любимой романтики, но она все равно нравилась мне больше всех. Впервые я услышала её на поляне в далёком детстве. Взрослые тогда друг другу всякие небылицы рассказывали, а я к остальным ребятам нырнула в кусты, подслушать. И пусть до сих пор легенду всё равно повторяли, но именно в тот вечер рассказывала женщина, которой, к сожалению, уже давно не было в живых. Но её спокойный и глубокий голос не заменит ничей другой. Я вспоминала его каждый раз, когда повторяла про себя до боли знакомые строчки.       В сказании нет ничего особенного, о чем я говорила раннее: нет нравственных персонажей, нет никаких приключений, нет связного конца, как и связного начала. Но легенда привлекает своими реалистичностью и мистичностью одновременно, а также надеждой на светлое будущее, к которому подобраться не так просто. К слову, Рай был открыт не абы кем, а ведьмами. Самыми настоящими. Но о них никто особо не говорит. Да и информация, подтверждающая их существование, известна только из рассказа о минувших событиях.       Так вот… Битва в ту снежную ночь, где-то в районе Тибета, по крайней мере, была точно. В ночь, когда большинство солдат потеряло свои глаза из-за света. Никто не знает, кто воевал, зачем, да и сама причина трагедии «из-за света» звучит глупо и неправдоподобно. Но свет этот был такой силы, столько в нем заключалось энергии, что большинство людей всего-навсего не выдержало. Вспышка произошла внезапно, так резко, что у некоторых прям на месте разорвалось сердце. Другие, более устойчивые, бросились в бегство, а остальные с душераздирающими воплями прижали руки к кровоточащим глазницам.       Оставшиеся обошлись потерей зрения, а те, кто стоял довольно далеко и не был задет, просто остолбенели от ужаса и непонимания. И именно они в дальнейшем рассказывали о двух зависших в воздухе женских фигурах, чьи глаза, по описаниям, горели четырьмя белоснежными огнями, длинные волосы метались по ветру, а огромные когти поблескивали, отражая их магическое сияние.       Вспышки посчитали своеобразными потоками ведьмачей магии, которых было довольно много, но после первого раза они знатно ослабели. И в промежутках между ними уцелевшие видели, как существа быстро телепортировались в пространстве, а порой просто исчезали. Страх сковал всех зрячих полностью, никто не обращал внимание на хватающих их за ноги товарищей, на умоляющие о помощи крики, просьбы вернуть им зрение.       Однако, наверное, люди смогли бы прийти в себя, когда весь этот ужас резко закончился.       Всё тогда стихло. Напуганные воины только-только хотели вдохнуть полной грудью и в шоке разойтись, как небо взревело, гром прогремел с невероятной мощью, а после него пронесся заставляющий кровоточить уши смех. Рябь неестественных молний разрезала воздух, в их свете была замечена костлявая, скрюченная фигура, навсегда оставшаяся в истории, как образ хаоса и страданий.       В настоящее время ту искрящуюся в темноте тварь называют по-разному. У нас же он известен, как Дискорд: плюющееся электричеством существо, которое разрывает на куски любого попавшего под удар и сметает все на своем пути.       Напугало оно всех, даже самых отчаянных и храбрых. И по их предположениям Дискорд, демоническое существо из самого Ада, был призван ведьмами для свершения магического ритуала, чтобы открыть Врата Духа. С какой целью — непонятно. Наверное, ведьмы хотели посмотреть, насколько сильно человеческая душа будет тянуться к миру, к красоте и природе, насколько она по всему этому изголодалась, насколько очерствела на войне.       Женщина та рассказывала, что подул неимоверно сильный ветер, три силуэта собрались вместе, создавая водоворот из мертвых тел, крови, снега, молний и потоков магии, яркий такой, извивающийся во все стороны, подобно змее.       Бежать было поздно. Солдаты не могли пошевелиться, неведомая сила словно пригвоздила их к месту. А весь творящийся ужас внезапно сузился до размеров маленького светящегося шарика, угодив прямиком в когтистые руки одной из ведьм.       Воцарилась тишина. Помню, во время своей речи, рассказчица тоже интригующе замолчала, заставляя собеседников и меня, удерживающую ветку куста, переживать все события во второй раз, вспоминать их, словно я тоже там была, наблюдала за тремя существами, ощущала холод зимней ночи и некий страх одновременно вместе со странным ожиданием перед следующими событиями.       Они затмевали всё горе, которое доселе произошло.       Вслушиваясь в историю дальше, я тогда четко представила ведьмачий голос: женский, громкий и явно нечеловеческий; за ним словно следовал змеиный шепот.       Их речь была нечетка, но пряма: мелькал в ней какой-то неизвестный никому язык, и касалась она появившихся под ними белоснежного портала и сияющего, как было сказано дальше, камня в их руках.       Нарекли его Ли́нхальном. Однако о нем моментально все забыли, когда портал разверзся.       Появившееся там волшебное место поразило солдат, рассеяло страх и приковало их взгляды к себе крепко-накрепко.       Там был лес. Такой зелёный, какого не найдешь ни в каком уголке нашего мира. Он блестел в лучах солнца, отливал чистейшим изумрудом. А весело журчащий ручей искрился серебром, рябь его играла с переливающимися на дне камнями. А из него, вместе, бок о бок, пили хищник и жертва.       Локации сменяли одну за другой. Были показаны незамерзающий зимой пруд, райские птицы, заливающиеся во весь голос, целые горы драгоценных камней и наливные плоды яблонь и груш; множество самых разных зверей жили в гармонии и мире, пользуясь дарами природы.       Снег вокруг Врат моментально растаял, образовалась зелёная полянка, на которой сразу же зазвенел ландыш, а чуть поодаль вытянула свои шипы ярко-красная роза.       Это было прекрасное и завораживающее зрелище. Веявший из портала ветерок согревал бледные лица, проникал в самые глубины черствых, ожесточенных душ, словно заманивая к себе. Но стоило людям сделать шаг вперёд, как всё резко снова вспыхнуло и… пропало. Метель ударила с новой силой, то образовавшееся зелёное местечко моментально было занесено.       В диком танце заплясали молнии по небу, быстрее, ярче, с громким звуком, похожим на хруст. Ведьмы резко взметнулись ввысь, скрываясь в небесах, а Линхальн остался светиться у всех над головой, пока под зарядом дискордовского тока не раскололся на куски, что быстро разлетелись в разные стороны.       Далеко. На огромные расстояния, как было рассказано дальше.       А сверху тогда на ошарашенных людей посыпался невнятный шепот. Но, если уж он дошел до наших дней, то кто-то да смог его разобрать:

«Луна покраснеет. Солнце погаснет. Грядет мрак. Прозвучит вой. Они поползут из-под земли. Поползут и станут убивать. Большая война. Всё сгинет».

      После этого всё пропало. Как будто ничего и не было. Очарованные солдаты, словно загипнотизированные, не обращая внимания на трупы, ломанулись на поиски частей Линхальна. Или Ланделаха́на, как его часто ещё называли.       Камня, что откроет ворота в Рай. Ворота в свет. Ворота в лучшую жизнь.       Многие очнулись от наваждения и разумно отправились домой (если не утонули в снегах), пребывая в ненормальном замешательстве от увиденного.       Пытались найти камень ещё много раз. Вследствие его поисков пропало немало людей, однако кто-то всё же возвращался из неудачного путешествия и повествовал о своем походе, и кто знает: верили ему или же нет. Всё равно из-за пройденного времени, из-за множества стереотипов и «сарафанного радио» многие факты были приукрашены, достоверность наверняка утрачена, все события стали легендой.       Словно они были… но и одновременно их не существовало.       Про ведьм с тех времён не слышно. А Дискорд… Дискорд не пропал. Говорят, он скрывается как раз таки в Минас Тара. И это действительно так. Я спрашивала как-то у отца, на что он тогда рявкнул что-то неразборчивое, однако слова мои подтвердил. Больше на эту тему не разговаривали.       К тому же, про электрика мало что известно точно так же, как и про ведьм, как и про ту битву. Перепуганные очевидцы могли всякого наболтать (или выдумать). Лично мне рассказывали о нем, как о неуравновешенном упыре, который напугал тогда всех в разы сильнее, чем из ниоткуда взявшиеся яркие потоки света и две женские фигуры. Это был демон, это была сущность, созданная самыми кровожадными властителями подземного царства. Образ очень расплывчатый. Описывали его, как костлявое, уродливое существо с синими иголками вместо волос, тремя рядами острейших клыков и черными лапами с длинными когтями. Кто-то заикался про хвост…       Фантазия у меня тогда разыгралась не на шутку. Не знаю, как остальные сидевшие со мной «шпионы», но я спала тревожно. Снилось всё подряд: ведьмы пытались захватить меня в свои костлявые руки, со стороны выпрыгивал электрик, почему-то с больно длинным языком и четырьмя руками, а повсюду расхаживали солдаты без глаз. Я не выдержала, рассказала отцу, за что мелкой мне была прочитана строгая лекция о том, что не для детей все эти взрослые сказки, да и подслушивать нельзя…       Хотя время трудное. Много ходило слухов о различных зверствах на территории Минас Тара. Так что знать о чем-то подобном надо, мало ли…       Но всего лишь знать. И я знаю! Но лично у нас в лесу ничего подобного не происходило. Никакой крови и никаких монстров. Изредка встречали трупы зайцев, белок, кур… но изредка. Хищников мало. Так что можно же верить в то, что все те ужасы — всего лишь сказка? Конечно можно. Наверное, в этом мире добра и света намного больше, чем мы себе представляем. Загнали себя в рамки, понапридумывали всяких чудовищ, развели балаган из-за корабля в поле…       Не хотелось бы мне разочароваться в своих надеждах.       Ведь если существует Дискорд — существует и Рай. Существует спасение, существует добро. И если попытаться — это место можно найти. Кому не хочется попробовать отправиться в путешествие за счастьем?       Но оно пока того не стоило. Пока. А сейчас, когда все уже разбрелись, я ходила и собирала сухие веточки, задумавшись именно о связи Рая с реальностью. Под ногами шелестели листья, хрустели мелкие палки. Забавно. Я даже увлеклась немного, решив до возвращения отца не заморачиваться насчёт всего и просто насладиться прогулкой. Было прохладно и пасмурно, время близилось к позднему вечеру. Где-то застрекотал сверчок. Скоро дождь должен пойти. А завтра снова будет свежо и тихо. Красота!       Я даже улыбнулась невольно, поддаваясь тёплому умиротворению.       Пока раздался резкий хруст.       Я тут же подскочила на месте, сердце упало в пятки, а воздух застрял где-то в горле. Я чуть не выронила то, что собрала, судорожно оглядываясь по сторонам.       Никого.       Перед глазами стояли лишь стволы деревьев, мелькали средь них кустарники… но тут мне показалось, что вдалеке стояло что-то странное, зловещее и уродливое.       В какой-то момент по спине пробежал табун мурашек, словно кто-то выдохнул мне между лопаток, и я резко обернулась. А потом со слезами на глазах завертелась вокруг себя. Воспоминания о непонятно ком возле корабля клубком заметались в голове.       В один момент я замерла, выдерживая скрипящую паузу, а потом сорвалась с места. Дыхание перехватило, всё нутро болезненно свело, повсюду замелькали темные фигуры, где-то зашевелились кусты. Мне мерещилось! Мне все мерещилось! Все хорошо, хорошо, хорошо…       Неслась я, роняя на ходу все ветки, спотыкаясь и чуть не плача. От страха даже не хватило сил на обыкновенный вскрик. И пусть разумом я понимала, как по-детски выглядела вся ситуация, но невесть откуда взявшийся ужас продолжал гнать вперёд.       Кусты, деревья, небольшой овраг, — всё сразу же стало мне чужим, таящим невидимую опасность. Я на мгновение, кажется, потеряла ориентир, но всё же, немного придя в себя, смогла найти дорогу и пулей вылетела на нашу поляну.       Мои были уже все здесь.       У меня словно огромный камень с плеч свалился.       Пытаясь отдышаться, я то и дело ловила на себе недоуменные взгляды. На меня, запыхавшаюся, растрёпанную, местами поцарапанную, в слезах, всю в собачках и репейниках, опасливо косились. Кто-то кротко взглянул и ушел.       — Ты от кого неслась? — подала голос девушка неподалеку.       Я только рот открыла, не имея понятия, что я должна сейчас была сказать. А потом осознала всю ничтожность ситуации, в которой оказалась.       Какая же я дура… Придумала себе каких-то монстров, до смерти испугалась банальных фантазий, позволила им стать частью реальности… Это было поведением пятилетнего ребенка.       Ответа моего всё ещё ждали. А я, идиотка, просто стояла, все ещё старалась выровнять дыхание и одновременно что-то выдумать, потому что говорить правду я не хотела. Правда была слишком нелепа.       — Найка?       Хрипловатый голос заставил сердце зайтись в бешеном ритме.       Это был голос Артура.       Он только что назвал меня по имени.       Я сначала обрадовалась, а потом похолодела.       Он смотрел на меня. Смотрел на меня в таком ужасном постыдном виде.       Предательски заалели щеки. Я закусила губу и опустила глаза, фокусируя внимание на своих балетках. Ко всему прочему, я ещё пыталась не заплакать, не в силах сдерживать слез. Какая же я слабохарактерная. Почему как только мне выпал тот волшебный шанс, когда Артур со мной разговаривал, то я обязательно должна была позориться перед ним?!       Несправедливо…       — Найк… чё случилось-то? Ты кого-то увидела?..       А он ещё и подошёл в попытках заглянуть мне в лицо. И не только он. Остальные тоже окружили, настороженно разглядывая.       Надо уходить. Успокаиваться и уходить. Я не хотела, чтобы кто-то обо мне плохо думал. Артур — тем более.       Но ни с того ни с сего я так растерялась, что резко отшатнулась от него, до боли в костяшках пальцев сжала оставшиеся в руках ветки и замотала головой.       — Я…э… — я нервно сглотнула. — Потерялась. З-задумалась, дорогу не нашла, а тут темнеет уже...       Артур недоуменно проморгал, потом прыснул и засмеялся. Я не ожидала такой реакции, поэтому тут же скукожилась. Лиззи сразу же на него шикнула. А я готова была провалиться сквозь землю от стыда.       Ко мне сразу же потеряли интерес. Кто-то закатил глаза, кто-то просто ушел. И хорошо.       Я глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться. Но всё стало в разы хуже, когда я прошмыгнула мимо читавшей упреки Артуру Лиззи. Она говорила, что заблудиться мог каждый, пыталась защитить меня, но Артур не останавливался. В слове «потерялась» он явно нашел что-то смешное…       Я плелась на задний двор. Он был недалеко, на небольшой расчищенной полянке. Не хотелось кому-то смотреть в глаза и разговаривать с кем-то вообще. Естественно, Аннет тут же узнала о моих гуляниях (наверняка ей ребята все рассказали...), пыталась выпытать у меня, почему я зашла так далеко, почему так испугалась, почему веток собрала так мало и почему вся в репейниках... Я стояла перед ней, сдерживала слезы, понимала, что подвела и одновременно с тем струсила, не до конца выполнив ее поручение. А ещё очень настораживал ее недоверчивый взгляд. Она даже повторила тот же самый вопрос, заданный Артуром: «Кого ты видела?». Ответила ли я ей? Нет. Я ничего не смогла сказать, только тихо разрыдалась против своей же воли. Почему я так остро среагировала на ее спокойный железный тон — неизвестно. Больше всего удручало, что она сейчас начнет меня жалеть, поэтому я уже сама выпрямилась, посмотрела в ее строгое непроницаемое лицо и дрожащим голосом попросила дать работу. Попросила позволить помочь хотя с изгородью.       Она только сощурилась, явно догадавшись, что я что-то скрывала. Мне оставалось только стоять столбом, пытаться контролировать дрожь и ждать, что она со мной сделает. Начнет кричать? Всем скажет, что я утаиваю нечто важное?.. А ведь это действительно так... В сложившейся ситуации меня могут подозревать в чем угодно. Особенно, когда я в паническом оцепенении, выдавая себя и жестами, и взглядом, и голосом, врала собственной соседке.       Единственное, что она мне сказала, это ледяное «марш домой».       С заднего двора я буквально вылетела в попытках скрыться от колкого и несколько злого взгляда женщины. Хотелось выть от собственной ничтожности. А ещё было очень и очень страшно. Может, надо было всё-таки сказать ей? А если бы стало только хуже? Ну вот что я наделала? Почему я такая? Почему всё это происходит именно со мной?       Я очень надеялась, что отец вернулся. Очень надеялась. Мне его очень сейчас не хватало. И мысль о его возможном присутствии вопреки тяжёлым негативным эмоциям поселила в груди тепло и надежду. Волнение окутало с головой, все те переживания моментально стали казаться такими никчёмными (но не пропали). Я надеялась найти в отце защиту, чтобы он сказал, что я правильно всё сделала, правильно поступила, что никому не проболталась. Поэтому я только быстрее припустила к дому, представляя, как он встретит меня с уставшей улыбкой, примет в объятия и просто… и просто будет рядом, выслушает все накопившиеся за день переживания. Так всё затрепетало от нетерпения, какого-то приятного возбуждения. Хотелось прыгать, бегать, хотелось летать! Ведь если он здесь — я не одна!       Забыв про свою недавнюю безбашенную пробежку по лесу и про встречу с Аннет, я, быстро перескочив через две небольшие ступеньки дома, распахнула дверь.       Тишина.       Уличные сумерки сделали помещение намного мрачнее, чем оно было буквально несколько часов назад. Веяло холодом, немного пахло древесиной, потому что всё, что здесь находится — сделано вручную: небольшая доска, лежащая на полу возле небольшого отведённого для костра места, служащая нам своеобразным столом; рядом с ней два пледа, чтобы сидеть было не холодно; к слову, у нас есть нормальный стол, но иногда появляется желание посидеть поближе к огню; неподалеку низкие, полупустые стеллажи, в которых лежит пара-тройка дряхлых книг, уже неработающих кассет и других вещей. По углам висят сушеные мной лично грибы и другие травы, запахом которых прописался домашний воздух. Потому и казался всегда родным, ассоциировался с этим домом.       Не считая всего вышеперечисленного, здесь находится ещё много чего, но из самого интересного я могу выделить только одиноко стоящий, пыльный, давно не работающий телевизор. Его отец ещё несколько лет назад привез из города со словами, что таких больше не делают: модель очень старая. И тем не менее мы думали, что он будет работать, чтобы узнавать хоть какие-то новости в мире… а он и работал какое-то время (один день...), пока связь не пропала. Сейчас он в качестве «декора» стоял в углу с аккуратным свертком проводов рядом. Мне всегда становилось страшно, когда я всматривалась в его глубокий черный экран, который, по сути, должен показывать цветные двигающиеся картинки. И когда на экране ничего не было, я всегда думала, что вот из его пустоты полезет нечто страшное, паранормальное. Даже сейчас, когда я повернула голову к этой бездонной мрачной дыре, по спине пробежала неприятная дрожь. Тишина сдавливала горло.       Ни намека на чьё-либо присутствие.       Как всё было, так всё и осталось.       Пусто.       Никого.       Я одна.       Сложив ветки в специальном для розжига костра месте, я на автомате достала из ящика несколько недавно принесенных папой свечей. Выудила оттуда же тщательно спрятанную старую зажигалку.       Света у нас нет. Последние столбы с проводами, дававшие хоть какую-то связь, уничтожило время. Некоторые из них были специально снесены (провода особенно… вещи это опасные) и убраны так, чтобы никому не причинять вреда: ни людям, ни лесу.       Так что лампочки перевелись у нас быстро, все пользуемся свечами, которые тоже в основном закупались в городе. Но потеплевшая от них атмосфера никак не растопила поселившийся холод.       Я без каких-либо мыслей промыла в тазу с водой поцарапанные руки и сняла репейники, которых понахватала, а потом села перед кучкой сухих веток и аккуратно их подожгла.       Свечи были расставлены. Плавные, небольшие языки пламени окрашивали пространство в темно-оранжевый оттенок, поглощающий весь сгустившийся здесь мрак. Должно было быть тепло и уютно, но кроме противного осадка в душе я больше ничего не ощущала.       Вот был бы папа рядом…       Я сидела и наблюдала за огнем, прислушивалась к самой себе, надеясь, что эта мерзкая подавленность отступит, и мне станет лучше. Но лучше не становилось. Я судорожно выдохнула и поставила две довольно длинные и толстые (и довольно тяжёлые) деревяшки по бокам от огня с закреплённой на них прочной палкой. Осталось залить в котелок воду, повесить над небольшим пламенем — и готов кипяток.       Вода ледяная, из родника, потому греться будет долго. Я оглядела всё ещё раз, удостоверившись, что ничего не забыла, и на ватных ногах вышла из дома на улицу. Было очень темно. И только множество свечей освещали собравшиеся на поляне лица. Раздавали собранные и запасенные куриные яйца, кому-то досталось мясо. А кто-то не выходил вовсе, видимо, успев что-то собрать с грядок за домами. Да, сегодня ужинать мы собрались поздно, потому что дел было реально очень много. Я с раннего утра была на ногах, но даже так много чего не успела. Если ещё брать в счёт, что Аннет буквально выгнала меня с заднего двора. После этого выходить из дома вообще не хотелось, но еду принять было необходимо. Пришлось пересилить себя.       Живности у нас было мало. Одна на всех коза и немного птиц. Они общие. И ответственность за них держат все. В следующем году соседнее поселение обещало помочь выстроить сарай для животных побольше да спрятать его понадежнее. Мало ли что. А там из города можно скотину покрупнее привести.       Но я… я не надеялась получить что-то существенное сейчас. Казалось, что каждый знал, что со мной что-то не так. Что каждый готов был причинить какой-либо вред, обвинить, посмотреть так, как недавно смотрела соседка...       Так, всё. Кончай хандрить, плакаться и бояться, отец вернётся — будет голодный! Надо урвать кусок побольше! Нечего нюни распускать!       Если вернётся…       О Господи, да конечно же вернётся! Надо на это надеяться! Все, никаких печальных мыслей! Я же сильная! Я со всем справлюсь! Я его дождусь!       Или… нет, не справлюсь. Я эгоистичный подросток, непропорциональная, прыщавая и горбатая девчонка с щеками, как у хомяка. Почему эгоистичный? Из-за мыслей. Ишь, внимания мне не хватает! Отец пашет днём и ночью, оставь его в покое! Вернётся — значит вернётся! Скучаю? Ничего, потерплю! Надо уважать его труд и заботу. Нечего жаловаться! Лучше пойди и другим помоги, по дому дела сделай, а не сиди и ной!       Разозлившись на саму себя, разозлившись вообще на всё и всех, я хрипло выдавила сухое «спасибо», когда мне протянули свёрток с едой, и быстрым шагом направилось обратно к дому, спиной чувствуя непонимающий взгляд мужчины, у которого я взяла продукты.       Вот… вот сейчас сделаю из них что-нибудь такое, чтобы папа постоянно улыбался. Чтобы усталость его моментально прошла, чтобы он гордился мной и не думал, что я сижу без дела. Я никогда не буду сидеть просто так! Вот что скажет — то и сделаю! Всегда. И буду делать. Целый день, без сна и отдыха.       Пусть готовить приходилось не раз, но я постоянно старалась сделать что-нибудь намного вкуснее и сытнее. А получалось ли — не знаю. Поэтому стараюсь ещё больше. Ради отца ничего не жалко. Даже сейчас хотела, чтобы вода закипела практически идеально. А может вода закипеть «идеально»?.. Не важно, у меня закипит. Всё будет идеально: выданные яйца сварятся идеально, каша получится идеальной, чай из мелиссы будет лучше, чем в прошлый раз. Папа выспится, у него поднимется настроение, он перестанет уставать! Отец должен прийти в тёплый, уютный дом. Это главное.       Воодушевившись, я зачем-то первым делом понеслась делать чай вместо нормального ужина. Но, как оказалось, мелиссы у нас не было. Ну вот о чем думала? Ходила же в лес, почему не взяла? Теперь придется обходиться кипятком. Однако у нас ягоды есть. Но нет времени уже всё готовить, их ещё перебрать надо.       Я помнила времена, когда мы делали это вместе. Маленькая была. И воспоминания как-то давили, но и одновременно успокаивали.       Вода закипела. Углубившись в свои мысли, я и не заметила, как давно уже медленно жевала свою порцию. Голод был, но и… одновременно его не было. Потому я не доела, почувствовав острый укол волнения, и вышла на улицу, опустившись на ступеньки и поджав под себя ноги. Из-за внутренней пустоты появилась некая переносимость к вечернему холоду, что чувствовался весьма отчётливо. И так было лень подниматься и идти, накидывать на себя хотя бы плед. Нос у меня замёрз моментально. Пальцы одеревенели, но я упрямо сидела и пыталась что-то разглядеть.       Чернота стояла практически непроглядная. Меня уже давно клонило в сон, тело неприятно ныло после тяжёлой работы с самого утра, но странное волнительное спокойствие заставляло не закрывать глаза, а всматриваться в виднеющуюся чащу леса, густую и глубокую. Верхушки деревьев терялись на фоне такого же черного неба: ни звёзд, ни луны, — ничего; только жужжание комаров над ухом, пронзающих своим писком предночную тишь.       Не все ещё разошлись. Многие только вернулись с заднего двора. Слышно было голоса ребят, которые, видно, не наболтавшись и не наигравшись за день, посмеивались на поляне. Кто-то из них в шутку дрался друг с другом, не обращая внимания на замечания взрослых. Я только сильнее вжала голову в плечи, надеясь остаться незамеченной. Сама Аннет только быстрым шагом прошла к себе домой, даже не посмотрев в мою сторону.       Там, возле моих ровесников, была такая позитивная и теплая атмосфера. От понимания этого даже как-то не так холодно стало. Захотелось подойти, присоединиться, рассказать о терзающих проблемах, о тревогах и планах на следующий день, посмеяться вместе со всеми, но…       Я, опять же, не могла. Они же слышали наш с соседкой разговор... Что они теперь думали? А ещё... что-то ещё меня держало. Держало и строго приказывало сидеть на месте. И, наверное, если бы я подскочила и, наплевав на всё, пошла к ним, то наверняка сказала бы, сделала бы что-то чересчур глупое и показала себя с плохой стороны. Ведь я не могла быть в их компании, потому что… потому что не могла и всё! Потому что не такая умная, весёлая, со мной не так интересно и приятно общаться. Что вот сейчас подойду и… прогонят? Странно посмотрят? Не знаю.       К тому же, там Артур с Лиззи. Показать себя дурой перед ним… Нет, ни за что. Второй такой раз я точно не переживу.       Но, конечно, все эти заморочки несомненно были выдуманы. Сейчас я об этом серьезно задумалась, вспомнив, что мне никто ничего плохого в жизни не говорил. Я сама себя сидела и загоняла по непонятным причинам и…       И мне было страшно. Я чувствовала себя как бы и здесь, вместе со всеми, но и одновременно вдали. В детстве даже подойти с ребятами поиграть боялась, думала, что не примут. И покорно сидела и ждала, когда меня сами позовут. Думала, так будет честно, ненавязчиво.       И ведь звали…       Но всё равно было страшно. Страшно думать, что ты пришел и нарушил какую-то свою атмосферу, испортил всем настроение, что твое присутствие нежеланно.       Я сидела, гнобила саму себя за трусость перед — внимание! — своими людьми. И надеялась скорее увидеть знакомую фигуру, приближающуюся к дому. Быстрее бы… сколько времени? Около одиннадцати вечера, наверное. В домах уже блекло пылал огонь, зажгли свечи. Многие позакрывали двери, которые в теплое время обычно распахнуты.       Как бы у меня само там не потухло ничего. Или, наоборот, не сожгло. За огнем-то следить, как бы, надо…       Я мельком оглянулась назад. Нет, всё нормально: дверь была открыта, и внутри дома горело, потрескивало пламя. Я бы в любом случае заметила, если бы что-то пошло не так. Сидела я близко.       И, кстати, разумнее было бы пойти домой, всё-таки. Дрожь никак не получается взять под контроль. Очень и очень холодно.       Нет, я дождусь отца с его товарищами вместе со всеми. Я буду сидеть, пока не придет. Комары закусают, заледенею, умру здесь, но не уйду. Но сидеть становилось все невыносимое. Может, стоит на секунду стать умнее и взять плед?       Я снова отмахнулась от этой мысли. Держало какое-то равнодушие к собственному состоянию. Но я понимала, что так же тоже нельзя. Заболеть ещё не хватало. Так что надо заканчивать мысленно скулить и пойти что-нибудь накинуть.       Я глубоко вздохнула и, шмыгнув уже начинающим больно колоть от холода носом, сделала попытку подняться. Получилось у меня не с первого раза, ноги затекли и неприятно прокалывали. Я даже покачнулась. И только я хотела развернуться ко входу в дом, как позади уловила еле слышные шаги.       Наверное, мне казалось.       Стоп, нет, не казалось…       На всякий случай я глянула на поляну, где молодежь затихла, некоторые уже успели разойтись по домам. А в нескольких метрах, средь редких деревьев, что дальше уходят в глубь леса, выросла тень.       Что? Слежка? Нападение? Что-то будет?       Всё внутри больно подскочило, а в голове снова вылезла та неестественно двигающаяся вдоль картофельного поля точка, черная фигура. Однако каким же было облегчение, когда вышедший на поляну оказался всего лишь навсего вернувшимся соседом.       За ним вышли ещё четверо мужчин.       Вернулись! Пришли! Ну слава Богу, наконец-то!       Я мигом подорвалась с места, но замешкалась, судорожно выискивая отца. Да плевать, что темно, папу я всегда узнаю!       Вся их небольшая компания, изредка переговариваясь и посмеиваясь, двинулась навстречу к своим семьям. На плечах тащили огромные такие бревна. Такие огромные, что одно бревно поднять в одиночку наверняка очень трудно. И тем не менее, многие из них справлялись нести их без посторонней помощи. Сколько же они с ними мотались-то…       Мои ребята, что сидели на поляне, сразу же подняли визг и крики, только-только заметив пришедших. Деревня снова ожила. Все в сборе, все на месте. Мелькали свечи, на траву ложился их желтоватый теплый оттенок. Стрекотание сверчков мигом сменилось смехом, дружным гоготанием, объятиями, даже ворчливая Аннет вышла и нежно прижалась к боку мужа, который доселе не без удовольствия поставил тележку с брёвнами и обнял жену. Оглядев всех вокруг, она поймала мой взгляд.       Несмотря на то, с какой полозрительностью она ко мне сегодня отнеслась, сейчас в ее взглчде мелькнуло что-то похожее на сочувствие.       Я без толики надежды ещё раз осмотрела всех соседей. Такой гнилой зависти я ещё никогда не чувствовала. Зависти одновременно с дерущей на части тоской и некоторой обидой.       Отца моего не было. Теплящиеся надеждой светлые мысли и ожидания засели где-то в самом далёком и сером уголке души. Напало какое-то равнодушие ко всему происходящему. Перед глазами всё расплылось. Я дрожащей, оледеневшей рукой протёрла глаза, понимая, что ещё немного, и я просто разревусь на ровном месте. Грудь сдавило.       Все уходят. Все смеются, обнимаются, закрывают двери. В окнах всё так же горит огонь. Я и не заметила, как все разошлись настолько быстро.       И я осталась одна. В темноте и в полной тишине.       И вспомнила, что, вообще-то, очень замерзла.       А имеет ли это теперь какое-то значение?       Где отец-то? Ну, ладно часов девять, десять... Но сейчас уже ночь! Где он?!       Я начала уже знатно так сердиться… на всех: на себя, на соседей, на приставшую с этими ветками Аннет… А эти комары… Комары, гады! Закусали! Жужжат и жужжат, жужжат и жужжат, чтоб из всех черт побрал! Ненавижу комаров!       О-о-о, как же глупо! Как же истерично мое поведение! Но где он? Где? А если случилось что? Та тварь возле корабля! Он мог на нее наткнуться! Ну всё, иду его искать! Точно! Иду искать!       Спать не буду, есть не буду, пойду и найду его. Где бы он ни был.       В отчаянии метаясь около своей двери, я уже на полном серьёзе хотела рвануться в лес. Где он может пропадать ночью? А если реально где-то застрял? Что-то произошло, и он не может выбраться?       Нет, стоп-стоп-стоп… Он же с мужчинами уходил, верно? Тогда, будь что, они бы не вернулись такими спокойными. Наверняка бы подняли всех на уши и, в первую очередь, сказали бы мне. А я, дура, даже не осмелилась подойти и спросить, где папа. Что я за человек такой… Откуда такая робость? Трусиха, такая жалкая, несамостоятельная девчонка, обуза для отца!       И всё-таки, вернувшись в дом, так и не закрыв дверь, я опустилась перед огнем и тупо уставилась на него.       Тот порыв истерики, когда я в возбуждении ходила туда-сюда перед домом и махала руками на комаров, постепенно начал отпускать. Решено: жду. Идти в такую темень одной глупо. Да и, повторюсь, если бы было что-то серьезное, наверняка бы мне сказали. Это же логично. Отец же хотел ещё по пути дров нам домой собрать. Может, поэтому так задержался?       Так задержался…       Утонувшая в гнетущих мыслях, я устало прижала к себе колени и упёрлась в них подбородком. И даже не заметила, насколько здесь стало тепло. Жар от огня грел лицо. Кончики пальцев руки и ног стало приятно покалывать от тепла пламени. Его витьеватые оранжевые языки активно плясали друг с другом, извивались так беспечно и забавно, переливаясь различными оттенками; словно хотели рассмешить, корча всякие веселые рожицы и треща о своем, как бы невзначай безжалостно пожирая подбрасываемые мной собранные ветки: они моментально чернели и разваливались с естественным треском, как только пламя касалось их. Огонь такой теплый, такой забавный, кажется добрым и ласковым, а на деле кровожадно сжигает все, чего только коснется. Какое лицемерие…       В глазах немного щипало. Реальность расплывалась, рябила. В теле усиливалась характерная слабость от сегодняшнего дня. Безумно хотелось спать. Уже ни о чем не думала. В голове пусто. И тем не менее я упёрто сидела, отчаянно понимая, что стоящий неподалеку ужин, наверное, уже не придется разогревать. И преодолевала желание свалиться на бок, на пол, и закрыть, наконец, глаза, забыв даже про то, что у меня, вообще-то, огонь горит, смотреть за ним надо.       А надежда на возвращение отца… ее уже не было.       — О, а чой-то это дверь нараспашку? Комары же залетят!       Меня передёрнуло. Я резко вскочила, да так резко, что в глазах моментально потемнело. Но это не помешало разглядеть такую родную, знакомую, высокую фигуру у входа.       Вернулся! Вернулся! Вернулся!       В голове забушевала гроза, все нутро неистово свело, усталость как рукой сняло. Задыхаясь от счастья и неожиданности, я на подгибающихся ногах налетела отцу на шею, чуть не сбив его с ног. О Господи, он же уставший! Однако это осознание пришло только потом, когда он охнул и по инерции прижал к себе. Мои ноги зависли в нескольких сантиметрах от пола, и упасть не давала только крепкая хватка его рук.       В один миг все проблемы стали казаться такими маленькими. Мрак расступился, теперь я могла ощущать такую привычную теплую атмосферу, но исходящую не от огня, а от присутствия папы. В попытках не заплакать я кусала губы, задерживала дыхание и пыталась взять себя в руки, чтобы, наконец, отпустить его.       Не получалось.       А отец так по-доброму, понимающе что-то шептал, посмеивался. В итоге наклонился и поставил меня на ноги, а руки с его шеи я сама уже убрала, начав активно вытирать слезы. Лишь бы не заметил, что я плачу! Нет, я не плачу!       Но, как назло, шершавые пальцы подхватили меня за подбородок. Встретившись с ним взглядом, я на мгновение растерялась.       — Ты чего, плачешь? — улыбнулся он так добродушно, немного растерянно.       — Нет, ты что! Я… ну того… ну ты знаешь… — на мой надрывный лепет и постоянную попытку опустить взгляд он поджал губы и наклонился, руку положил мне на затылок, привлекая к себе.       — Ты ж мой птенчик, — в его голосе промелькнул ласковый смешок. Такой ласковый, такой, чтоб его, нужный в этот момент, что я просто-напросто не выдержала, уткнулась носом ему в грудь, вцепившись в помятую рубашку.        Меня трясло. В голове был бардак, что делать дальше — я не понимала. И папа молчал. Гладил по спине, волосам, взъерошивал их, прижимался губами к макушке в то время, как я старалась посильнее шмыгнуть носом, чтобы в соплях никого из нас не измазать.       И тут поняла, как четко от отца пахло лесом, преддождевой влажностью, свежескошенной травой и древесиной вперемешку с потом и… кровью?..       Я отстранилась и нервно посмотрела на него. Он, опустив голову, только проморгался, задавая немой вопрос: что не так?       Я мотнула головой и прижалась к нему крепче. А сама думала: может, снова показалось? Пахло железом, но так слабо, тонко и… неестественно?.. А так разве бывает? Нет, ну кровь обычно пахнет, как кровь. Что я, запах крови не узнаю, когда у нас кур и гусей прям перед носом разделывают? Но это была, я бы сказала, какая-то «гнилая» кровь, словно она «мертвая».       Странно. Порезался? Поцарапался? Или что?       — Ладно, всё. Всё хорошо, — напоследок чмокнув меня в макушку, отец выпрямился и расправил широкие плечи.       Я мотнула головой, протёрла глаза и сделала шаг назад.       — Где ты был?..       — Дров остался наломать. Да и знаешь… с брёвнами мы задержались. Но сарай сам себя не сделает, — хмыкнул он и потер пальцем под носом, разворачиваясь и выходя на улицу.       — Тебе помочь? — подорвавшись с места, я выскочила за ним в самую темень, моментально скукожившись от ночного холода.       — Не, для тебя тяжело будет, — пропыхтел отец, а я открыла рот от того, насколько было внушающих размеров бревно, которое он вынул из тележки, поднял и преспокойно понес в дом. — Я быстро. Не дай Бог все намокнет, если дождь ливанет.       — Да ну что ты, всё нормально… — Я в шоке замерла над этими самыми бревнами. Как он один их сюда дотащил? Сколько их тут… штуки четыре… А рядом ещё одна тележка стоит, набитая дровами.       — Это как же ты их всех… таких больших… Две телеги одновременно довёз?.. — промямлила я, переводя взгляд на бревна и пытаясь решить, за какой край ухватиться бы.       Не факт, что подниму, но попытаться-то надо…       — Почему же всех? Потихоньку, одно за другим, с перерывами. С тележками мужики помогли, — объяснил он, возвращаясь ко мне и по пути отряхивая руки.       Это хорошо. Потому что для одного человека они реально слишком тяжёлые.       Для меня — тем более.       Папа как-то обречённо посмотрел на мои безуспешные попытки поднять внушительных размеров бревно и, подойдя и наклонившись, схватился за другой край.       — Ладно, но только не жалуйся потом, — игриво, но весьма устало улыбнулся он и резко поднялся, а меня с моим-то ростом моментально дёрнуло вверх, да так, что я на этом самом бревне практически повисла. На землю, стоп, на землю! Не меня нести надо, а мне нести надо!       — Лучше еду разогрей, а то…       Он не договорил, так как небо озарила яркая вспышка, а пространство прорезала ослепительная молния.       Повисла тишина. Её нарушил мой дрогнувший «ик», после чего в лицо дунул сильный холодный ветер. Его порывы моментально вызывали град мурашек по коже.       — О-ой-ё-ёй… — пропел отец и нахмурился, а у меня волосы дыбом встали.       К грозе всё дело ещё с полудня шло. С одной стороны, это обыкновенное природное явление, но с другой — весьма пугающее.       — Найка, я есть хочу…       А? Что?       — Да, сейчас! — в голову словно этот самый гром ударил, я рванула в дом и, засуетившись, начала быстрей всё разогревать. Огонь практически потух, но не беда.       А зажигалка где?..       — Чувствую, ночью будет гроза. Такая молния… ужас, — пробубнил он, затаскивая последнее бревно и с пыхтением укладывая его в угол.       В то время, как я судорожно пыталась взять себя в руки и состредоточиться на огне, он завёз тележку, после чего закрыл дверь.       — Дискорд буянит, сейчас откроется Рай, — нервно пошутила я, наконец откопав зажигалку и разогревая заново воду. Я перестаю любить огонь. Столько возни из-за него.       — Не говори больше так, — выдержав паузу, прохрипел папа, а на мой удивленный взгляд только скривился.       — Почему?       На мой лепет он вздохнул и, поставив обувь в тот же угол, направился в небольшую комнату, служащую своеобразной ванной.       — Не надо, — тихо послышалось оттуда. — Всякое может быть.       Я замерла, вовремя отдернув руки от раскалившегося котелка с водой.       Папа так говорит, словно видел его и не один раз. Странно. Точнее, не странно, а немного удивительно. Такой исход событий всё-таки возможен, ведь отец был в Минас Тара. Но всё же…       Я подавила дикое желание уточнить. Не сейчас. Когда ужинать сядет — обо всем распрошу. Он здесь, рядом. Всё хорошо. И это чувство согревало лучше всякого костра. Теперь понимаю, как по-детски смотрелось моё волнение о нем со стороны. Но теперь все проблемы казались сном. Тихо и спокойно. Он никогда меня не оставит.       Но в то же время я дёрнулась от ещё одного громкого «бдыщ» на улице. Перепугался даже отец, с мокрыми руками подскочив к окну.       По крыше забарабанил дождь.       Я поёжилась и отвернула голову от черного окна, на стекле которого уже сверкали отражающие свечение огня капли. Повисла недолгая пауза, прежде чем отец подошел ко мне и тяжело опустился рядом, принимая у меня из рук горячую миску. На мой встревоженный взгляд он только вяло улыбнулся.       — Вкусно пахнет. Времени ты явно зря не теряла, — он понюхал и как-то блаженно-устало прикрыл глаза.       — За стол не сядешь?.. — скромно поинтересовалась я, кротко взглянув на небольшой самодельный стол с парой табуретов.       Папа качнул головой, пролепетав, что у огня теплее.       Затаив дыхание, я удобно устроилась у отца под боком, понимая, что уже не засну, и похлебывая теплую воду. Есть не хотелось. Слишком переволновалась сегодня. Слишком сильно себя накрутила. Слишком испугалась.       Дура.       Я мельком глянула на как-то сконфуженно жующего папу. А он-то чего так распереживался? Так резко отреагировал на грозу? Раньше даже внимания особо не обращал. Это я, трусиха, тряслась перед громкими внезапными звуками. А здесь как-то не по себе даже. Это связано с кораблем? Ведь гром реально похож на выстрел, который я когда-то уже слышала.       Не хорошо это. Надо поговорить.       Поёрзав, я задумчиво уставилась на стакан у себя в руках.       — Всё в порядке? — хрипловато спросил он и слегка повернулся ко мне.       Вот и наступил момент. Поэтому, собравшись с духом, я уже хотела открыть рот, но тут же осеклась. С чего начать? В голове столько мыслей, столько вопросов и новостей, что я просто… стоп.       — На улице дождь? — спросила я и глянула на дверь.       — Мелкий, не страшно, — зевнул папа. — Думаю, будет ливень. Это хорошо, с одной стороны. Грядки прольет и… Ты чего?       — Мы топор на улице оставили, — не заметив орудия на своем привычном месте, я поднялась и направилась к двери под рассеянный взгляд отца.       В один момент он встрепенулся, окликнул меня, но я уже выглянула на улицу и огляделась в поисках топора. Нашелся он, прислоненный к стене недалеко от двери. Слава Богу, у нас есть навес, который, несмотря на наличие немальнких дырок в нем, не дал орудию намокнуть. А ведь самодельный, жалко.        Я быстро схватила топор двумя руками и закрыла дверь. Надо быть внимательнее с такими ценными вещами. Мало того, что мы топор чуть не испортили, так ведь его и украсть кто-то мог. Хотя, кому это надо? И тем не менее опасно. Такими вещами просто так не разбрасываются. К тому же, было бы очень странно, если бы кто-то обнаружил лежащий возле нашего дома топор, испачканный в крови.       Стоп.       Погодите.       Крови?       — Па-а-а-ап…? — гипнотизируя темно-красные пятна на лезвии, я глянула на отца. — Ты ничего не хочешь мне объяснить?       Нет, ну… это что такое? Курицу рубить ходил? Гуся? А кому? Зачем?       Но как бы я ни старались придумать всему логичное объяснение, мне всё равно казалось, что происходит что-то неладное.       Папа помассировал виски, мучительно вздохнул и так устало посмотрел на меня, что мне моментально стало стыдно за все эти вопросы.       — Не хочешь — не рассказывай, я просто волнуюсь! От тебя самого тоже кровью немного пахнет, вот я и… прости, — не зная, куда себя деть, я закусила губу и быстро поставила топор в угол к брёвнам.       — Нет.       Он поманил меня к себе. Я без задней мысли подошла и так же опустилась рядом на пол, прижавшись к его боку. Он только положил мне руку на плечо и сжал его, отставляя уже пустую миску. Неспокойно мне очень.       — Я хотел его убрать. Но напрочь забыл об этом. Ты не при чем, — мягко проговорил он, а у меня мурашки пошли по коже от тревоги. Нет, всё хорошо. Чего страшного? Не мог же он убить кого-то из деревни, так?       Папа хотел ещё что-то сказать, но, видимо, не знал, как правильнее это сделать. Поэтому молчал, изредка бросая на меня взгляд, в попытках начать объяснять.       Что? Что ты хочешь мне сказать?       А если мне начать? Может, ему так легче будет?       Я уставилась на пламя, кусая губы. Я же всего лишь поделюсь мыслями, ничего не будет? Хотела же все рассказать, как только папа придет. Почему же я медлила?       Соберись. Надо просто рассказать. Все хорошо.       — А ты помнишь, как послал меня сегодня вечером в лес с корзиной? Ягод собрать, — дрожащим голосом выпалила я, а потом, набрав в грудь побольше воздуха, продолжила: — Я подошла к картофельному полю, но не выходила из леса, честно! Так вот, я собирала, собирала, хотела идти домой, а потом краем глаза глянула на машину и увидела возле нее что-то такое… что-то непонятное, — то и дело изминая в руках несчастный конец пледа, на котором мы сидели, я всё боялась задохнуться в процессе рассказа. — Оно… короче, оно двигалось, странно двигалось. Я подумала сначала, что это какое-то животное, но оно… оно не животное, понимаешь? На человека оно похоже, маленькое такое, издалека плохо было видно. Но оно двигалось! И двигалось в сторону соседней деревни. И… вот… — запнувшись, мне пришлось быстро перебрать в голове все воспоминания, чтобы прийти к выводу о том, что говорить больше нечего. — В принципе… всё. Вот.       Повисла тяжёлая тишина.       Я мельком глянула на него, чтобы понять, насколько он рассержен. Ведь к полю запрещено подходить. Мне оставалось только вжать голову в плечи и пискнуть тихое «прости».       Отец напряжен. Вот что я сделала? Взволновала его, и так не прекращающего думать об опасности. Не надо было говорить. Ничего не надо было.       — Но я уверена, что мне всё показалось. Ничего же не может случиться. У нас всегда было спокойно, — выдавила кривую улыбку я. — Так что даже не волнуйся. Ведь…       — Да. Действительно, — отец погладил свою щетину, задумчиво приставив палец к подбородку. И нахмурился, после чего опустил ко мне голову. — Беспокоиться не о чем.       От внезапного облегчения меня немного затрясло. А я знала! Я верила! Ведь не могло быть у нас всё насто-о-лько плохо! Вот не представляю. Не верю!       — Этот человек уже мертв.