Паллиатив

      Живя в дорогом особняке и имея в распоряжении лабиринт из семидесяти пяти комнат, гигантскую плазму с платными каналами, неконтролируемый доступ к кайфовому бассейну и к закрытому хранилищу с магическими реликвиями, Луи смог быстро и однократно выбросить из головы воспоминания о своей прежней жизни на пирсе. Его не брала тоска по глупой дядиной лодке, служившей его братьям и ему тесным домом большую часть их сознательного детства. Было неблагодарно это признавать, но жизнь в нищете и нужде – отстой. Один из самых бедных районов Дакбурга, просроченные счета за свет, вечная экономия на обыденных вещах и лапша быстрого приготовления более четырех раз в неделю, - всё это младший из тройняшек желал забыть, как страшный сон. И, вроде как, делал успехи на этом «лёгком» пути. Было низко с его стороны в должной мере не ценить старания дяди Дональда, который гнул свою спину, хватаясь за любую работу, чтобы удержать стабильность в финансовом плане и подарить любимым племянникам достойную жизнь, но кто мог его обвинить, если ему, единственному из потомков МакДаков на сегодняшний момент, был ниспошлён дар тяги к богатой жизни, которая, увы, наживалась не только грубыми усилиями, вложенными простым рабочим трудом.       С самого детства Луи был немного брезгливым. Его ещё в нежном возрасте трясло от поганой мысли, что ему когда-нибудь придётся горбатиться на стабильной работе без видимых перспектив. Стоять за кассой или конвейером, мыть окна, вести учёт, разносить еду или готовить её, ловить рыбу на частных судах, - всё это не для него. Это уважаемо. Без людей, которые выполняют эти обязанности обойтись нельзя, но всё это не то. Не его уровня, ведь он птица, на минуточку, высокого полёта. Его предназначение заключалось в чем-то великом, в чём-то глобальном. Он чувствовал это каждой клеточкой своего тела с тех самых пор, как начал осмысливать мир вокруг себя. Понял, принял, но совершено не представлял, в чём именно заключалась его Судьба. Возможно, несахарная жизнь выпала на его долю подобно испытанию, после прохождения которого ему открылась бы истина. Но ему шёл пятнадцатый год, а ответа всё не было, где бы он его не искал.       Возможно, полтора десятилетия – не такой уж и срок. Но это утверждение – ничто, когда твоя жизнь напоминает бесконечную спираль без видимых ориентиров. Можно подумать, что ещё рано, что ещё всё впереди. Всё образуется, всё встанет на свои места. Достаточно просто сносить жизненные удары да плыть по течению, держа голову прямо, гордо всматриваясь в грядущее. Ничего сложного или напряжённого – даже такой лентяй как он без труда должен справиться. Но Луи поднимает свой блёклый взгляд, бесстрастно обводит им дорогу бытия и не знает, куда податься. Он не может определить ни одного направления, не может составить план, нарисовать карту, не имеет понятия о том, что делать. Это взбесило бы, унаследуй он нрав своего вспыльчивого дяди, но единственное, что ему перепало – напускной пофигизм, который не давал ему сил возникать по какому-либо поводу сразу. Временами он выглядел настолько отстранённым, что казался неживым на фоне фонтанирующих нескончаемой энергией братьев. Особенно на фоне Дьюи, тормоза которого отказали ещё на первом году жизни. В какой-то степени семейному позитиву можно было позавидовать, но, учитывая первостатейное притворство младшего близнеца, стоило забыть о бьющих ключом чувствах.       Вероятно, не стоило так часто включать мозг и копаться в разношёрстном гипотетическом мусоре, вдаваясь в неизведанные глубины собственного сознания, но младший из Даков ничего не мог с собой поделать. Мысли зудели намного чаще, чем хотелось бы. И ни одно занятие в полной мере не спасало от навязчивых гостей: те прекращали стучаться в двери лишь на мгновения, а потом ломились с новой силой, почти срывая замок и вызывая головную боль. Порой казалось, что у него внутри, в душе, стало так грязно, что у Хьюи случился бы инфаркт, загляни он туда. Поэтому нутро нужно держать закрытым, спрятанным от посторонних глаз. Нет смысла лишний раз кого-то беспокоить, пугая до адского визга видом своего бардака. Незачем впутывать кого-то в свои никчёмные проблемы. Если у него что-то идёт не так – это его личное дело. У остальной семьи были свои хлопоты. Не стоило их тревожить. — Я такая проблема, — говорит он однажды своему отражению.       В ванной разливается мягкий свет, который мигает при его словах, а голубые стены, облицованные плиткой с корабликами, лишь подчёркивают тепло и уют. На фоне приятной чистоты он сам смотрится до жути нелепо: напоминает засохшее пятно въевшейся в ковёр грязи. От трупа его отличает лишь способность моргать. Не то, чтобы раньше он напоминал модель или манекенщика. Не поймите неправильно, он обычный: средний рост, не худой, не долговязый, без выпирающих костей, с упругими плотными ногами, с немного полными бедрами, обтянутыми мягким хлопком белых бридж, с маленького размера ступнями, запертыми в белые носочки и в охристые кеды с тугой шнуровкой. У него открытое лицо с ещё по-детски полными щеками и щедрой россыпью светлых веснушек, нос эстетичной кнопочкой, заветренные бледные губы, сжатые в плотную линию, высокий лоб, прикрытый спадающими блондинистыми прядями, и полузакрытые безжизненные сочные зелёные глаза, тупо смотрящие на этот мир.       Он обычный. Таких мальчиков сотни. Или, хотя бы, ещё двое: от братьев его отличает только средняя длина штанов (у Хьюи длинные, аккуратно подвёрнутые внизу, так как у него необузданный страх быть укушенным москитом или змеёй, а у Дьюи шорты, которые он снимает только ради стирки) да цвет верхней одежды, застолблённый ещё до рождения. В остальном… как две капли, и хоть ты тресни. И, при всём их сходстве, двое старших, в отличие от него, излучали счастье. Стоило окинуть их мимолётным взглядом, и улыбка сама ползла на лицо. У всех, кроме Луи. Нельзя было не заразиться позитивом, ведь их задор напоминал нежные солнечные лучики после затяжного дождя. Они радовали просто своим присутствием, в то время как он провоцировал отчётливое желание опустошить желудок. И даже обидно, в общем-то, не было. Просто противно.       Считается, что внутреннее состояние проецируется на внешний облик, и, поэтому, даже самый твердолобый чурбан может сходу определить состояние собеседника. Луи смотрит на себя. Видит себя в зеркале, различает свои черты на полированной столешнице, выделяет себя в переливах столового серебра. Смотрит и хочет отвернуться и зажмурить полные апатии глаза, чтобы те не видели этот мусор. Он ненавидит то, что видит. Ненавидит до хриплого крика, разрывающего глотку, до солёных слёз, что жгут потухшие изумруды. Он смотрит сквозь пелену рыданий и не может понять, почему никто этого не видит. Никто, кроме него. Он отстранён, спокоен внешне, но, если копнуть чуть глубже, задержать взгляд всего на секунду дольше… аура тотальной безнадёги станет настолько очевидной, что накроет с головой. Почему никто не замечает? Неужели все настолько привыкли к его спокойствию, лености и напускной безэмоциональности, что заметить за всем этим какие-то изменения стало для всех нереальной задачей? У него язык не повернётся что-то сказать об этом. Он не хочет никого беспокоить. — Я такая проблема, — вновь повторяет он, спрятав беспокойные руки в карманы толстовки, а потом многократно и медленно кивает, словно подтверждая свои слова.       Отражение кивает ему в ответ, закрепляя его уверенность.       Он никогда не чувствовал себя так паршиво. Никогда прежде. Это так очевидно для него, что он позабыл о том, какого это: чувствовать себя нормально. Внутри постоянно что-то роилось, нагло пакостя на болезненно сжимающемся сердце. Он не мог понять, что происходит. Не мог выразить свои мысли правильно: они бесформенными образами кружили по черепной коробке, никогда не обращаясь в ясные слова, которые могли бы покинуть его рот с достоинством. У него не было определённой точки зрения, должного мнения, взгляда на ситуацию. Он испытывал недюжинное беспокойство и, одновременно с этим, ему было всё равно. Какая разница, как он себя чувствовал? Незачем делать из мухи слона. У всех бывают неудачные дни. И плевать, что для него неудачный – каждый, вне зависимости от череды происходящих событий. Луи не хотел признавать, что в глубине души его тревожило это. По-человечески не хотел. Потому что, если бы он сделал это, всё перестало бы быть выдуманным, сюрреалистичным. Он признал бы, и его кошмар тут же бы материализовался.       Проще молчать. Проще не верить. Проще притворяться. Проще терпеть.       Но как ни закрывать глаза…       Было больно. Чертовски, чертовски больно.       Хреново.       Погано.       Отвратительно.       Паршиво.       Мерзко.       Дурно.       И ещё хуже, хуже, хуже.       И складывалось впечатление, что с этим ничего нельзя было сделать.       Луи неоднократно утирает слёзы и сопли своим флисовым зелёным рукавом. В последние месяцы он делает это намного чаще, чем ему хотелось бы. Его это раздражает, бесит временами, ведь вода льётся зазря. Рыдать ни над чем как ребёнок раз в двое суток. Как это похоже на плаксу Луи. Он поистине жалок, и с этим невозможно не согласиться. Он плачет лежа под своим одеялом, приткнувшись к стене. Хрипит, скрываясь в дальних комнатах, избегая с кем-либо столкновения. Всхлипывает в школьном туалете, до крови кусая собственную руку. Захлёбывается на чердаке, давясь пылью магических реликвий. Рыдает, распластавшись на старом полу, где цепляет десяток заноз. Всегда подальше от чужих глаз. В гордом одиночестве. Наедине с собой и своими проблемами.       Всегда.       До того, как стало так, было лучше, проще в каком-то смысле, легче, но всё равно уже плохо.       Сначала мир просто начал меняться, выцветать. Луи точно не мог вспомнить, когда именно это произошло. Возможно, в конце осени. Может, в сочельник или, вообще, прошлым летом. Это не имело особого значения, ибо не столь важно знать с какой ветки упал снежок, если он покатился со склона, превращаясь в гигантский ком, грозивший сбить хлипкие жизненные опоры-кегли. Просто было как-то не по себе. Кто-то словно перезакрасил картинку, смыв всё яркое, и добавил больше серого в повседневность. И будни, действительно, стали серыми, слившись в единое пыльное месиво. Лень достигала своего апогея: он, в буквальном смысле, несколько раз не вставал с постели за весь день, проводя время сугубо в горизонтальном положении и не сводя взгляда с днища постели Дьюи. Маленькая трещинка в лакированном дереве была таким «завораживающим» зрелищем, что порой младший близнец забывал моргать, глядя на неё. Усталость приколачивала к любым поверхностям. Делать ничего не хотелось. Ни в чём не было смысла. Он был в какой-то очень изощрённой ловушке, что напоминала изолированный саркофаг. Затхло, темно, тихо. Нет ни перспектив, ни желаний, ни возможностей. Ничего, кроме плохого сейчас и худшего впереди. Луи топтался на месте, а дорога вела, если и не в Ад, то в никуда точно.       Пустота… ела.       Раздирала изнутри, заполоняя пространство липкой мерзостью, окисляя кожу мучительным смрадом. Отвращение к себе было настолько неоспоримым, что нельзя было даже мечтать о положительных словах в свой адрес. Привычные «лентяй», «злыдень», «сноб», «пижон»… всё это казалось таким детским на фоне оскорблений, которые он выцарапывал на полях своих чистых тетрадей трясущимися руками. Но этого всё равно было мало. Он никто. Был никем, никто сейчас и никем не будет. Почему ему никто не говорит это в лицо? Почему все молчат? Почему все не видят, что он заслужил быть ничтожеством в их глазах? Почему? Он хочет, чтобы ему сказали правду. Пусть не увиливают. Пусть накричат. Он заслужил их гнев своей убогостью. Заслужил! Он самое слабое звено этой великой семьи. Он портит всю картину своим грязным присутствием! Он недостоин стоять с ними рядом. Он не лучше грязи на подошве собственных ботинок. Почему ему не говорят об этом. Почему не порицают? Они же могут. — Лентяй, — флегматично, но строго сказал дядя Скрудж, застав его за просмотром очередной серии Оттоманской Империи.       Луи на одном лишь выдохе кидает что-то, похожее на тихое «ага», так как спорить у него нет сил. За передачей он не следит. С конца декабря, наверное. Кому есть дело до этой херни? Уж точно не ему. Он сидит в прострации и просто смотрит сквозь экран. Шоу его больше не интересует. Как и всё на этом свете. — Сноб, — комментирует Дьюи его пустозвонство и лицемерие на выставке в музее.       Луи смеряет его нечитаемым взглядом и неуверенно качает головой, будто отмахиваясь от дел насущных. Игнорирует, трепетно ожидая, когда его старший брат обратит внимание на какое-нибудь другое украшение вечера. Противный ком стоит в горле. — Злыдень, — наезжает Уэбби, когда он проявляет крайние равнодушие к раненому щенку.       Её буквально задевают его слова. «Паршивая псина» - так он отозвался о несчастном животном. Выражение просто покинуло его рот, а Вандеркряк услышала, ударив его в плечо за такое малодушие. Он ничего не мог ответить или как-то себя оправдать. Он не любил собак. Совсем. А бродячих тем более. Так что сказать ему больше нечего. — Пижон, — беззлобно цедит Хьюи, когда ловит братца на беспочвенных понтах.       Луи лишь пожимает плечами и украдкой избегает дальнейшего общения. Он такой, какой он есть, и это ужасно. Он часто выставлял себя тем, кем не являлся: приуменьшал плохое, преувеличивал хорошее. Делал себе липовую репутацию. Гордился ею. А толку? Он ведь никто. — Нахал, — шипит доведённый поведением племянника Дональд, активно жестикулируя перед мальчишкой-истуканом, который откровенно не слушает его.       Нервы у дяди, отнюдь, не железные и характер вспыльчивый, взрывной. Чтобы сломать предохранитель много не надо. Хуже, в любом случае не будет. Пусть покричит, побесится. Ему же легче станет, когда выпустит пар. Луи же отличная груша для битья. Это всё знают. Наверное. — Наглец, — вставляет миссис Клювдия, закатывая глаза. — И исключительно неопрятный юноша, — бесстрастно вторит Дакворт, убирая вскрытые пачки чипсов, оставленные на диване. — Неряха.       Могут сделать больно, сказав правду. Могут!       Они же просто оценивают его. Прямолинейность свойственна людям. Он хочет, чтобы ему кидали в лицо болезненную правду. Всем сердцем желает, если на то пошло. Ведь это только укореняет ничтожность его существования. Подтверждает её, ламинируя и ставя в красивую, украшенную цветными макаронами рамочку, чтобы все заметили, увидели, обратили внимание. Он хочет оскорблений в свой адрес, ведь он считает, что заслуживает пренебрежительного к себе отношения. Но, вместе с этим, ему больно слышать что-то в свой адрес. Любое слово, словно нож, - режет рвано и агонично. Живот крутит, а желчь начинает предательски бурлить, вызывая спазм. Всё двоится и нет ничего определённого. Внутри что-то натягивается.       «Мы больше не оставим тебя одну, Уэбби. Пусть остаётся Луи. От него всё равно ноль толку»       «Чёрт, Лу. Потрогал ты, а прокляли нас, что за подстава?»       «Золотом сундук набьётся, а племянник обойдётся»       «Мне нужен не ты, а твой невезучий дядя, фасолька, так что не сейчас»       «Тебе ещё учиться и учиться, прохиндей. Мир бизнеса суматошен»       «Луи не лезь – мешаешь. И надень жилет. Вдруг лодка затонет»       «Оставь это профессионалам»       «Это мой дом, юноша. Я здесь закон»       «Марш в комнату!»       «Не будь злыднем»       Любая фраза была кинутым камнем, удар которого неосторожно толкал к обрыву при каждом соприкосновении с телом. Луи не понимал, почему в одно мгновении начал превращать речь других в пассивную агрессию. Везде было двойное дно. Он чувствовал, как сходил с ума от беспочвенных догадок и поисков сакрального смысла там, где его нет. Это всё было неправдой. Они не имели в виду то, о чём он думал. Он маниакально рыл там, где зарыто ничего не было. Ему казалось, что всё против него. Что все ненавидят его. Что он никому не нужен. Он не мог думать о чём-то другом. Он ненавидел себя за это. Он просто себя ненавидел. Мысли лишали рассудка, и сил терпеть не было никаких.       Он увядал.       Поначалу всё было не таким явным. Меньше позитива, больше негатива. Где-то в январе он заметил за собой жуткую капризность и раздражительность. Мелкие особенности жизни и в обычные дни особо не радовали, а в моменты, когда было туго, бесили похлеще нахлебавшегося кофеина Дьюи. Незаметные прежде мелочи могли спровоцировать недовольство. Пауэр Банк разрядился посреди приключения? Да удавитесь. В салате кукурузы больше, чем горошка? Какого чёрта? Морковь нарезана соломкой, а не кружочками? Кому оторвать руки? На улице слишком много снега? Идите к чёрту. Дорога занимает на пять минут больше времени из-за пробок? Господь, ты издеваешься?! Он с братьями всё ещё спит на дурацкой трёхэтажной кровати? Какого хрена вы лежите надо мной, придурки?       И список можно было продолжать до бесконечности. Луи с трудом сдерживался, чтобы не ляпнуть чего лишнего. Он и так отравляет своей семье жизнь всевозможными способами. Зачем усугублять? Он много ныл и действовал всем на нервы. Один раз довёл Хьюи, терпению которого можно было лишь позавидовать, до такой кондиции, что тот буквально за секунду сменил цвет кожи дважды: сперва покраснел до оттенка собственной парки, а затем побелел, став мучным. У старшего сдало самообладание посреди пещеры, после того как он устал слушать чужое беспочвенное нытьё. Хьюберта буквально прорвало одной фразой, в которую он смог аккуратно уложить весь свой гнев, утрамбовав его тотальным недовольством. — Луи, — сказал старший брат самым низким своим голосом, не оборачиваясь, но продвигаясь вперёд по узкому участку рядом с отвесной стеной. — Заткнись.       И, как ни в чём не бывало, продолжил путь молча, освещая дорогу фонариком.       В тот момент он был доволен, что смог пришпорить братца так лаконично: Ллевелин умолк на его счастье. Его нытье тогда реально задолбало. Совесть за такие слова его какое-то время не мучила. Однако, если бы он обернулся, то увидел бы славную картину: Луи брёл за ним, роняя крупные слёзы и зажимая рот ладошками.       Хорошо, что он не оборачивался.       Хорошо, что в их семье вообще никто не оборачивается.       Горе, гнев, скорбь, ярость, грусть. Всё это бесшумно преследует многие месяцы, сопровождая в любой уголок мира. На смену приходит гадкое равнодушие, проникающие безразличие и непростительный пофигизм. Спектр постепенно сужается, сдавливая лёгкие, и разнообразие чувств редеет на глазах. Жизнь не имеет больше ни цветов, ни форм, ни запахов. Многоцветье, не попрощавшись, испарилось в утренней дымке, помахав своей нежной ручкой. Всё было таким грязным, непрезентабельным, непривлекающим. Всё отталкивало. Ничего не нравилось. Ничего не хотелось. Хочешь поиграть в опасный футбол, Луи? Нет. У нас на заднем дворе зарыта тысячелетняя средневековая плита! Откопаем? Не сегодня. Мы хотели порыбачить в доках, пойдёшь с нами? Лень. Пойдем в парк? Там фестиваль цветов. Не интересует. Мы до закусочной. Тебе что-то взять? Ничего не надо.       Я ничего не хочу. Мне ничего не нужно. Оставьте меня одного.       Луи бесится и изнывает от собственного противоречия. Он желает, чтобы от него все отстали, чтобы о нём все забыли, оставили его в покое. Но, вместе с этим, он ненавидит быть один. Его раздражают звуки чужих голосов и, при этом, ему противно находиться в тишине. Он не может заставить себя лишний раз встать с дивана, но попутно осуждает безделье. Он не хочет есть, но насильно пихает в себя всё съестное, что видит или может найти. И плевать, что это порция Хьюи или кусок пирога Дьюи. Он хочет, чтобы его оскорбляли, и тут же мечтает о том, чтобы его обняли, шепча самые утешительные из возможных слов на ухо. Он хочет, чтобы его ненавидели, бросили, но желает, чтобы любили, грели. Он ненавидит себя, но не хочет этого делать. Он знает, что это неправильно: нельзя поступать так с самим собой, однако ничего не может сделать. Он ненавидит себя и за это.       Он понимает, что так не должно быть. Он понимает, что с ним что-то не так. Он отдаёт себе отчёт в полном безобразии сложившейся ситуации. Это просто крайне неестественно. Такое нельзя чувствовать. Это нечто странное, необъяснимое, разрушительное, вредное. С этим надо было как-то бороться. Сделать хоть что-то, кроме банальной капитуляции. Хоть что-то предпринять против сгущающихся красок, мешанина из которых кислотой капала на мозг. Он же и так бренный груз этого мира, что он теряет, борясь за проблески ясных дней? И, если ему всё равно не победить в этой битве, почему бы просто не потешить себя попыткой, отвлёкшись от несуразных мук. Почему не пойти разными путями, если пункт назначения всё равно один? Да и сдаться было бы слишком просто. Можно же повертеться.       Луи много читает, залипая в своём смартфоне. Сидит на своей кровати, прижавшись спиной к прохладной стене, положив руки на согнутые колени, и методично просматривает сайт за сайтом, механически листая электронные страницы большим пальцем. Зелёное одеяло валяется на полу, с верхней полки свисает рука сопящего Дьюи, а этажом выше во сне ворочается добродушный Хьюи, мыча что-то про правило сорок три из своей дебильной энциклопедии. Свет от экрана выжигает глазные яблоки, а время переваливает за третий час, но младший из братьев и не думает смыкать глаз. Толку-то? Всё равно не заснёт. Максимум – подремлет, реагируя на любой лишний звук дерганьем века. Лучше проводить ночи хоть с какой-то пользой для себя. Но, судя по его фиолетовым мешкам под глазами и вымученному дыханию, не было заметно, что он делал что-то хорошее. По внешнему виду сложно сказать, что временами он не спит достаточно много, а вот по заторможенной реакции вполне. Но он по жизни настолько пассивен, что, если у кого-то и возникают подозрения, они тут же от них отмахиваются. Это же Луи. Ему лень.       Счастье можно купить. Ллевелин очень хочет в это верить, пролистывая бесконечные списки лекарств, цены которых кусаются так же больно, как голодные пираньи. Если дядюшка Скрудж увидит эти красные цифры и знак доллара рядом, то Луи может не рассчитывать на оплату колледжа для себя и братьев. И если на себя пофиг, то за них обидно будет. Особенно за Хью, который метит на хорошее местечко под солнцем на историческом факультете. Впрочем, неважно. Если нужны деньги, то их всегда можно достать, коли голова варит. Способов сотни, если не тысячи. Необязательно у кого-то просить или резко идти работать. В этом ли проблема, если быть до конца честным?       Луи переходит от ссылки к ссылке, клацая по названиям препаратов, которые вызывают у него хоть какое-то доверие, и в который раз убеждается, что было бы лучшим решением с его стороны купить наркоты. Там хоть понятно, что будет. Здесь же, читая непроизносимые термины, он понимает, что тычет пальцем в небо под смех мировых фармацевтических компаний. Он ни слова разобрать не может, не говоря уже о выставленных формулах и вставках из чьих-то пантовых научных трудов, написанных нечеловеческим английским языком. Ему физически плохо видеть это, поэтому что-то, наподобие слогана «Было плохо – станет лучше», покупает его максимально быстро. Съел таблетку и, возможно, получил свою радость. Звучит просто, но с длинными оговорками и не то, чтобы стопроцентной гарантией. Как пойдет, на самом деле. В любом случае, между легальным веществом и веществом нелегальным он останавливается на легальном. Другой вопрос, что доставать всё равно будет нелегально, ибо пометка о том, что без рецепта он пузырёк не получит, даже будучи на смертном одре, его очень сильно напрягает. Но он же Луи Дак. Он всегда может договориться. За исключением тех моментов, когда он плачет или когда ему лень даже рот открыть, конечно же.       У него сотни связей, десятки нужных людей, несколько информаторов и даже пара дилеров. Одна из болтливых секретарш Гломгольда, которая сболтнет любой контракт за комплимент. Школьный охранник, промышляющий травой на полставки. Официанты любимых заведений, знающие поставщиков и пробивающие ему пятидесятипроцентную скидку. Рыбаки с доков, подрабатывающие импортёрами. Он на хорошем счету у парочки шалав. Он много с кем знается и каждого может использовать для собственной выгоды. Это его талант. Во многом – его хлеб. Для некоторых он сам является связующим звеном и информатором. И своей сетью очень удобно пользоваться, если знать, как правильно обрабатывать горящие точки, должно полировать чужие лица, манипулировать, давить и не злоупотреблять. Он не главный, но он часть системы, и глупо не пользоваться положением.       Особенно, когда это действительно надо.       Луи делает пару звонков из ванной, предварительно заперев замок и включив воду, чтобы, на всякий случай, точно избежать недопонимания. Ему не нужны вопросы от Хьюберта, по типу: «Кому ты звонишь в четыре утра?», так как он уверен, что ответ в стиле: «Другу из Европы», навряд ли будет убедительным. К слову, и фирменные подколки от Дью ему особо не нужны. «А у Лу-Лу подружка»! Боже, смешно так, что глаза готовы полностью закатиться. Будет так и станет на один труп больше. Нет, увольте. Меньше слухов – меньше проблем. Закон жизни. Поэтому стоит обезопасить свои контакты от семьи. Или семью от контактов. Или себя от семьи. Тут уж как посмотреть.       Чем тише, тем лучше, как ни крути.       На нужного человека Луи выходит довольно быстро. Они почти сразу понимают друг друга, и место встречи, как и время, назначается днём позже. Ллевелин был абсолютно не в восторге тусоваться в незнакомой части города во время школьных занятий, но паники на тот момент он не испытывал. Был конец февраля, и крупные снежные хлопья сыпались с неба словно овсянка на завтрак в керамическую чашку. Младший Дак тогда, будучи мерзлячим, закутался как мумия: застегнув, нацепил куртку поверх флисовой толстовки, натянул капюшон, немного его затянув, и обмотался собственноручно связанным шарфом, спрятав в него половину онемевшего лица. Он мирно стоял в переулке, мусоля снег ботинком, пока ждал поставщика. Сжимал мятые купюры в кармане и надеялся, что его не хватятся. Братья не сдадут его, поэтому главное, чтобы никому не пришло в голову позвонить дяде Дональду. А уж наличие очередного розового листа он переживёт. Не в первый раз задержат.       Поставщик показушно пунктуален, и его долговязая фигура показывается из-за угла точь-в-точь в назначенное время. Ни секундой позже, ни секундой раньше. Он подходит и вальяжно опирается на стену рядом с клиентом, попутно закуривая. Не здоровается. Просто выжидающе поглядывает. Луи встречает его взгляд своим и шарится в кармане. Затем достает сложенный вчетверо листок, вырванный из блокнота, и протягивает его молчаливому «другу». Тот принимает, резко не выхватывая из вежливости, и, разворачивая записку одной рукой, читает, профессионально выдыхая дым не вынув сигарету изо рта. Ни один мускул на его лице не дёргается, когда он бегло смотрит позиции списка и мысленно оценивает свои услуги. А потом, без претензий, вставляет то ли мнение, то ли вопрос. — Жизнь настолько покарала? — говорит он, снова окидывая четыре пункта взглядом. — Лучше бы торчал, ей Богу, раз деньги девать некуда.       Луи лишь тяжело вздыхает, скрипя снегом под ногами. И делает то, что у него получается лучше всего. Лжёт. — Гандонами окружён.       Технически, это полуправда, учитывая, что семья под это многозначительное определение не попадает. Хотя, ангелочек Хьюи – временами столь красноречивая заноза в заднице, а Дьюи – без малого опьянённый энергетиками и излишним сахаром ублюдок, которому в далёком детстве не диагностировали СДВГ, что начинает казаться, что его, Луи, окружение и правда пестрит индивидами и полной безвкусицей. Но они его братья, и гнать на них он не будет. Они тройняшки и плюс подростки, да и мальчишки, к тому же. Им свойственны небольшие ссоры, стычки и лёгкие драки. Поэтому, да – семья не попадает в категорию. Это он попросту мудак, который вроде и принял это, а вроде и сторонится подобных заявлений.       Человек хмыкает. — Дня через четыре здесь же в то же время. Если срочно, полцены сейчас. — Мне не препарат нужен, — низко обрывает Луи, заставляя себя слушать. — Рецепт на него. Настоящий. Подпись врача, все печати, дозировка, инструкция. Имя впишу сам. — На все четыре рецепт? — в голосе мужчины сквозит еле заметное удивление, когда он уточняет заказ. Мало кто использует подобный метод. Слишком много возни. — По два на каждый. Даты тоже следует пропустить. Сам впишу. — Какой ты у нас самостоятельный. Точно не хочешь чего-нибудь более эксклюзивного?       Я ничего не хочу, приставучий придурок. — Сколько? — Дорого. Четверть сейчас, остальное при получке. Цена этой херни и наценка, плюс, само собой, проценты. Сойдёмся на сорока. И можешь считать это подарком, — мужчина пожимает плечами и называет конечную цену.       У Луи пухнет голова, и он просто не в состоянии подсчитать, сколько должен дать сейчас. Поэтому он просто пихает деньги в руку чужаку и, к своему удивлению, спустя пару секунд получает часть назад. — Я сказал «четверть». Остальное потом.       Ллевелин не хочет вдаваться в лирику наркодилерской философии и нелегальной честности, поэтому просто пихает оставшиеся купюры обратно в карман. Затем, развернувшись, уходит, бросив последнее: — Настоящие рецепты, а не хорошо подделанные.       Снег продолжает падать с неба, заметая его свежие следы.       Луи, впервые за несколько месяцев, ждал что-то с нетерпеньем. Он мечтал, чтобы эти четыре дня прошли так же быстро, как увлечение Дьюи гольфом. Наверное, впервые за долгое время, Мироздание слышит его молитвы. Не сказать, что ожидание сотворило с ним чудо, вернув ему чувства, но какая-то часть его, всё же, замелькала слабеньким светом. Возможность вернуть то, что было неосознанно посеяно, давала надежду. Пусть эта надежда и стоила, как месячное проживание в общежитии в Нью-Йорке. Ллевелину действительно повезло, что природа наградила его липкими пальцами. Данные карманника позволяли ему неоднократно присваивать себе небольшие безделушки, найденные в путешествиях. В конце концов, он же не даром на дядюшку пашет. Заслужил пару драгоценных камушков. Так, не кража, а символическая плата за услуги младшего племянника. Главное – хорошо спрятать, чтобы не делиться, а потом, в нужный момент, когда нужно будет иметь при себе пару пачек зелёных, выгодно толкнуть.       Заказ Луи стоит продажи двух колец, добытых в мексиканском храме ценой разбитых коленок. Мальчик не жадничает, отдавая вырученные деньги в обмен на заветный конверт. Внутренний скряга молча жмётся где-то в желудке, а натура мошенника впервые при сделке ведёт себя честно, не ища лишней выгоды. Младший Дак просто рад тому факту, что получил именно то, что хотел. Поэтому его дыхание немного лихорадочно, когда он пристально бегает глазами по строчкам медицинского рецепта. Он немного мнёт бумаги по краям, не контролируя силу сжатия. На секунду его посещает чувство давно забытого удовлетворения. Но оно тут же исчезает, когда он осознаёт, что перед ним всего лишь клочок переработанного дерева, который ещё следует правильно использовать.       Вместо того, чтобы слушать учителя математики и монотонно списывать с доски уравнения, Луи тренируется в подделывании подчерка, используя свой конспект в качестве доступного черновика. Когда в конце урока все сдают тетради, он, под шумок, выскальзывает из класса, уповая на свою незаметность. Учеба его тоже больше не интересует. Он проводит занятия настолько бездарно, что сон на физике или английском – его самое продуктивное времяпрепровождение в стенах учебного заведения. И самое здоровое, учитывая, что он не спит ночами. Учителя разводят руками. На викторинах его больше не спрашивают, домашнюю работу не требуют – бесполезно. Его табель успеваемости ужасен и способен повергнуть в шок кого угодно. И даже Дьюи, который умом особым не блистал, на его фоне смотрится отличником. Луи не боится нести табель домой. Ему плевать. Кому есть дело до оценок? Если уж Хьюберт, прогнувшийся под уговорами Дьюфорда, решил не показывать свои промежуточные успехи, дабы не ставить младшего брата в неловкое положение, то о чём может идти речь? Спасибо Провидению за выматывающую работу Дональда, ибо благодаря стабильной занятости он порой и правда забывал, что его племянники пока ещё учатся в школе. Что не делается – всё к лучшему, наверное.       После полной траты одной гелевой ручки, Ллевелин был готов попытать счастье, черканув фамилию и имя на заветном листочке. Из-за неуверенности он немного косячит, но, в целом, выходит похоже, и, для новичка в этом деле, Луи справляется довольно неплохо. Если его субъективное мнение, конечно, кого-то интересует. Он просто надеется, что у фармацевта не возникнет сомнений. Чувство лёгкой паранойи одолевает, подкашивая ноги, когда он незатейливо тащит свои кегли в крупную аптеку. В мелкой лекарство, наверняка, было бы только под заказ, а лишнее внимание ему не нужно. Идет он вечером. За час до смены работников, чтобы застать человека за кассой уже не с самой лёгкой головой. Он покорно выстаивает очередь, пряча руки в карманах, и нервно кусает губы, пытаясь отвлечься. Его кисти мёрзнут, и он благословит гения, который изобрёл перчатки с дополнительным чехлом для пальцев. Маленькая откидывающаяся шапочка для четверых друзей. Как это мило. И тепло. Настроение поганое, зато хоть конечности от холода не отваливаются. Боже, что угодно, почему чёртова очередь не может двигаться чуточку быстрее?! Луи чувствует, что вот-вот окончательно просадит свою Нирвану, спалив нервные окончания в своем задыхающемся мозгу. Недовольство и обида – всё, что осталось от его прежнего «Я». Он хочет вернуться. Дайте чёртовы таблетки!       За прилавком стояла милая полная женщина. Кучерявая блондинка с длинными ресницами и бледными губами. Её рабочая одежда сияла белизной, и даже на расстоянии Луи чувствовал запах кондиционера для белья. Аромат лаванды тактично проникал в нос. Женщина была симпатичной, и Ллевелин, будь у него хоть немного сил, не оставил бы её без пары комплиментов. Однако всё, что он делает, это сухо здоровается, шаря рукой в сумке-почтальонке в поисках рецепта. Он достаёт его и вяло протягивает, не желая тянуть. Мадемуазель принимает бумагу с понимающей улыбкой и добрыми глазами, но, когда она читает выписку, её черты становятся на миг угловатее: небольшой прищур век, лёгкая хмурость бровей, поджатые губы. Она сохраняет профессиональную беспристрастность, общую ровность лица, но проницательный Дак может читать между строк. Он знает, она сочувствует, ей его жалко. Жалко стоящего перед ней мальчишку с осунувшимися чертами, чьи пустые глаза с пурпурными мешками под ними излучают, видимо, редкое страдание; чьи губы бескровны и еле шевелятся при попытке использовать речь; чьи грязные блондинистые патлы торчат из-под капюшона, неряшливо падая на побитое жизнью лицо; чьи веснушки выцвели, напоминая крупицы засохшей грязи, и чья фигура в двух куртках кажется несуразно массивной. Она смотрит на пятнадцатилетнего ребёнка, который покупает якобы положенные ему серьёзные антидепрессанты. Его вид, наверняка, ей противен, но это не мешает ей жалеть его своим женским сердцем. Луи отводит взгляд. Его изумруды потухают ещё сильнее. Ему нет дела до чужого участия. Он не заслужил. Дайте лекарство, мэм, и никто не пострадает.       Женщина неслышно вздыхает и, сжимая рецепт, уходит вглубь хранилища, скрываясь в лабиринте запертых шкафов. Её поход занимает время, но Ллевелин не торопится. Стрелки часов для него всё равно давно замедлили свой ход. Пока работница ищет нужный запертый бокс, Луи тупо смотрит в одну точку. Пока она вскрывает герметичную упаковку, он ни в чём не видит смысла. Пока она, предварительно натянув перчатки, отсчитывает нужное количество двухцветных капсул, он созерцает гнетущую атмосферу этого мира. Пока она возвращается, он в полной мере ощущает собственную убогость. Пока она пробивает чек, он перестаёт верить в реальность происходящего. Пока она клеит липкий стикер на поверхность тёмного пластикового пузырька, он продаёт часть селезёнки голодной пустоте. Пока она закручивает крышку, он чувствует боль внутри. Пока она пишет его имя специальным маркером на наклейке, он глубоко дышит, чураясь сухости во рту. Пока она искренне надеется, что ему станет лучше, он страшится, что этого не будет.       Женщина передаёт цилиндрический пузырёк машинально, однако не ставит его на прилавок. Протягивает юноше прямо в руку. Поддерживает его окоченевшую кисть снизу своей левой и накрывает сверху своей правой, немного трепетно прижимая лекарство к ладони мальчика. Этот жест излучает тепло, надежду, и Луи становится дурно от этого. Незнакомка, обслуживающая его, проявляет к нему столько ненужной любви, что смех берёт. Но глядя в её добрые глаза, он не может отрицать собственную благодарность. Он ещё не разучился всем существом говорить «спасибо». Он задерживает свою руку в её полном сострадания замке около минуты, затем слабо кивает, платит и уходит, чувствуя взгляд на своей спине.       Колокольчик звенит над дверью, когда он покидает аптеку, отправляясь домой сквозь сумеречные улицы.       Дома он не ждёт какого-то особого сигнала к старту. Запирается в ванной, проигнорировав возникшую на пути Уэбби и миновав собственную спальню с находившимися там братьями. Он читает инструкцию по диагонали, выхватывая буквально по три слова с каждой строки, и методично отвинчивает крышку, вытряхивая на свою ладонь две капсулы. Таблетки двухцветные: бело-зелёные. Но Луи даже не думает об этом, отправляя их в рот и запивая горечь от них водой из-под крана. Язык немного щиплет с непривычки, но особого дискомфорта не ощущается. Оставшийся запас бережно закрывается и, пока, прячется в карман толстовки. Позже кочует в ящик ночной тумбочки. В самый дальний угол. Как и оставшиеся рецепты, захоронные под кипой специфических журналов для безопасности. Ведь ни ранимый Хьюи, ни фриковатый Дьюи, ни уважающая хоть какую-то личную жизнь Уэбби, - никто из них не полезет рыться в вещах озабоченного.       Поэтому всё будет хорошо. Наверное. Может быть. Возможно.       В любом случае, медицина ушла достаточно далеко, чтобы претворять в жизнь не самые сумасшедшие человеческие идеи. И если уж Вселенная смогла создать вечный двигатель в лице Дью, то, наверняка, где-нибудь на этом свете завалялась панацея от душевного недуга. И мир, быть может, сжалится над малышом Лу-Лу и покажет ему карту, где заветное сокровище будет помечено медицинским крестом.       Луи знал, что не обладал удачей дяди Глэдстоуна, поэтому глупо было рассчитывать на то, что из сотен препаратов он с первого раза выцепит нужный. Для каждого лекарство своё – его нужно подбирать. Для этого и ходят к врачу. Ллевелин же, благополучно пропустив этап с посещением больницы, сделал ставку на то, что где-то в его ДНК, всё же, затерялся ген везения семьи МакДак. Весь список купить он не мог. У него далеко не так много монет за душой, чтобы удалось спонсировать исследования в области фармакологии или чтобы сделать годовую кассу парочке кантор, поэтому всё, что ему оставалось, - купить пару вариантов и понадеяться на лучшее.       Четыре антидепрессанта – четыре шанса.       С первым не везёт.       Теневой энтузиазм падает на третьи сутки, когда становится ясно, что бело-зелёные таблетки не имеют заметного эффекта. Луи читал, что далеко не все лекарства работают сразу. Некоторым нужно время. Неделя, в среднем. Поэтому он упорно продолжает пичкать себя горькой дрянью дважды в день, стараясь не жаловаться на противный привкус. Улучшений не наблюдается ни через неделю, ни через полторы. Он по-прежнему чувствует отстраненность, одиночество и явное нежелание что-либо делать. Всю субботу он провёл в кровати, пользуясь отсутствием надзора со стороны Хьюи, который бодро утопал на какой-то сбор Юных Сурков. У Дьюи вопросов тоже не возникло – он тусил у Уэбби и о брате особо не вспоминал, занимаясь своими безбашенными делами, по типу опасного скейтбординга на рыцарском щите пятнадцатого века. Младший Дак был предоставлен сам себе, и отрешённость знатно пожевала его. За день свою задницу с прогнутого матраца он поднял дважды: один раз ради похода в туалет, второй – ради несчастного стакана воды для таблеток. На оба действия уговаривать себя пришлось около получаса. И, если бы не реальный физический дискомфорт, ради первого он бы и не шевельнулся. Ему было лень одеться, поесть, изменить положение тела. Он пропялил в днище кровати над ним одиннадцать часов и ему реально нечем гордиться.       Луи насильно допивает пузырёк и переходит к номеру два, получая его тем же способом, что и первый.       Новая партия таблеток белая и на вкус как мел. Словно брусок у доски погрыз – не отличить. Однако, в отличие от первых, что-то было заметно. Стало как-то спокойно. Особенно в первые два часа после приёма. Конечно, и раньше было стратегически наплевать на всё подряд, но с белыми пилюлями не было тревожно из-за собственного наплевательского отношения к важным вещам. Последний раз он чувствовал себя так разморено много месяцев назад. Вероятно, до всей этой мишуры. И это не могло не облегчить участь. Ллевелин бы остановился на данном препарате, если бы тот не вызывал дикую изжогу и не вытворял чёрте что с режимом питания. Луи и раньше слыл тем, кто заедает стресс. Это наблюдалось за ним с самого детства. К этому все привыкли. После начала приёма «мела» старая привычка обретает новые силы. Парень регулярно не может остановиться, закидывая в рот всё, что найдет в холодильнике. Помимо хот-догов, конечно же. За обедом он молчаливо просит добавку, и миссис Клювдия, закатив глаза, не может ему отказать. Его преследует постоянное чувство тяжести в желудке и, временами, тошнота. За две недели он набирает чуть больше тринадцати фунтов, и это особо незаметно, учитывая, что ни он, ни его братья, особо худыми никогда не были. Однако он решает прекратить от греха подальше, когда во время ночного кино заботливый Хью поднимает тему его нездоровых привычек и к чему они приводят, для акцента с задорной улыбкой жамкая щеку брата свой теплой рукой. Луи на подобное лишь демонстративно отхлёбывает газировки и что-то бурчит. Дьюи разряжает обстановку тем, что со всей дури бухается головой на живот младшему, вызывая у того явное смещение чего-то внутри, затем трётся затылком и, показывая язык, говорит, что ему мягко лежать. Хьюберт прыскает в кулак и наваливается следом.       В их действиях почти нет насмешек. Они лишь дают понять, что любят брата любым, вне зависимости от того, как он выглядит. Да, он ноет, жулит, обманывает, но это мелочи – при желании можно не заметить. Он их брат. И всегда им будет. И этого ничто не изменит. Это хорошо, ведь Луи, мало-помалу, перестаёт следить за собой, забывая расчёсываться или умываться. Зачем? Это не имеет большого смысла. Он и так убог до невозможности, пусть его внешний вид это подтверждает, ставя на его жалкой туше неоновый ярлык. Хуже не будет – некуда просто. Не то, чтобы регулярный горячий душ и шампунь могли исправить крупную ошибку природы.       «Мы любим тебя, Луи»       Страшно лишь то, что Луи в это больше не верит.       Он хочет, но не может.       Кино всё ещё идёт, но мысленно Ллевелин уже в аптеке.       Третий препарат – трициклическая адовая хрень, не обладающая выраженным вкусом, но вызывающая столпотворение призывов к секундному действию и жуткие головные боли. Лекарство, судя по всему, не сочеталось с проклятым ибупрофеном и гасило его влияние крайне активно. Бессонница усилилась. Сон пропал вовсе. Усталость буквально сочилась из кожных пор. Колокол внутри черепной коробки и железные тески снаружи довели до срыва на пятый день, и Луи без сожалений отправил пузырёк куда подальше, не желая больше вспоминать о нём. Желание спать одержало верх над совестью, и парень стащил снотворное из комнаты дяди Скруджа. Племянник лишь предполагал, что у старика могли быть редкие проблемы со сном на сто пятидесятом году жизни, но оказался прав, найдя порошковую суспензию в ночной тумбочке рядом с предметами, о назначении которых он мог только догадываться. Разведя две чайные ложки заветного спасения в стакане тёплого молока, он выпил его залпом, недовольно зажмурившись от привкуса старой штукатурки. После этого чашка перекочевала в посудомойку, а сам Луи без каких-либо притязаний - за кухонный стол. Голова болела, и Луи положил её на столешницу, блаженствуя от прохлады дорогого лакированного дерева. Тиканье настенных часов умиротворяло. Дневное солнце проникало в окна, а небольшой сквозняк мерно колыхал выстиранные занавески. Ллевелин не помнил, как уснул, дрейфуя в пространстве неосмысленных абстракций.

***

      Пробуждение было… лёгким, хоть и остаточное чувство тяжёлого сна эфемерно давило на тело.       Луи, открыв глаза, встретился с миром живых так же, как всегда: безэмоционально и деловито, без лишних вопросов, но с некой переваренной иронией в желудке. Его не поприветствовал яркий свет, но зато звучный ливень монотонно похлопал его воскрешению. Крупные капли разбивались об оконное стекло, а приглушённый из-за качественных стен гром давил напряжённое чувство в груди. В комнате темновато, ибо за окном бушует буря с чёрным небом, а из источников света только настольная лампа, повернутая так, чтобы тёплый жёлтый свет ни в коем случае не попадал на кровать младшего. Работа Хьюи, не иначе. Привычный вид днища братской кровати немного отрезвляет, но парень не хочет задаваться очевидным вопросом. Подумаешь, заснул этажом ниже. Думать ещё о таком. Много чести. Ллевелин лишь глубже вздыхает и от нечего делать присваивает себе титул магистра днище-кроватных наук, ибо от постоянного созерцания обтёсанных досок у него набился глаз искать микроскопические трещины в виде профиля Дакворта или бантика Уэбби. Господи, а ведь он не может найти Гаити на карте мира. Как же этот мир удивителен. Ужасен, но удивителен.       Луи слегка привстает, опираясь на локти. Одеяло немного сползает, и он понимает, что всё это время лежал в толстовке. Неудивительно, что всё его тело липкое от пота. Футболка под флисом, похоже, прилипла. В горле першит, хочется пить. Близнец фиксирует глазами желанную полупустую бутылку воды на тумбочке и незамедлительно тянется к ней, и его особо не волнует специфический звук, возникающий при сдавливании пластика рукой. Жидкость прохладная, и мальчик пьёт жадно, почти в момент опустошая ёмкость. Пустыня в глотке встречает долгожданные осадки, а сверху слышится возня. Дьюи, отложивший приставку с поставленной на паузу игрой, лестницей сбоку, как обычно, не пользуется – спрыгивает так, свесив босые ноги. Такое его появление привычно, и младший из тройняшек особым вниманием старшего брата не одаривает. Лишь допивает воду и отставляет бутылку, утирая влажный рот рукавом. — Если будешь так делать, то однажды перевернёшь кровать, — спокойно говорит Луи, чувствуя ответственность за начало разговора. Раз непоседливый слез, то болтовни не избежать. А учитывая, что чесать языком Лу-Лу согласен только на своих правилах, будет немного проще играть нужную роль, если он будет контролировать ситуацию. — С дядюшкой не расплатишься до гроба. — Даже, если я шлёпнусь на пару с Хьюи и Уэбби, кровать не перевернётся, ибо, пока на ней лежишь ты, сдвинуть её без подъёмника физически невозможно, — весело вставляет Дьюи, приседая к брату на кровать. Он держит руки приклеенными к собственным коленям, и у Ллевелина складывается впечатление, что он просто не знает, что с ними делать или куда их деть. Комментировать он это отказывается. Нет ни сил, ни желания. — Сколько времени? — интересуется младший, игнорируя дохлую подколку в свой адрес, и проходится рукой по грязным волосам, зачёсывая их назад, что не мешает прядям всё равно вернуться. — Половина девятого, — мягко констатирует Дьюфорд, наблюдая за тем, как его брат неуклюже садится рядом с ним, выпутывая ноги из одеяла. — Утра.       Шестерёнки крутятся в мозгах у обоих, и, проделав базовые математические операции, оба близнеца выдают почти одновременно: — Семнадцать часов. — Ты спал семнадцать часов. Везёт, — Дьюи неловко чешет шею, скосив глаза в бок, и наблюдает за единственным младшим братом, пытаясь подметить что-то в знакомых чертах. — Присоединяйся. — Приглашаешь меня в клуб чуваков, которые воруют у престарелых людей снотворное? — Нет, прошу отвалить от меня, завалиться к себе и засопеть в стенку, — бесстрастно выплёвывает Луи, жмуря глаза и хмуря брови. Голова после долгого сна была тяжёлой, ватной, в каком-то смысле. Хотя не то, чтобы это было необычным состоянием черепной коробки в последние полгода. Но даже сквозь туманную дымку сознания, близнец, ради собственной целостности, интересуется расположением духа богатого дядюшки. Ллевелин, конечно, не боялся, что ему влетит, но всё же. — Он сильно зол? — Не знаю, — честно отвечает Дью, в доказательство пожимая плечами. — Он тебя не видел, скорее всего. Но лучше подготовь одно из своих тринадцати извинений, потому что тебе не поздоровится, когда он узнает, что ты рылся в его вещах. Хьюи нашёл тебя убито спящим в столовой за столом и подумал, что тебе плохо. Но когда выяснилось, что ты просто дрыхнешь под снотворным, у него знатно отлегло. Позвал меня. Перетащили тебя в комнату. Кинули на кровать. Раздевать не стали. Конец истории. Постскриптум: при движении вверх по лестнице ты космически тяжёлый.       Луи кривит губы на очередное заявление и пропускает воздух сквозь зубы. — Почему мы не в школе? — немного не своим голосом спрашивает Ллевелин, шумно сглатывая слюну. Не то, чтобы его это интересовало. Будь его воля, он бы больше не ходил в эту дыру. Проку ноль, всё равно. Ещё один прогул ничего не испортит. Занятия должны были начаться полчаса назад. Очень странно, почему они просиживают задницы дома. — Сегодня суббота, — нарочито медленно заявляет Дьюи, поджимая губы. — Правда? — вопрос был, в большей степени, риторическим. Не то, чтобы младший близнец в это не верил. Как-никак время имело свойство ускользать от него в связи с происходящей канителью в тухнущем мозгу. Хвала создателю электронного календаря. — Да, но ты, видимо, ещё не проснулся.       Дью проницательным не был. Если честно, его твердолобости позавидует любой слепой баран. Однако с двумя братьями он прожил достаточно долго, чтобы иметь представление о неправильных поворотах Судьбы. И, может, он не видел явной связи или обличающих доказательств, но он точно мог сказать, что с его младшим братом что-то не так. Перед ним не тот Луи, которого он знает. Очень похожий со своими острым языком, тотальной ленью и феноменальной отстранённостью, но, всё же, не тот. Дьюфорд, строя из себя романтизированного сыщика, смотрит на брата внимательно. Ищет улики в лице уставшего выражения, потухших глаз и грязных прядей, но не может связать концы. Лу-Лу всегда такой. Просто сейчас где-то в сердце сидело плохое чувство. Оно бесновалось уже некоторое время, осваивая территорию. Шептало, намекало, что что-то здесь нечисто. Он нутром чуял, что брат несчастен и чем-то озабочен. Хьюберт тоже это заметил, поэтому нельзя было скинуть всё на паранойю. Но старшие не хотели давить. Луи не был тем, кто плавал на поверхности. Братья не имели ни малейшего представления о том, как подступиться к этой закрытой книге. Да и шанс того, что они просто воображают невесть что, ещё оставался. В конечном итоге по актёрским данным младшего близнеца плачет Голливуд. Актёр природного происхождения. Как это печально. — А где Хью? — нарушая недолгую тишину, интересуется Ллевелин, пряча безразличие за мнимой искренностью вопроса.       Дьюи немного медлит, обрабатывая слова и выныривая из бесконечного круговорота мыслей. Затем, почесав щёку, отвечает: — На слёте сурков. Он же всю неделю об этом жужжал, забыл? — не забыл, просто слушать охоты не было. — Ушёл часа полтора назад. Кстати, твои кроссовки взял, а то на его паре подошва немного отошла. Надеялся, что ты не против.       Луи невидяще смотрит на усыпанное водными кляксами окно и вслушивается в как по заказу раздавшийся гром. Если старший утопал в его обуви в этот промозглый уличный смрад, то с ботинками можно попрощаться. Плевать. Не то, чтобы они были дороги сердцу или хранили какие-то особо важные воспоминания. Обычные, купленные дядей Дональдом на распродаже, кроссовки с приемлемой подошвой, в которой Ллевелин истоптал десятки километров великодушно носившей его земли. Если прижмёт, можно купить новые или дотоптать охристые кеды, чтобы не тратить ни свой, ни чужой бюджет. В конце концов, ему ничего не надо. Вещью больше – вещью меньше, не имеет значения. Он ведь и сам представляет из себя Богом забытый хлам, коротающий свои тёмные деньки в ближайшем мусорном баке. Новые предметы ему явно не к лицу.       Дьюи следит за взглядом брата, фиксируя отблеск молнии, и ляписто продолжает: — Думаю, они никуда не поедут. Вернутся через пару часов. Всю неделю этот ужас обещали. — Он расстроится, — констатирует Лу, закрывая глаза и откидывая голову на стену. — Ждал ведь. — Ага, — печально соглашается Дьюфорд, но тут же пытается разбавить атмосферу чем-нибудь весёлым. — Зато Уэбби счастлива. Она любит дождь. Можно устроить грязевую бойню.       Луи на это лишь слабо кивает, не отрывая головы. Он тоже любит дождь. Но не потому, что можно заделаться грязной крысой или вымокнуть до нитки. Нет. Просто в добротный ливень хорошо спится. Веки вновь тяжелели, в глазах была песочная пудра. Состояние было разморенным. То ли действие снотворного не кончилось, то ли организм в принципе захотел наверстать упущенные часы блаженного неведения, то ли мир опять не радовал, и требовалось утешение, то ли ещё что, но спать вновь хотелось жутко. Во сне не нужно ни о чём думать. Там тихо, по-доброму одиноко, и нет кошмаров, ибо висящий над трёхэтажной кроватью ловец снов с сине-сиреневыми пёрышками, привезённый из Мексики, полон магии.       Ллевелин почти отбывает в страну сновидений, когда чувствует на своём колене чужую руку. Слабо приоткрыв один глаз, он натыкается на обеспокоенное лицо Дью, тревога в глазах которого плохо скрыта. Старший брат немного поглаживает колено младшего, успокаивая этим жестом скорее всего только себя. Луи ногу не отдёргивает – ему приятно. Близкий физический контакт свойственен тройняшкам. Они не были черствы. Объятия, держание за руки, поглаживания, - всё это успокаивало. В этих действиях была цельная и глубокая поддержка. Без подобной близости они не представляли свою жизнь. И было ясно, что Дьюфорд на что-то явно рассчитывает, раз прибегает к столь близкому контакту. Ну, взбалмошный, удиви. — Луи, что-то не так? — старший близнец говорит медленно, вкрадчиво, чётко. Его лицо очень близко. Любопытные глаза слепо смотрят в душу, а дыхание опаляет щёку, вызывая толпы бегущих мурашек.       Понятие о личном пространстве у Дьюи немного размыто, но это не его вина. Проживёшь на тесной лодке десять лет - привыкнешь делить с братьями не только постель, но и ванну. С прямолинейностью тоже беда. Стоит быть немного тактичнее, когда ты пытаешься разговорить человека. Однако обходные пути – не специальность среднего близнеца. Он искренне верил, что проще будет спросить напрямую, а не додумывать по обрывкам. Это Хьюи мог действовать аккуратно. Он так просто не умел. Спросить и забыть – вот его уровень. А теории можно строить бесконечно. В конце концов, не запросишь скидку – не получишь её. Оставалось уповать на милость братца и проявить настойчивость. — Меня домой не приводит офицер, я не сижу за решёткой, на наркотики нет денег, выпивку не продают, — диктует младший близнец, расставляя всё по полочкам. И не то, чтобы в простой ряд затесалась ложь. С затратами на лекарства лишних денег и правда нет. А до реальной бутылки попросту не доходят руки. Ллевелин максимально сдержан и на его лице не проскакивают какие-либо эмоции. Его пушистые реснички лишь вздрагивают. — У меня всё хорошо. Забей.       От Дьюфорда отделаться сложно. Он липнет как жвачка к волосам и не чувствует совестных угрызений. — Тебя травят? — Я саранча? — Тебе угрожают? — Окстись, ради Бога. — Тебя бьют? — В прошлом месяце ты во сне заехал мне по яйцам. Это считается? — Тебя домогаются? — У Хьюи задница круче, и он простодушен, а Уэбби красива и миловидна. — Кто-то… проник кое-куда без твоего согласия? — Тебе до сорока вредно читать романы миссис Клювдии.       Дью готов продолжать список, усиливая напор. Это как «Дартс» - бросай дротик за дротиком, рано или поздно попадешь в цель. А заготовок у него много. С Хьюбертом они обговорили достаточное количество причин поведения их брата. Возможно, было немного подло обсуждать Луи за его спиной, но у них не было другого выхода. Даже Уэбби присоединилась. Пусть её гипотезы и были из разряда: «Может его похитили и подменили марсианские дельфины с Плутона?», это не умаляло её участия. Для них «с Луи что-то не так» означало «с Луи случилось что-то плохое». Разница лишь в том, что их «плохо» не равнялось «ужасно» или «кошмарно». И Ллевелин, терпящий их поползновения к собственной скорлупе, понимал это. Понимал сам и знал, что не поймут они. Маска тянулась на лицо. Сдавать позиции он не собирался. Его семья не должна беспокоиться о такой прижатой амёбе как он. Им будет проще жить, не созерцая его личностный тухляк.       Луи спокойно поворачивает голову к брату. Встречается своими мутными изумрудами с настойчиво горящими глазами Дьюфорда и натягивает на своё онемевшее лицо слабую улыбку. Искреннюю и тёплую как солнце летом. Фальшивую и безобразную как игра Хьюи на гитаре. Дью покупается не сразу. Он готов продолжать свой словесный обстрел, но младший близнец его затыкает, сухо целуя в обветренные губы. Даже не целует – припечатывает, пресекая возможность продолжить разговор в том же духе. Затем отстраняется, дыша приоткрытым ртом, и издаёт слабый язвительный смешок. Одинокий и нужный лишь для антуража. Никому ни сладко, ни горько, ни противно. Ллевелен мягок и манипулятивен. Он говорит чётко, размеренно, ясно, умудряясь лгать и себе, и брату. — Я в порядке, Дьюфорд. Отвали, — то ли просит, то ли рекомендует младший. Затем натягивает капюшон толстовки на голову, затягивает его и откидывается обратно на кровать, отворачиваясь к стене и умудряясь намеренно пнуть отплёвывающегося братца ногой, подталкивая его свалить с постели. — Я спать. — Ты только что встал, — вещает Дьюи, утирая губы запястьем. Что ж, Луи хорош в использовании запрещённых приёмов.       Луи на этот комментарий уже не отвечает.       И, сидя на кровати брата, старший из двух чувствует что-то странное. Несмотря на присутствие Ллевелина рядом, Дьюфорд вдруг отчётливо понимает, что в спальне он один. И мысль эта, почему-то, вертится в голове, не давая себя полностью осознать. Дью вновь прикасается к губам тыльной стороной тёплой ладони с намерением ещё раз утереться, как внезапно останавливается. Ему показалось, или изо рта Лу-Лу и правда несло смесью запахов размокшего мела и заводского талька? Странно это. Хотя, скорее всего, дело в том, что младший близнец просто давно не ел. Надо будет заставить его что-то кинуть в пустой желудок, когда встанет в следующий раз. Придурок.       Луи же блаженно засыпает, зная, что во сне его ждут покой и тишина.       Впервые в жизни он думает о том, что было бы круто никогда не просыпаться.       Спать вечно.       Звучит чертовки хорошо.

***

      Апрель протекает размеренно, превращая ничего не стоящие дни в единый бурый поток. Ллевелин начинает чувствовать свою окончательную сегрегацию от семьи. Ему больше не хочется знать, кто чем занимается, или кто что делает. Он больше не участвует в приключениях. Он не может сказать, как дела у дяди Дональда или какой значок получил Хьюи, или ещё Бог знает что. Он больше не участвует в общественной жизни. Он словно выпадает из бессмысленной реальности, будучи не в силах найти в чём-либо утешение. Уходит в себя окончательно и бесповоротно, ненавидя чужие улыбки. Это было несправедливо. Почему все могут радоваться, а у него даже не получается искренне засмеяться, улыбнуться или просто расслабиться. Счастье напоминает артефакт, ценность которого оценить способен только тот узкий круг высшей касты, к которому именно он не принадлежит. Словно он вдруг обеднел для всего человеческого и мирского. Умом он понимает, что то, что испытывает, - пришло не по чьей-то вине, но сердцем знает – по его. Он не такой, как все. Он ниже нужной отметки. Он дефектный и отвратительный. Миру не нужен такой как он. Кто-то сверху просто его ненавидит, отравляя существование. С этим ничего нельзя сделать. Толку нет. Он ошибка.       На четвёртый препарат Луи не возлагает больших надежд. И чуда – о, сюрприз – не случается. Но это первое лекарство, которое, своего рода, подставляет его. Красно-белые капсулы кажутся безобидными на вид и не сулят чего-то сверхъестественного, однако уже на третий день курса парень может продавать билеты на фееричный концерт. Чёрт знает, что это штука делала, куда давила, но устроенный ею роке-н-ролл на нейронной гитаре дал знатную пощёчину, выбив пару зубов. Спектр эмоций сходил с ума, выбивая из колеи. О многих чувствах Ллевелин давно позабыл, и их внезапное возвращение вызвало нехилый резонанс в сознании. В мозгах была лютая какофония. Всё ходило ходуном. Гнев, удивление, негодование, страх, печаль, разочарование, злость, ярость, неуверенность. Переход был мгновенным. Причин не требовалось. Складывалось впечатлении, что его голова превратилась в телевизор, который перевели в режим автонастройки. Нашёлся новый канал – сменилась эмоция. Гигантский список чувств наполнял жилы инородным веществом, делая жизнь более полноценной. Но легче почему-то не становилось. Ни радости, ни счастья в бесконечном кругу не было. Они не мелькали, как всё остальное. Их просто не существовало. Мир по-прежнему был серым. Что-то было сломано, разбито. И Луи подозревал, что чем-то испорченным было его собственное сердце.       Поворотным становится момент, когда во время ужина происходит очередной сдвиг, повергающий душу в вымышленную печаль.       Он монотонно скрёб десертной вилкой по тарелке размазывая подтаявшее мороженое, даже не думая прикасаться к горячему куску яблочного пирога. Он не был голоден и испытывал некую досаду, как, внезапно, на смену пришла печаль. Он даже не успел осознать, что ему стало очень грустно. Внутри всё сжалось, ком подступил к горлу. Дышать стало тяжело. Ллевелин слегка согнулся, опирая голову на пальцы рук, и спрятал лицо за козырьком ладони, стремясь отгородиться. Плечи задрожали. Губы скривились, и он отчаянно глушил всхлип за всхлипом. Стало невыносимо больно, и слёзы не заставили себя ждать. Капля за каплей – плотина рушилась. Он пытался незаметно их утереть, но их становилось всё больше и больше. И Луи не мог найти в себе сил встать и ретироваться в какую-нибудь дальнюю комнату. Ноги не слушались. Он был в полном беспорядке. Рано или поздно кто-то обратил бы на него внимание. Ведь здесь сидят все. — Луи? — Хью реагирует первым. Его ничего не волнует так, как чужое благополучие. И его братские инстинкты активируются сразу, как он видит тревожно сжавшегося Ллевелина, роняющего жидкую соль на фарфоровый сервиз. Он буквально пролезает под столом, приближаясь к близнецу, и кладёт свои тёплые руки на его дрожащие плечи. — Господи, что случилось?       Это привлекает всеобщее внимание. Все смотрят на него. И Луи чувствует себя в ловушке.       Ему плохо, и он не может этого отрицать. Никто не может. Это очевидно для всех.       Он ломается.       Утыкается в грудь старшего брата лицом и публично рыдает, вымазывая красное поло своими слезами.       Хьюи гладит его по голове. Что-то говорит, обнимает. Пытается утешить, но Луи его не слышит.       Дью присоединяется к их неловкому тандему немного погодя. Он потирает младшему спину, пытаясь успокоить своим защитным присутствием, ибо в обращении со словами он не был так хорош.       Уэбби неловко сидит на стуле, изредка размахивая ногами. Чужие всхлипы бьют по её чувствительному слуху, и она чувствует недюжинное беспокойство, однако не вмешивается. Это не её место.       Дональд помышляет пойти к племянникам, но Дакворт, не выходя из роли дворецкого, но на правах полноценного члена семьи, мягко гвоздит его к стулу, опустив призрачную руку ему на плечо, и качает головой.       Скрудж чувствует себе неловко. Ему тревожно. Всё же, внучатые племянники – слабое место его сердца. Видя, как один из его мальчиков, в буквальном смысле, разваливается на части, он не может сказать, что его это не касается. Ему не по себе. Однако он не совсем уверен, что понимает, в чём дело. И это весьма досадно.       Никто в столовой на самом деле не понимает, что происходит.       Миссис Клювдия тяжело вздыхает, но не отводит хорошо скрытый материнский взгляд. Она спокойно дожидается, когда стихнут рыдания, и под ещё не унявшееся шмыганье идёт к троице. Она не думает, что вмешивается, куда не надо. Кладёт руку на лоб Луи и кивает сама себе. — У него жар, — спокойно констатирует она, обращаясь то ли ко всем в целом, то ли к двум старшим мальчикам, в частности. — Хороший сон будет очень кстати.       В спальню Ллевелин не идёт - Дьюфорд несёт его. Мягко и бережно, хоть и не без усилий, ибо он просто спортивный подросток, а не Бог с Олимпа. Он смотрит на мокрое, немного опухшее от слёз, красное лицо брата и не жалуется, когда надо подниматься по лестнице, потому что глупые подколки не стоят чужого здоровья.       Лежа в постели, Луи не думает о том, что было бы круто никогда не просыпаться.       Стыд захлёстывает. Отвращение скребёт по печени, крутя остатки самообладания.       Было бы круто не существовать.       Не быть.       Не жить.       Было бы так хорошо, если бы он умер.       Это же решит столько проблем.       Мысль пробегает в туманной голове, но не уходит в небытие. Нет. Цепляется, приставая намертво. Поначалу это кажется немного запредельным, и Луи гонит поганую идею, но та становится всё навязчивее и навязчивее. Она вытесняет любое другое мозговое барахло. Противостоит каждому аргументу «против». Подкрепляет аргументы «за». Заполоняет собой каждую клеточку, обретает форму, становится реальной. Зачем ему жить? У него нет и не может быть будущего. Он ничего не умеет, ничего не может, лениться делать. У него ничего не получается. Успех обходит его стороной, а удача плюёт на него с самой высокой колокольни. У него ужасный характер, мерзкий набор качеств, он лишён талантов. Он просто слоняющаяся по миру оболочка, неспособная к какой-либо продуктивной деятельности. Он никакой. Он никто. Его никто не любит. Его, дай Бог, выносят. Он живёт зазря, нагло пользуясь материальными благами. Он не способен сделать что-то выдающееся. Он существует бесцельно, тратя чужие ресурсы, нервы и силы. Он убогое бремя, которое семья вынуждена тянуть. Без него всем будет проще. Никто не будет ныть, жаловаться, по-чёрному кисло шутить или отравлять своим присутствием атмосферу. Никто не будет своим ничтожеством портить идиллию. Все вздохнут с облегчением. Ничто не пошатнётся без него. Он не значим. Он может уйти, не беспокоясь. Его ничто не держит. Ему ничего неинтересно, ничто не вызывает у него тёплых чувств. Он никого не радует, и его ничто не радует. Всё лишено всякого смысла. Он не больше тени, которая исчезнет с приходом ночи. Его отсутствию не придадут значения. Никто не заметит.       Ведь счастье – большой, сладкий пирог, щедро присыпанный сахарной пудрой, и Луи не досталось куска.       Потому что убогим не может перепасть что-то светлое.       Таковы правила.       Луи сделает этому миру огромное одолжение, если сам уберёт себя с дороги.       Его воспалённый разум больше не считает иначе.       И впервые за многие месяцы он спокоен.       Он контролирует ситуацию.       Он знает, как прервать этот порочный круг.       Ему хорошо.       Нет тревог.       Он засыпает с чистой совестью и искренней улыбкой на лице.       Хьюи, меняющий брату холодный компресс, и Дьюи, поправляющий одеяло, молчаливо переглядываются.       У них одно плохое чувство на двоих.       Но они не могут сказать, почему именно.