Паллиатив

      Луи дышит размеренно, глубоко, наполняя лёгкие до предела, и не подаёт виду, что кислород стоит у него поперёк горла.       Он хочет неминуемо провалиться сквозь грунтовую землю, забрав с собой все свидетельства своего бесцельного существования. Хочет ювелирно выцепить свои реплики из мятой канвы общения, хирургически подрезать свой образ с семейного гобелена и мрачно замазать грязью свои фотографии. Хочет резко связать палёные концы, перелопатить историю, смять источники, склеить страницы, вырвать оглавление и вычеркнуть пару глав. Он желает стереть себя с лица земли так же ловко, как дешёвый ластик из битого стекла уничтожает графитовые следы мягкого карандаша на принтерной бумаге. Жаждет сгинуть из чужих воспоминаний, снов и жизней. Лелеет пагубные мысли о собственном исчезновении. Молится о призрачности своей души и о её несущественности.       Мечтает разорвать тонкую нить, идущую вниз от портрета Деллы Дак на ветвистом семейном древе.       Там должно быть два ответвления, а не три. Его братья заслуживают быть близнецами. Они просто вынуждены примерять на себя роль тройняшек. Если бы не он, им было бы лучше. Двойняшки Дак. Близнецы Дак. Оба варианта звучали в сто раз лучше, ибо три – самое противное число во всей Вселенной. Луи чувствует, что его приплетение – случайность чистой воды. Лотерея, в которой он незаслуженно выиграл. Так бывает. Все ошибаются. И не имеет значения, Бог ты или природа. Сбои случаются. Его появление на свет – ошибка, и это ясно, как день. Он не должен был родиться, не должен был жить. Сам факт его существования, очевидно, омерзителен. На него противно смотреть. Он отброс, ничтожество – не больше. Назвать его человеческим подобием язык не повернётся.       Луи сглатывает противный ком, чувствуя, как саднит раздражённое горло. Его ресницы дрожали, а прядь белёсых волос патлато свисала перед глазами. Аромат кондиционера для белья жёг нос, а капельки пота крупными бусинками медленно катились по вискам. Кислород обжигал нутро, вызывая удушье, желчь бурлила в желудке, окисляя отсутствующее самолюбие, а мысли остервенело поглощали остатки серого вещества, разрывая розовые извилины мозга на мелкие куски сочного мяса. Вдох за вдохом. Зубы противно поскрипывали от силы сжатия челюстей. В ушах стоял звон, а вокруг была бесконечная толща воды, скрывающая его убогость от посторонних глаз. Сердце предательски билось, невзрачно напоминая о себе, и мальчик не хотел ничего больше, кроме как вырвать его из груди, больно расцарапав грудь, и выжать из несчастного органа стакан кровавого сока, полопав плотные клапаны.       Луи механически проводит рукой по накрахмаленной простыне. Гладит расправленный хлопок, пытаясь унять непослушные пальцы. Незаметно сжимает жёсткую ткань, зарывая в складки холодную ладонь с покусанными ногтями. Давит в себе желание выдирать волосы. Не сейчас. Не здесь. Каждая его кость готова хрустнуть от напряжения, от собственного давления. Ничто не может вынести веса его головомойки. Холодок бежит по спине. Костяшки белеют. Мир крутится, трёт его тушу на тёрке и варит в котле. Кольцо сжимается. Бестелесные тени кружат над головой. Голоса эхом раздаются внутри, преследуя беспризорный ходячий труп. Всё меркнет. Нет ничего существенного. Просто вечный тоннель. Ни развилок, ни указателей, ни перекрёстков. Голая дорога и тьма.       «Да, чёрт побери, дело в тебе, Луи!»       «Нельзя игнорировать пророчества! Почему ты всегда включаешь «Луи», когда не надо? Мы проходили это уже!»       «Капитан-SOS! Капитан-SOS!»       «Ты ревнуешь, потому что он нам нравится больше»       «Как ты хочешь разбогатеть? Будешь аферистом? Изворотливым предателем?»       «В этом весь ты»       Ллевелин вяло проводит рукой по влажной и теплой щеке. Спонтанно трёт переносицу большим пальцем и шершавой подушечкой давит на точку за ухом. Бесшумно дышит и ощущает тяжесть в грудной клетке. Эхо в голове феноменально глушит назойливый писк. Его имя из чужих уст звучит ещё хуже, чем из его собственных. Три слога. При произношении каждого язык пружиняще бьёт по нёбу, хлестая ротовую полость кнутом. Восемь нескладных букв намеренно выстраиваются в ряд, дразня слух своей отвратной скрипучестью. Ллевелин. Словно ледяная вода обжигает разгорячённое тело. Ллевелин. Словно тропинка из прижатого к земле клевера. Ллевелин. Словно обрушенные сентиментальные побои. Ллевелин. Словно самое ужасное имя в мире.       Врагу не пожелаешь.       Убогое и вычурное.       Простое и светское.       Ни поддразнить достойно, ни на могильном камне выбить.       Стыдно даже.       Дядя Дональд, определённо, хорошо стебнулся над племянником. Это ж надо было сгенерировать нечто настолько аморфное и непонятное. Какому родителю может прийти в голову мысль о том, что назвать ребёнка странным именем – отличная идея? У дяди же голова на плечах была. Или мозгов хватило только на Хьюберта да Дьюфорда? А он, видимо, так – на что сил осталось. Было же столько вариантов: Льюис, Линкольн, Людвиг. Да даже паршивое Леннарт – всё лучше на фоне двойной буквы в начале слова. Даже подпись с расшифровкой без слёз не поставить. Хотя, наверное, стоило поблагодарить родного опекуна. Мамаша, двинутая клуша, его всё равно перепрыгнула. За щенков детей, похоже, считала. С её подачи его должны были назвать повстанцем. Повстанец Дак. Супер, словно лидер французской революции, направленный на гильотину. Так что дядюшка ещё одолжение ему сделал. Спас совсем уж плачевное положение. Зря, наверное. Нарицательное или собственное – не особо важно. Такой нищенский отброс как он разве что кличку заслужил. Или местоимение, чтоб думать не надо было. Убогому - убогое имя. Закономерно и справедливо. Незачем ныть.       Луи непроизвольно шипит, пропуская воздух сквозь зубы.       Мысль о гильотине, определённо, была заманчивой. Всё, в чём было лезвие, и всё, что было просто острым, привлекало как никогда раньше. Малец, смотря на ту же коллекцию средневековых мечей, чувствовал себя падкой на блестяшки сорокой, что стремилась утянуть начищенное серебро со стола. Рапира из комнаты Уэбби или вилка с кухни, катана из музейной зоны или канцелярский нож со стола дяди Скруджа, шпага со стойки или ножницы из ящика, хопеш из личного тайника или опасная бритва из ванной, - плевать, что угодно. Важны травмоопасность и доступность. О большем беспокоиться не следовало. Выхвати и сделай дело, заткнув совесть. Ленивый план для ленивого придурка. Смех, да и только.       Луи крайне неохотно признавал, что у него слишком много времени думать. Как правило, лучшие решения приходили в пустую голову абсолютно спонтанно, а хорошо продуманные планы проваливались на первом же этапе. Однако выбора особо не было: будучи окружённым пучиной непроглядного безделья, было непросто дать отпор вязавшимся нейронным цепочкам, процесс сцепления которых представлял хоть какой-то вид активной деятельности. От скуки хотелось лезть на стенку, и, будь у парнишки на это силы, он бы сделал это, напугав нервного Хьюи своей очередной выходкой. Но его батарея была разряжена, а зарядка была слишком далеко. Едва ли хотелось шевелиться. Мысль о лишнем движении вгоняла в транс, а очень реальная ломота в костях не оставляла особого пространства.       Ллевелин не был уверен насчёт того, сколько он лежал в постели. Около двух дней, наверное. Может три. Меньше недели точно. Достаточно долго, чтобы вызвали врача. Луи, мучимый постоянной жаждой, искренне считал вызов специалиста пустой тратой времени и денег. Но взрослые его точку зрения особо не разделяли. И даже дядя Скрудж предпочёл переплатить грёбанные шестьдесят баксов за срочный приход чувака с красным крестом, нежели закрыть глаза на необязательные траты. Возможно, всё не зашло бы дальше куриного бульона с клёцками, но младший Дак не вставал с кровати более семнадцати часов, и если это не было тревожным признаком, то дядя Дональд и дядя Глэдстоун резко поменялись местами. Парнишка не мог обвинить семью в излишнем беспокойстве. Одно дело, когда он просиживает задницу в гордом одиночестве, ютясь в коконе своих проблем. Совершенно другое, когда не подаёт признаков жизни, находясь под почти что круглосуточным присмотром. Он бы тоже беспокоился, окаменей кто из его близких без явной на то причины. Местные апатия и лень не были привычными или напускными. Вызванные, в большей степени, жаром, эти характеристики имели какой-то иной уровень. Хотя всё сводилось к банальному недомоганию.       После своего маленького концерта в столовой, не хотелось лишний раз поднимать на кого-то взгляд. Что он мог увидеть в чужих глазах? Суету и заботу? Жалость и сострадание? Переживание и беспокойство? Вероятно. Но догадка не приносила облегчения. Он не заслуживал, чтобы над ним тряслись. Дядя Дональд мог бы отдыхать в своём хлопковом гамаке, а не плясать за плитой, пытаясь превратить обычный суп в нечто постное, что не раздражало бы запахом. Миссис Клювдия могла бы наслаждаться дорогим чёрным чаем, а не проверять постоянство определённой температуры и влажность воздуха в комнате мальчиков. Дакворт мог бы… вернуться на перерыв в мир иной или делать то, что обычно делают бесплотные воскресшие в наши дни. При прочих равных, любое его дело, по сравнению с вынужденным дежурством на случай, если один из его законных господ чего-то захочет, было бы куда полезней. Уэбби могла бы болтать с Линой, а не пыталась бы играть в доктора, ставя ему новый диагноз каждые полчаса, и не баловалась бы с записями наблюдений на видеокамеру. Дядя Скрудж спокойно бы читал новости о повышении цен на акции и разбирал бы рентабельность каналов южного рынка, а не отвлекался бы на неизвестность происходящего с младшим племянником. Кто бы знал, что его отцовский инстинкт не уступал в крепости чувствам Дональда. Так и невыгодных сделок понасовершать можно. Дьюи мог бы спокойно беситься, играя в кегельбан с античными вазами, а не сдерживать себя, боясь лишним звуком растревожить младшего брата. «Тишина и покой!» - девиз для дома, где есть больной. Трогает до слёз, чёрт побери. Хьюи мог бы не вести себя, словно наседка. Читал бы энциклопедию. Успокаивал бы нервы, а то весь на взводе из-за измазанной в соплях и слезах любимой футболки. Даже извиниться за порчу имущества хочется. Но язык заплетается, да и светиться особо желания не было. Хью добрый мальчик – и так простит.       Все всё простят.       В этой семье злопамятных, кроме него, нет.       Ему с рук сойдет всё, начиная от испорченного импульсивной истерикой ужина и заканчивая выброшенными в помойку денежными купюрами. Врач не сказал ничего дельного. Его вердикт был так же предсказуем, как кратковременная гроза после повальной духоты: простуда без осложнений. Постельный режим и крепкий сон в помощь. Луи смешно, но он не смеётся. Лишь односложно отвечает на вопросы, не вдумываясь в их смысл. Ел что-нибудь новое? Всё подряд. Нет. Давно плохое самочувствие? Больше полугода. Нет. Что-то болит? Всё. Нет. Есть аллергия? На себя и на жизнь. Нет. Принимаешь какие-нибудь витамины, иные лекарства? Экспериментирую самостоятельно, балансируя на грани. Нет. У тебя всё в порядке? Я хочу сдохнуть. Да. Доктор получает оплату наличкой, а дядя Дональд – лист с краткими рекомендациями. А Ллевелин не может понять, что это было. И не потому, что с головой плохо, а из-за какой-то слабой иронии. Для него причина очевидна с самого начала. Просто список побочных эффектов у антидепрессантов длиной в три километра и способен из любого сделать мумию. Действие препарата кончится и всё вернётся на круги своя. Но сказать об этом Луи не может, поэтому позволяет всем спокойно перевести дух.       Господи, он такая ноша.       Балласт, ненужный груз.       От него проще избавиться.       Ллевелин думает, что представляет из себя монументальную задачу. С ним проще не связываться. Он похож на тот непроходимый уровень в игре, который бесил каждого в детстве. Бесконечная лагающая локация и неуправляемый персонаж в главной роли. Неубиваемый босс и две жизни в запасе. Хочется разбить дешёвый джойстик, со злости кинув его в стену, но Луи быстро смекает, что вместо консоли у него голова. Однако этот скорбный факт ничуть не умаляет ярого желания расшибить череп о столбик кровати. Тогда экран погаснет. Не придётся слушать назойливую мелодию или переигрывать один сюжет десятки раз. Жизнь для Луи статична. Лежача как камень, под который не течёт вода. Она напоминает нескончаемую спираль, каждый виток которой является актом тяжкого насилия и серенадой боли. Из раза в раз одно и то же. Ничего нового. Ни грамма эмоций. Ноль чувств. Парень знает сценарий наизусть. Его не удивить неожиданным поворотом, ведь Лу-Лу знает, что его там нет. Всё расписано: реплики, вставки. Не нужно стараться. Просто читай и корчи рожи. Все поверят, ведь его косяки подправили при финальном монтаже. Он играет свою роль из рук вон плохо, но всем плевать. Так задумано. Так предопределено. Он просто случайно прошёл пробы. Его имя случайно вписали в титры. Он – самый большой ляп кассового кино. Луи прекрасно понимает это. И ему больно. Но он заделывает дыру в фасаде и штукатурит новую улыбку. Даже если в него кинули помидор, шоу должно продолжаться.       Кусок не лезет в горло. Ллевелин невидяще смотрит на зелёную супницу, вдыхает сливочный аромат и пытается сдержать рвотные позывы. В меню: фрикасе из курицы без специй, пшеничные тосты без ничего и вода с долькой лимона. Стандартный ужин больного, которому стараются угодить. Его даже не заставили спуститься в столовую. Принесли в комнату на столике для завтрака в постель. Подпёрли спину дополнительной подушкой и заботливо спустили одеяло до пояса. Сделали всё, чтобы он не напрягался. Мальчишку в ступор вводит их расхаживание перед ним. Он чувствует себя беспомощно, безвольно. Внезапная семейная забота душит его. Им временно есть до него дело. Как душещипательно. Им не должно быть до него дела. Это неправильно. Это очевидно. — Да брось, Луи, — позитивно откликается Хьюи, стоя рядом с кроватью. Его голос сочится доброжелательностью, беспокойством, тревогой. Ллевелину противно различать подобные нотки – кровь готова хлестать из ушей. Лучше б сосуды рвались от кокаина. Вреда явно было бы меньше, чем от паршивых шуток и липовой заботы. — Тебе надо поесть. Я знаю, что Уэбби не сильна в готовке, но это на вкус не так плохо. И там нет урана. И сковородку это не прожгло. Точно не в этот раз. Клянусь.       Луи даже поверил бы в это, несмотря на открыто скрещенные пальцы брата. Но он чувствует себя так омерзительно, что не находит в себе сил не то, что ответить, – просто смерить нечитаемым взглядом чистого негодования не может. Впрочем, наверное, это к лучшему. Трудно не считаться со стыдом, который изводил до умопомрачительного состояния. Было так унизительно находиться в компании старшего. Не только из-за порчи поло. Просто, когда он проснулся, первое, что ему нужно было сделать, — это сходить в ванную комнату. Но перед глазами всё так вращалось, что даже не стоило делать попыток по самостоятельному передвижению. Ллевелин очень сильно сожалел о выпитом соке. Приватная зона была в тот момент нужнее воздуха. Пришлось набраться смелости и попросить о помощи. Хьюберт, закономерно, не отказал. Проводил, помог, не сказал ни слова.       По спине бегут мурашки, и лицо Луи передёргивает. Ущербно просить помощи в таком частном деле. Но лучше так, чем потом сожалеть. Хьюи тактичен, пусть и не всё понимает. Дразнить или напоминать не будет. Он выше такого. И от понимания этого Ллевелину становится только хуже. Братья добры, великодушны, терпеливы к нему, а он выставляет себя капризным идиотом и ведёт себя крайне неблагодарно. Он не заслужил хорошего к себе отношения. Не выбил его правильными поступками, не выудил репутацией. Он не сделал ничего стоящего, чтобы его прощали только за то, что он есть. У него нет имени, и он не пользуется уважением. Он ничтожен на фоне семьи, и его туша даже на удобрение не годится. Позор. От этого так горько. Хочется кричать, но вой застывает в глотке.       Луи знал одно: пока жизнь других светится своей бесценностью, его лежит на полке с уценкой.       И даже так на неё сложно позариться или просто кинуть взгляд. День-другой и этот хлам будет списан, отправившись в помойку. Ллевелин не хочет ждать этой минуты. Он уверен, что только он сам может прервать это жалкое подобие существования. Ему не жалко. Он осознает это. Он не стоит ни цента, даже себестоимость не окупит – это ли не лучшее доказательство того, что время пришло? Зачем медлить? Больше нет мыслей в стиле: «Всё наладится!» или «Будет лучше!». Но есть уверенность в том, что не будет. Глубокое убеждение вяло течёт по венам, черня кожу и мешаясь с кровью. Парень чувствует – в конце тоннеля света нет. Чёрная полоса никогда не закончится, а радость и счастье больше никогда не постучат в дверь.       Луи пытался дать бой. Старался, как мог, но у него больше нет ни сил, ни причин продолжать. Выхода нет. По крайней мере, на этом свете. Единственный способ покончить со страданиями – покончить с собой. «Мучение» и «жизнь» для Ллевелина значат одно и то же. Синонимы в самом прямом понимании слова. Надоело гореть в огне. Всё давит, всё невыносимо. Ничто не способно удержать на плаву такой груз. Парень больше не мечтает ни о чём, кроме как тихо уйти под воду, позволив воздуху покинуть лёгкие и оставив все беды на поверхности. Это так просто. Он должен был сделать это сразу, а не продлевать этот тернистый путь страданий.       Жизнь – отстой. В ней нет ни смысла, ни места для такого, как он.       Стена безразличия на секунду даёт трещину. Глаза мутнеют – изумруды скрыты солёной пеленой, но ни одна капля не падает.       Луи чувствует одну лишь боль и первобытно мирится с собственным решением, закрывая глаза. Его не сопровождает ничего, кроме апатии, страдания и некой удовлетворённости от принятой идеи. Он не ощущает тёплую руку Хьюи, когда тот заботливо заправляет пару его белёсых прядей за ухо. Не слышит продолжающиеся доводы в пользу целесообразности своевременного питания и сердцем не нащупывает поддержки. Он приоткрывает рот, делая тихий, но очень глубокий вдох, сжимает край одеяла внезапно окоченевшими руками, отворачивает голову к стене, напоследок задумываясь о глухости Мироздания, и делает сильный рывок на себя. Покрывало надвигается как внезапное цунами, и, прячась под него, Ллевелин не испытывает вины за то, что столик для завтрака был сворочен на пол. Органы чувств отключаются: не слышен звон бьющейся посуды или шмяканье нетронутой пищи. Лу-Лу кутается в свой кокон, поджимая колени к груди, и ему не совестно за своё поведение. Плевать. Он хочет побыть один. Ему надо хорошо подумать. А недоеденные остатки можно кинуть в подвал. Судя по постоянному перемещению предметов и отчётливому щебетанию, там явно кто-то живет. Пусть отведает Уэббиной стряпни. Глядишь, подохнет.       Луи делает ещё один небольшой вдох и больше не подаёт признаков жизни.       Мирские дела его больше не касаются.       Хьюи замирает с приподнятой рукой, не успев заправить ещё одну прядь. Действия брата были, малость, неожиданными и ввели в небольшой ступор. Глядя на неподвижный одеяльный свёрток, старший мальчик чувствует себя неоднозначно. Для него неочевидна причинно-следственная связь, и он чувствует себя уставшим читателем, который случайно перевернул две страницы сразу. Предложения попутались и осознать что-то было нереально трудно. Сама ситуация начинала раздражать, но Хьюберт старался не сорваться. Он чувствовал, что, если чиркнет спичкой, здесь всё запылает. Возможно, во всём виновата утечка метана. Это прояснило бы картину или удовлетворило бы любопытство. Непонимание бесило и заставляло глаз дёргаться, но правило номер шестьдесят один гласило, что нельзя соваться куда-либо неподготовленным. Поэтому стоило поубавить пыл.       Хьюи опускает руку, делая глубокий вдох, недолго теребит подол рубиновой рубашки, затем снова поднимает кисть, неловко перебирая пальцами воздух, и чешет локоть. Его мозг тщетно старается разработать стратегию и проложить путь, избегая минной банки. Но он понимает, что у него не получается. Ползучий сквозняк, колышущий тёмно-пурпурные занавески, лишь подчёркивает царивший могильный холод в комнате. Внезапно, выбор тёмной мебели для помещения стал казаться плохим дизайнерским решением. Старший близнец не знает, что делать, поэтому просто стоит, не находя себе места. Ему хочется, чтобы всё это было дешёвым бразильским ситкомом. Сейчас кто-то закричит «снято!» и атмосфера мрака мгновенно спадёт, как вуаль с невесты в брачную ночь, а братец, задыхаясь от смеха, вылезет из своего укрытия. Но этого не происходит. Никогда не произойдёт.       Хьюи прячет лицо в ладони, чувствуя жар своих щёк и усталость. Его кожа слегка горит. Прикасаться к ней противно, но он терпит. Он готов поспорить, что покраснел. Это нормально: некоторые меняет цвет от стыда, чьи-то щёки украшает румянец, а кто-то идёт пятнами от аллергии. Хьюберта брал багрянец от злости. С этим ничего нельзя было поделать. Семейная черта – один в один как у Дональда. Разве что пар из ушей не валил. Так вообще не отличить было бы. Однако самоконтроля у старшего мальчика было на пару горстей больше, чем у дяди. Поэтому погасить в себе желание запрыгнуть на кровать и невменяемо растормошить кокон с криками «Да что с тобой не так, чёрт побери?!» с трудом, но получилось. Мальчик ещё раз вдыхает, проводит рукой по кучерявым волосам, слегка сдвигая шапку, и вспоминает о сброшенной на пол еде. Уборка послужит хорошим отвлечением.       Глядя на месиво на полу, на разбитые осколки, на вымокшие тосты и на перевёрнутый столик, Хьюи лишь глубже убеждается, что с его братом что-то не так. Капризность здесь ни при чём, как и другие издержки мерзкого характера. По крайней мере, в это очень сильно хотелось верить. Или у Луи просто дефицит витаминов группы «B». Или, всё же, что-то случилось. Что-то от него и от всей семьи ускользнуло. И Хью сердцем знал, что проморгал что-то плохое. Теперь он был в тупике и не знал за что хвататься или как себя вести. Сложно корректировать действия, когда не знаешь, с чем имеешь дело. Враг невидим. Это плохо. — Не хочешь? — аккуратно интересуется старший, нагнувшись над разбитой супницей. Он не совсем уверен, что должен что-то сказать, но ему кажется, что будет неправильно этого не сделать. Даже, если брат его вовсе не слышит. Или делает вид, что не слышит, как минуту назад, когда он игнорировал его речь о пользе клетчатки. — Ладно, не заставляю. Потом поешь. Хорошо?       Ответа, как и ожидалось, не последовало.       Стоило ли открывать рот?       Хьюи не знает.       Думать над этим никто не собирался.       Слышен слабый скрип двери, и Дьюи в одних семейниках вальяжно вываливается из ванной, вытирая голову полотенцем. Как только он обращает внимание на представшую перед глазами картину, то поджимает губы. Махровая синяя ткань для удобства ложится на плечи, а сам мальчик без особого энтузиазма шлёпает к склонившемуся над разбитой посудой брату по полу с подогревом. Внутри его немного радует тот факт, что осколки, в большинстве своём, цветные, и заметить их не так-то трудно. Но он особо не заботится. Шрамом больше, шрамом меньше – плевать. Босые ступни немного прилипают к лакированным доскам, и странный чавкающий звук раздаётся при каждом шаге. С растрёпанных волос ещё капает вода, а тело неприятно холодит нежданный мороз. Пробегает дрожь, и каждую клеточку колотит. Но Дьюи не уверен: от холода или от сдержанной двуличной злости.       Вся ситуация достала.       Хьюи ненадолго поднимает побитый взгляд, отвлекаясь от сбора битой керамики и стекла, и встречается глазами со средним близнецом. Он не просит о помощи и не обменивается мыслями. Его изумруды не блестят. Парень просто молчаливо даёт невнятную оценку происходящему. Мотает головой, надеясь, что брат ему внял, и возвращается к уборке. Он знает, что Дьюфорд понял его. Он не слепой, чтобы не заметить намёк. Невербальное близкое общение – конёк в семье, где у взрослого очень серьёзный дефект речи, а дети с момента деления паршивой яйцеклетки не расставались ни на миг. Однако глупо делать ставку на чьё-то смирение, когда самого выворачивает от скрытого гнева.       Всё в порядке. Не трогай его. Успокойся. Ему плохо. Пусть лежит. Не начинай. Всё хорошо.       Эти слова не произнесены, но их слышно чётко и ясно.       Но ни у кого здесь нет сил.       У Дьюи туго с терпением. Довести его – задача простая. Не то, чтобы у него был стимул сдерживаться. Он всё осознаёт, всё принимает. Но, как и все, не понимает и не хочет иметь с этим ничего общего. Это не приключение, не футбольный матч и даже не полоса препятствий. Нет азарта, нет шантажа, нет причины мириться с этой гадостью. Подобное просто раздражает. Бесит, как длинные очереди на кассах в масс-маркетах. Выводит из себя, как щёлканье колпачком ручки на экзамене. Действует на нервы, как неумеха, который впервые узнал о существовании терменвокса и решил попробовать раскрыть свои отсутствующие таланты. Хватит. Это не лезет ни в какие рамки.       Руки Дьюи на секунду сжимаются в кулаки, и веко у него дёргается. Весь его вид доказывает серьёзность намерений, а душа его не по-хорошему искрится. Он скор на расправу и рубит с плеча. Его голос непривычно груб и бьёт по ушам. Он не контролирует громкость и ему плевать на то, что его слышат соседи, находящиеся за пару миль от особняка. У него нет ни фильтра, ни готовой речи. Ему плевать на то, как это звучит. Он говорит прямо и только то, что думает. Он не останавливается, даже зная, что потом пожалеет и приползёт на коленях извиняться за свой язык и пустоватую голову. Это будет потом. Сейчас до этого нет никому дела.       Хьюберт спокойно вздыхает, прикрывая глаза, и молчит. Затыкать он никого не будет. Тем более, не к нему обращаются. Не лез – не виноват. Он лишь жалеет об отсутствии реальной возможности ускорить время и промотать ценные мгновения жизни. — Ты заебал, Лу! Нереально заебал! Вытрахал мозг уже. Что случилось? Скажи нам! Может мы поможем. Достал из себя принцессу строить, недотрога хренов. Порой об тебя стул сломать хочется, — голос среднего близнеца сочится ядом. Ему нелицеприятно сознавать, что он плюётся правдой в подобной форме, но обстоятельства его вынуждают. Если он положит руку на библию, ни одно его слово не будет уличено во лжи. Но ему тоже больно это говорить. Его просто прорвало. Чаша переполнилась. — Ой, тебе плохо? Скажи, почему? Нет, подожди, мы ж в ебаные шарады играем до сих пор, я забыл! Дай угадаю: личный остров не подарили? Дядя Скрудж не пустил в хранилище? Дуфус Дрейк к стене прижал и раздел тебя за ближайшим углом? Как мило с его стороны, если так. Всё равно хандришь как баба. Плохо тебе, ублюдок? А нам какого это терпеть? Ведёшь себя как гандон какой-то. Я не узнаю тебя вообще. Один в мире, что ли? Исключительный? Нашёлся, ушлёпок. Всем плохо. Не драматизируй! А если всё так ужасно, посвяти нас! Легче, может, станет. Не хочешь? Не надо! Тогда не ной! Заткнись и разруливай всё сам. И ублюдочность свою в задницу засунь. Не один на свете живешь!       Дьюи продолжает, не зная, откуда в нём столько ненависти. Его совесть послушно молчит, а сам он говорит, говорит и говорит. Продолжает тираду. Кричит, срывается. Не жалеет ни свои связки, ни чужие уши. Начинает жестикулировать, скалится, хмурит брови и наезжает, насмерть давя своей злостью. Ему обидно, противно. Хьюи устал. Он устал. Все устали. Он хочет высказаться, вызвать реакцию, облегчить себе душу. Он не чувствует, что делает всё только хуже. В яростном порыве его ничего не волнует. Позже он извинится, скажет, что не хотел, и будет уповать на чужое прощение, искренне раскаиваясь. Но это будет, когда он остынет. А сейчас он чувствует свою правоту. Он упивается ею и ему плевать на чужие чувства. Обвинить его нельзя. — Ну, скажи что-нибудь, Лу-Лу, а то я уже не помню, как звучит твой голос, — язвит близнец. Но, видя отсутствие результата своих словесных трудов, хмурится больше. Одеяльный кокон неподвижен, как монумент Вашингтона. Такое безразличие повергает в шок.       В комнате слышно только лихорадочное дыхание Дьюи и шипение Хьюи, который, всё же, порезался об осколок и засунул себе палец в рот, прикусив ранку. — Да пошёл ты, — бросает парень напоследок, со злости сняв с плеч полотенце, скомкав его и швырнув в младшего брата.       Дьюфорд роется в шкафу. Берёт чистую одежду, прихватывает мобильник и топает на выход, не оборачиваясь.       Хьюберт следует его примеру, прихватив с собой съестной мусор, осколки и столик. — Спокойной ночи, Луи, — мягко скажет он, закрывая дверь.       Ни он, ни Дью в комнату сегодня не вернутся. Перекантуются в гостевой спальне. Поговорят, сыграют в приставку и не будут друг друга судить.       Завтра средний брат извинится.       Завтра старший брат накроет завтрак младшему, который спустится в столовую впервые за три дня.       Завтра младший сделает вид, что с ним всё в порядке, что это не он ревел всю ночь в одиночестве, и что не он принимал поворотное в своей жизни решение.       Это всё будет завтра.       Сегодня же Луи просто закусит до крови руку и возненавидит себя ещё больше. Его будут преследовать эхо и собственное порицание. И одеяло не поможет от этого скрыться.       Сегодня он откинет последние сомнения и поставит рамки, назначив дату свидания с Судьбой.       И на секунду, буквально на секунду, ему покажется, что в жизни есть что-то хорошее.       Выход, например.

***

      Ллевелин человеком нерешительным не был. Он редко колебался в каких-либо сложных вопросах, предпочитая либо уходить от темы вовсе, умывая руки, либо примыкать к авторитетному лицу, соглашение с которым принесло бы ощутимую выгоду. Таким образом, выбирая между дядей Дональдом и дядей Скруджем, Луи, при прочих равных, принял бы сторону последнего, ибо перспектива ночлега под ближайшим мостом мальчика не очень-то прельщала. Богатей хоть из дома на улицу без всего не выставит. Или денег в праздник за приемлемое поведение накинет, может быть. В любом случае, в голосовании «за» и «против» стоило учитывать абсолютно все риски, дабы остаться в выигрыше. Старое, но рабочее правило.       Младший из тройняшек никогда не думал, что в свои самые золотые годы ему когда-нибудь придётся задуматься над серьёзными вещами. Он и помыслить не мог, что будет выбирать между чем-то более значимым, чем начинка для пиццы. Кто знал, что тема собственного ухода была столь… деликатна? Луи чувствовал покалывание в пальцах в тот момент, когда впервые вместо вопроса «хочу ли я умереть?» задался вопросом «как мне это сделать?». Его ладошки вспотели, а в горле пересохло. Пришлось отобрать сок у Уэбби, чтобы язык не свернулся в трубочку. Нормально ли вообще рассуждать на эту тему перед тем, как сделать роковой шаг? Наверное, нет, но парень ничего не мог с собой поделать. Хотелось сделать всё по-своему, чтобы себе же было удобно. Хотелось оказать услугу не только Вселенной, но и себе.       Мир словно вновь перевернулся, одаривая новой информацией, оговорками, вопросами и препятствиями.       Для начала, хорошо было бы определиться с тремя вещами.       Как? Когда? Где?       Когда уйти?       Вторую позицию можно было вычеркнуть, поставив галочку рядом. У Ллевелина хорошее чувство такта и любовь к циферке один. Глуша последнюю одеяльную истерику и испуская остатки духа со слезами, сознание само подкинуло идею, поставив рамки: первое июня. Начало лета, рассвет эпохи. Конец учебного года, закат старых пережитков. Дата, в буквальном смысле знаменует перелом, меняя губительную скуку в классе на бурный летний расслабон. Чем не подходящее время для незаметного ухода? Если копать глубже, то спонтанное число подходило не только красотой и реальным человеческим рубежом. Позиция подкреплялась более рациональными вещами. К примеру, если верить календарю Хью, до этого времени оставался ровно месяц, что давало срок на тщательную подготовку. Не то, чтобы это было так важно. При всём непроглядном пофигизме и полном безразличии к себе самому, Луи не хочет обрывать собственную реплику на полуслове. У всего должен быть конец или хотя бы точка. Не хотелось что-то делать в принципе, но ещё больше не хотелось делать что-то спонтанно. Это неправильно, и младший Дак знал это. Надо было хоть немного позаботиться о некоторых аспектах жизни. Слегка привести их в порядок. Придать завершённый опрятный вид.       Первое июня.       Конец учебного года – завершённый класс, сданные экзамены. Закончи учёбу и умри. Слухи поползут не сразу.       Идеально.       Луи облегчённо вздыхает, избавляясь от одного насущного вопроса. Он знает ответ. Когда? Это больше его не беспокоит. Он не обводит дату в календаре красным кружком и не отсчитывает дни до этого события. Он не привлекает внимания. Ему нет до этого дела. У него на душе спокойно. Апатично, тихо, давяще, но спокойно, ибо нет ничего лучше определённости. Есть легенда о том, что когда-то каждый живой человек знал точную дату своей кончины. Знание о ней низвергало жизнь в Ад, сводя всё к мучительному ожиданию. Бог сжалился и подарил людям забвение, и те пожизненно ему благодарны за это. Ллевелин не понимает их. Ему стало только легче, когда тайна раскрылась. Мужик на облаке, по его мнению, не заслужил той хвалы. Мир так сложен. Что ж, не ему судить. У него есть и другие дела.       Первое июня.       Прекрасно.       Оставалось решить, что подсобит в нелёгком деле.       Раньше Луи смеялся, когда мультяшки в телеке из раза в раз вышибали себе мозги под нарисованные спецэффекты. Это казалось таким естественным и безобидным, что улыбка сама просилась на лицо, несмотря на гиперболизированную жестокость реальности. Сейчас же вид локальной смертности не вызывал ничего, кроме горечи, ибо решительность протагонистов, с которой они стрелялись, ставила в тупик. Как же просто раскрошить себе череп, если иметь яйца. Мир предлагал тысячи возможностей для побега. Надо было просто собраться с духом и выбрать способ себе по душе. Если подходит к делу ответственно, а не кидаться в крайность, спрятавшись за стеной логики, то это сложнее, чем кажется на первый взгляд.       Ллевелин рационален и способен более-менее объективно оценить свои возможности, но чем больше он думает, тем сильнее у него трясутся колени и тем вязче становится слюна во рту. Сердце каждый раз пропускает удар, когда он отметает очередной неудовлетворительный вариант. Он чувствовал себя покупателем в гигантском магазине, у которого есть деньги, но нет ни малейшего представления о том, что ему нужно. И никакой консультант здесь не поможет - думать надо было своей головой и выбор делать, исходя только из собственных предпочтений и убеждений. Опираться на чужое мнение было бы бессмысленно. Это одиночный поиск иголки в стоге сена. Список длинный. Глубокий вдох, Луи. Будь честен с самим собой.       Огнестрельное оружие?       Эффективно, легко достать, просто в применении. Наверное, самый быстрый способ из возможных. Но у малыша Лу тонка кишка – на курок не нажмёт. Захлебнётся слезами, ненавидя собственную слабость, но не нажмёт. А даже, если нажмёт, то, скорее всего, промажет, отстрелив себе полчелюсти. Его рука дрогнет, и он даже осознать не успеет, что станет глубоким инвалидом, взвалив на семью ещё большее бремя. Статистика не помогает: лишь семьдесят процентов бедняг добиваются своего, делая ставку на пулю. Зная свою удачу, Луи предпочтет отложить пистолет от греха подальше. Нет, такой вариант не для него. Он прекрасно понимает на эмоциональном уровне старую до невозможности убогую истину, плохо замаскированную пафосным чёрным юмором.       «Страшно не умереть – страшно пережить попытку»       Старо, как мир. Воспето наркоманами и людьми, убившими пять лет на колледж и психологическую практику.       Никто не спорит.       Ллевелин не хочет осознавать это ещё и на опыте. Он верит, что это правда. Этого достаточно. Поэтому ему нужно что-то другое. Что-то с более высоким шансом, с какой-никакой, но гарантией. Если он выживет, то придётся объяснять, а у него нет подходящих слов. И второго шанса, возможно, не будет.       Отравление?       Таблетки, яды, моющие средства, пестициды, химические удобрения, токсичные газы. Веществ навалом – травись хоть всеми. Наиболее деликатный способ, если смотреть здраво. Смерть во сне, как вариант. Пузырёк снотворного? Вечный сон. Крышка отбеливателя? Прожжённые гортань и желудок. Соляная кислота добьёт. Коктейль из содержимого аптечки? Распрощайся с печенью. Прочая химия? Почки не для тебя. Голову в духовку? Глаза врозь, колыбельная не потребуется. Все это напоминает карнавал, и будь Луи чуть более инфантильным, уже бы мешал пилюли с виски в темноте. Но у него есть голова на плечах. Он знает, что его откачают. Ллевелин просто уверен в этом, поэтому невзначай качает головой. Лекарство должно спасать, а не калечить. Младший Дак не будет тем, кто поменяет порядок вещей или чьё-то мировоззрение. Дядя Скрудж не за такую медицинскую страховку платит. Пусть панацея остаётся панацеей.       Вскрытие?       Поперёк – для внимания, вдоль – для результата. Так, кажется, правильно. Это омерзительно и манипулятивно. Грязно и медленно. Больно и противно. Сразу нет. Не хватало ещё беспорядок перед кончиной устроить. Навряд ли миссис Клювдия поблагодарит его труп, когда узнает, что ей отмывать литры крови с белого кафеля. Луи даже не уверен, что у него получится сделать это нормально. Скорее всего, он просто упадет в обморок после первого же надреза. Он не может нормально смотреть на свежую мясную вырезку на рынке. Себя же трогать…глупо даже браться за это. Лезвие явно не по его части. Хьюи может не беспокоиться за честь своего перочинного ножика. Пока, по крайней мере.       Самосожжение?       Нет, Луи считает, что и так настрадался. Выглядело бы эффектно, но дымить напоследок не хочется. Да и это представление должно быть частным, а на его крики сбежится вся округа и население двух ближайших штатов. Проще бензин выпить. Такой залив навряд ли осилит хоть один орган.       Падение?       Разукрашенная мостовая того явно не стоит. Да и перспектива быть ответственным за слом психики какой-нибудь маленькой девочки не прельщала. Хотя, наверное, мёртвому всё равно. Луи и живому-то плевать. О чём речь?       Утопление?       Ещё тяжёлое что-то искать. Нет, увольте.       Нож в сердце?       Яйца у Джульетты были явно больше, чем у него.       Наркотики?       Дорого и эффектно. Ущербно и низко. Навряд ли обдолбанное состояние скрасит последние минуты. Хотелось ради самого себя быть в здравом уме и твёрдой памяти. Подумать спокойно, посидеть напоследок, а не ловить воображаемый фрисби.       Мир кишил убойными способами и вариантами. Что ни возьми – этим либо кого-то пытали, либо убили, либо использовали явно не по прямому назначению. Но, с учётом такого изобилия, выбрать было сложно даже решившемуся человеку. Хоть что-то в этой жизни может быть простым? Или требуется всегда затрачивать массу усилий ради посредственного результата? Луи не знает ответа на эти вопросы, но очень сильно хочет, чтобы кто-нибудь сделал работу за него. Самоубийство, несчастный случай – какая разница? Итог-то один. Может Провидение сжалиться и перестанет скидывать всю грязную работу на него? Может его собьёт машина по дороге в школу, или какой-нибудь второсортный карманник пырнёт его разок-другой ради двадцатки баксов, или штатский киллер ошибётся с заказом, или балка упадёт со стройки на голову, или Зиг-Заг, наконец, разобьётся как подобает: с реальными жертвами. Что угодно. Не похоже, чтобы у мира было туго с фантазией. Одно маленькое происшествие – миллион решённых проблем.       Однако, зная о любви кармы к насмешкам, Ллевелин, скорее всего, выжил бы в самой безвыходной ситуации.       И это отстой.       Чем больше Луи мечется, тем мутнее у него сознание. Ему нужно было определиться как можно скорее.       Светлая идея приходит в голову во время физкультуры. Кося занятие на трибунах, парень невидяще обозревал своё окружение. Созерцать носки своих ботинок надоело, а пялиться на задницы чирлидерш не было желания. Телефон невовремя сел, поэтому пришлось уставиться на канатный зачёт. Какой-то паренёк упорно лез вверх, стремясь подобраться к заветному колокольчику, но на половине пути неудачно расцепил ноги, повиснув на руках. Лу его ладошкам не завидовал, по приключенческому опыту зная, что кожа там горит сильнее, чем задница начинающей шлюхи. Он положению парня не завидовал в принципе. Кучка придурков, раскачивающих канат ради забавы, и тренер, отвлёкшийся на флирт с соседкой Дьюи, явно делу не помогали. Парниша продержался не особо долго: секунд двадцать. Потом разжал руки и грохнулся на подстеленный мат под критинский смех. Шлёпнулся глухо, но явно болезненно. И Луи ему даже посочувствовал, поджав губы и закрыв глаза. Именно в этот момент мысль промчалась в мозгу, и картонная лампочка засияла над головой.       Образ болтающегося без опоры пацана с прочной верёвкой на фоне выстроил цепочку.       Повешенье.       Бывшая казнь для серийных убийц, укрывателей и неугодных воров с Запада. Способ для нежных душой поэтов и прозревших проституток. Вариант простой и надёжный, если верить статистике. Не самый чистый, не самый безболезненный, но без лишней крови и возможности повернуть назад. Это ли не алмаз среди графита? Луи, погрязнув в отчаянии, искренне в это верит, утирая одинокую слезу флисовым рукавом.       Что ж, иногда бывает полезно не спать на уроках.       Вопрос «как?» больше не требует ответа.       В конце концов, если не брезговать и не робеть, даже через петлю можно увидеть свет в дали.       Мир перестаёт быть полностью серым: одинокое белое крохотное пятно непрошено растекается на горизонте.

***

      У Луи много дел. У него больше нет времени на нескончаемый поток непрошенных слёз и жалоб. Ему некогда стелиться перед повседневными тяготами и у него не найдётся свободной минутки себя пожалеть. Он загнал себя в бесконечно короткий дедлайн и теперь пытался вписаться в обозначенные сроки. Забот было по горло, но Ллевелина это особо не волновало. Он больше не ребёнок, чтобы чураться работы. Труд, конечно, бесплатный, но доказывает его ответственность. В конце концов, взрослые люди разбираются во всём сами. На то они и взрослые, если по правде. Парню помощь не нужна, как и не нужен совет. Если для достойной кончины нужно привести свою жизнь в порядок, пацан это сделает, дважды не раздумывая.       Здесь, возможно, сильно несло мазохизмом, но Лу не хотел быть бременем в конечной инстанции. Его тошнило от мысли, что семья будет вынуждена разбирать его завалы. Наглость и лень, конечно, вещи по его части, но уход должен быть достойным. Красивым и тихим, в какой-то мере. Благодарным, быть может. А нет ничего более благодарного, чем чистота и порядок. Сгинуть сейчас – лёгкий привлекательный путь, но Ллевелин не идёт по этой дорожке. Он сознательно выбирает ухабистую тропинку. Он не хочет бросаться в крайности, поэтому действует медленно и осторожно, не вызывая лишних подозрений. Спокойно всё обдумывает, набрасывает план и покорно идёт от пункта к пункту, стараясь ничего не откладывать. Связать пятнадцатилетние концы за один месяц – задача не из простых, но младший Дак испытывал какое-то маниакально-апатичное влечение к точкам в предложениях, что заставляло его ставить их без особого промедления. Натура педанта тесно ютилась внутри. Её нельзя было выгнать. Он, к сожалению, был таким, каким был.       Он начинает с бумажных фотографий, затем переходит к цифровым.       В первую же майскую ночь он крадётся по длинным коридорам роскошного особняка. Не отвлекаясь ни на изумруды во фруктовой миске, ни на покрытые сусальным золотом рамы картин, вываливается во двор через кухонную дверь. Прохладный воздух отрезвляет голову и укрепляет желание что-нибудь сделать. Звёзды мерцают в небе, а магическая тьма укрывает начинающего домушника от посторонних глаз. Луи босыми ногами шлёпает по мокрой уличной плитке и направляется к бассейну, чтобы позже проникнуть на дядину лодку. Доски скрипят при каждом шаге, а двери трюма издают настолько умопомрачительный скрежет, что кажется будто у тысяч чертят внезапно прорезался голос в Аду. Ллевелин очень рад, что дядюшка Дональд больше не имеет привычки ночевать в их старом доме, иначе сейчас бы он уже что-то мямлил в оправдание своего полуночного похода. К счастью, здесь никого, кроме сверчков, нет.       В их бывшей комнате затхло и тесно, потолок низок, а иллюминатор, пропускающий толику лунного света, кажется смехотворно маленьким. Внезапная ностальгия по моментам пятилетней давности грубо бьёт под дых, выбивая воздух из лёгких, и ноги подкашиваются, однако Лу продолжает стоять, восстанавливая дыхание. Сердце неприятно колотится, и венка пульсирует на шее. Луи сглатывает и мотает головой, не позволяя воспоминаниям совершить очередную атаку. Ему не нужны флешбэки о счастливой жизни. Он не за этим сюда пришёл. Понимание этого возвращает почву под ноги. Деревянный комод, купленный когда-то давно на дворовой распродаже в пригороде, является очевидной целью. Парень топает к нему, нетерпеливо выдвигает непослушными руками третий ящик и достаёт большой фотоальбом, белая обложка которого простенько разрисована цветными мелками. То, что нужно.       Время резиновым не было, поэтому стоило малость поторопиться. Прихватив альбом и закрыв ящик, Луи поспешил ретироваться обратно в особняк, направляясь в относительно жилую часть через гараж, где в его липкие пальцы охотно попадает бутылка с какой-то кислотой, изготовление которой датировалось концом восьмидесятых. Ллевелин почти несётся в одну из дальних комнат, по пути собирая подручную канцелярию, и запирается в ней, повернув хлипкий замок на ручке. Он включает настольную лампу и подтыкает своей футболкой дверь, чтобы свет не проникал в коридор. Ему не нужен непрошенный зевака, поднявшийся попить воды в половине второго ночи. После этого, переполненный неким безумием, он в одних семейниках сидит на стуле и всю ночь дедовским способом редачит распечатки мгновений семейной жизни, в буквальном смысле вырезая себя из кадра. Умей он пользоваться самой базовой программой для редакции, было бы проще. Но он не умеет. Вырезать, склеить, замазать, размазать. Работа монотонна, но должна быть выполнена, и Лу просто продолжает её делать, мотивирую себя безоговорочной правильностью действий. Фотографии после обработки скотчем и ножницами не смотрятся аккуратно, но для Луи выглядят на порядок красивее, ведь его уродская рожа на липкой бумаге больше не отсвечивает.       Ллевелин занимается этим всю ночь. И только тогда, когда первые лучи весеннего солнца стучат в окно, он возвращает альбом на место, а обрезки своего запечатлённого образа отправляет на розжиг камина, где они позже испаряются в сине-зелёном пламени, навсегда унося с собой доказательства части его существования. У Лу сильно болит голова из-за отсутствия сна, но он чувствует себя довольным, грея руки исходящим от горящего дерева теплом.       Хьюи ловит его за этим занятием. Хвалит за ранний подъём и невзначай интересуется, где его футболка.       Луи ничего не говорит. Он только потирает ладони и отмахивается.       Слова излишни.       Как и излишен он сам.       Но это легко исправить.       Луи знает границы. Поэтому он чувствует себя крайне неудобно, когда без спросу лезет в чужой телефон. У него складывается впечатление, что он совершает дерзкое надругательство, когда вводит предсказуемый графический ключ на мобильнике Дьюи и вторгается на территорию чужих аккаунтов в Сети. Прощения ему нет, но он рад, что ему не требуется из раза в раз угадывать смешные пароли. Его трясёт от мысли, что его могут застукать за вторжением в личную жизнь. Однако это лишь подстрекает делать дело точно и без жалоб. Он листает ленты и удаляет множество постов, которые отсылаются к нему или на которых он имел честь засветиться. В общей сложности Ллевелин подтверждает функцию «удалить» более ста пятидесяти раз. Это заняло время, но он всё очистил, изнывая от усталости. Кто знал, что когда-нибудь он пожалеет о своём великодушном решении приобщить братца к массовой моде на жизнь онлайн. Даже он может позавидовать его активности в Интернете и количеству сливов на его душу. Дью повезло, что он спал, иначе получил бы по башке подушкой за предоставление мороки. Лу к подставам привык, но пять тысяч вкладок за раз – слишком даже для него.       Но трудности – не помеха, когда ты видишь цель.       С собственностью Хьюберта он поступает ничуть не лучше. Так же, на самом деле. Разве что рискует чуть больше, взламывая устройство прямо за спиной брата, пока тот сидит за ноутбуком, готовя доклад о пользе диких лягушек. Его счастье, что старший близнец больше увлечён наукой, а не фотографиями. Луи, конечно, сподручнее, но даже ему стыдно смотреть на почти голые странички. Однако всё равно приходится повозиться: многое можно было не удалять, а вот обрезать надо было каждый третий пост. Хью явно не нарцисс. Большинство фото у него либо с семьёй, либо с друзьями. От теплых картин веет теплой повседневностью, и Ллевелин глубоко сожалеет о том, что этот слабый жар не может растопить его заледеневшую душу. Как бы ему хотелось разделить эту радость от неописуемых мгновений. Но в его сердце одна лишь зависть, и ему ничего не остаётся, кроме как двигать большим пальцем линию обрезки, добавлять фильтр и устранять свою поганую рожу в приемлемом разрешении.       Делая выдох и возвращая телефон на магнитную зарядку под размеренный стук клавиш, Луи лишь надеется, что в заключении Хьюи напишет что-то вроде: «Даже от тропической жабы есть толк, а от моего самого младшего брата нет». В противном случае, Лу не знает, зачем вообще браться за биологию.       Но не ему судить, ибо в этом доме явно он, а не кто-то другой, страдает неведомой больной хернёй.       С Уэбби приходится проходить небольшой квест. Обойти её нереально, выкрасть что-то из-под носа – и подавно. Приходится немного импровизировать, задействуя обаяние, услужливость и пару таблеток снотворного. Порошок в соке - как это низко. Но, делая выбор между лекарством и битой, Луи склоняется к первому, зная, что использование оружия дробящего типа не сойдёт ему с рук даже с учётом наличия благих целей. Поэтому он просто проделывает отверстие на дне алюминиевой банки, сливает сладкое содержимое, разводит в нём волшебные капсулы и при помощи шприца заливает жидкость обратно, после крепя целое донышко от другой газировки. А потом идёт к Уэббигейл, для вида прихватив сок и себе.       Она рада, что он пришёл – он видит это по её глазам. В миндальной радужке блестит облегчение и плещется чистая радость. Она почти визжит от переполняющих её эмоций, когда он предлагает ей напиток и просится поговорить. Она пускает его без раздумий, и, наблюдая за тем, как часом позже слипаются её веки и дрожат пышные ресницы, Луи на секунду признает, что делает что-то неправильное. Всего на секунду, затем совесть умолкает и больше его не тревожит. Как не тревожит и малышка Уэбб, которая, свернувшись на сиреневой кушетке, уже видела десятый сон. Ллевелин желает ей спокойной ночи. Его голос наполнен слабой хрипотцой и сквозившим стыдом. Но это лишь до того момента, пока, надев перчатки, чтобы не оставить отпечатки, он не залазит в её телефон и не теряет дар речи, глядя на количество необработанного материала. Даже Дьюи здесь отстал. Луи тяжело вздыхает и принимается за работу, искренне ненавидя Марка Цукерберга и Кевина Систрома.       Его труд в девичей комнате, к сожалению, явно не ограничивается дистанционными вылазками. Закончив с постами и отбросив все приличия, он роется в её вещах, перебирая кучу разношёрстного хлама. Его не интересует коллекция хрустальных шариков, ему нет дела до собрания магических книг, обернутых обложками от журналов для маскировки, и его уж точно не касается, почему миниатюрный портрет Дьюи стоит в рамке в виде милого сердечка. Ему нужны только две вещи: фотография с детективной доски, сделанная в первый день их скитания по особняку, и досье на его душу. Уэбби определённо воспитывалась не родителями: её растили бабушка-спецагент и старые фильмы про частных детективов, изобилующие нецензурщиной и огнестрельным оружием. Поэтому парню не приходится сомневаться в существовании толстой папки с липовым штампом «секретно». Она просто есть, и это не обсуждается. И держа её в руках после пары часов поисков, Ллевелин хочет кричать. Но, глядя на самого себя: выпачканного блёстками, вспотевшего, пахнущего жвачкой и лавандой, с дёргающимся глазом… ему на ум приходят лишь грязные выражения. И не то, чтобы он стеснялся присутствия леди. Подобные выражения просто покидали его рот. Он откладывает опечатанные бумаги, наводит порядок и выходит из комнаты, накидывая на подругу одеяло и не чувствуя сожалений.       Ночью он ненадолго возвращается. В его левой руке кисточка, а в правой пузырёк с токсичным веществом из гаража. Стоя напротив мгновенно распечатанной фотографии, что подписана и приколота на доску, он не будет думать. Монотонно возьмёт и покроет прозрачной смесью свой плоский образ и маркерную подпись имени. Едкий запах ацетона будет сводит с ума и вызывать слёзы, но он не сдвинется с места, пока его не начнёт шатать от головокружения. Луи не понимал, почему он вновь впал в ступор, но он не хотел искать ответа на этот вопрос. У него были дела: ему предстояло покрыть этой штукой все печатные версии себя, которые он не смог обрезать в силу того, что это сразу бы заметили. Фотография здесь и фотографии в рамках на лодке. От себя и на них нужно избавиться, но приходится прибегать к ухищрениям. После покрытия этим раствором части фото начнут выцветать. Не так стремительно, чтобы бить тревогу уже завтра, но достаточно быстро, чтобы месяца через полтора на его месте было размытое желтоватое пятно. Идеально.       Луи открывает окно, пуская свежий воздух в комнату Уэбби, и уходит, прекрасно понимая, что больше он сюда никогда не придёт.       Утром Уэбби будет смотреть в его честные глаза и слушать наспех придуманный бред о собственной склонности к резкому засыпанию. Глядя на его мягкую улыбку, она не сможет ему не поверить. Совесть ей не позволит. Она лишь неловко уберет за ухо прядь волнистых волос, задевая миниатюрный бантик, и нервно захихикает, извиняясь за себя. Беспамятство будет её немного напрягать, но она, в конце концов, отмахнётся от него, параллельно подавив желание грызть ногти. Не без помощи утащившего её Дьюи, конечно. Лишь проходя мимо камина, она зацепится взглядом за неубранную золу и обратит внимание на температуру в гостиной. Без задних мыслей она невзначай спросит, отсылаясь на конец весны: — Ночью горел камин?       Луи, не меняясь в лице, повернёт голову к каменной нише и усмотрит маленький недогоревший клочок фотобумаги, затесавшийся между остывшими углями. Он не подаст виду: не дёрнет плечами, не сглотнёт слюну. — Да, скопилось много бумаги. Да и тут сквозит как в мавзолее. Я замёрз.       И она поверит. Пожмёт плечами и пойдёт собирать свой рюкзак.       Провожая её, Ллевелин тяжело вздохнёт. А потом, когда она скроется в коридоре, спрячет руки в карманы и отправится добывать телефон дяди Дональда. Нужно успеть, пока он готовит завтрак, ведь так не хочется упускать хорошую возможность.       Луи не очень уверен в степени разумности своего поведения. Заниматься подобной ерундой кажется совершенно недопустимым. И то, как он сжимает кулаки, глядя на поглощённую пламенем бумагу, лишь подтверждает иррациональность происходящего. Важно же избавить мир от себя самого, в чём смысл уничтожать ещё и доказательства своего существования? Был ли этот процесс актом оттягивания неизбежного, просто галочкой в списке или способом ублажения непомерно большого эго? Лу не знал. Но неизвестность не помогала отрицать факт того, что после избавления от части вещей становилось легче. Не особо сильно, но ощутимо. Словно рвались лишние нити, связывающие его с настоящим. И ощущать падение оков было приятно. До слёз, но приятно. В любом случае, мир материален. Выбрасывая вещи – выбрасываешь и того, кому они принадлежали. Нет их – нет и хозяина. До ужаса лёгкая концепция. Особенно, если прочитать наизнанку:       «Ты никто, если у тебя ничего нет»       И если бы маленький Луи ещё пострашился бы стать пустым местом, то Луи, лазающего по чужим карманам, ненавидящего себя и разочаровавшегося во всём сущем, запугать было нельзя. Монстры под кроватью остались в прошлом, а в недалёком будущем с распростёртыми объятия ждала лишь петля. Поэтому глупо с его стороны заботиться о собственности. В конце концов, ещё никто не забрал на тот свет больше, чем собственный прах. И, навряд ли, он будет первым, кому повезёт утащить земные блага в Преисподнюю.       Ллевелин ищет на чердаке коробки.       Много коробок.       А затем дербанит комоды и потрошит шкафы.       Он пакует футболки, шорты, старые толстовки, официальные костюмы, носки. Бросает в бокс невскрытую упаковку нижнего белья и новые плавки, без труда расстаётся с дешёвыми безделушками и прячет на дно три пары обуви, включая шлёпанцы и сандалии. Для него летний сезон всё равно не наступит, а кто-то из бедных слоёв ещё будет беззаботно радоваться жарким дням. Луи сортирует свои обноски монотонно. Из какой-то одежды он давно вырос, и её всё равно надо было давным-давно сдать. Другая новая, но, вспоминая его привычки питания, уже ему не подходит. Третью уже не будет повода надеть. Вещи уходят под разным предлогом, но место назначения у них одно, вне зависимости от того, рубашка без рукавов это или тёплый изумрудный комбинезон, рождественский свитер или джинсы. Плевать. Всё складывается, упаковывается в картон и заклеивается скотчем. Лу даже подписывает коробки маркером, хотя знает, что в этом нет необходимости. Просто ему так проще.       Он отправляет всё на благотворительность, оставляя себе лишь пару комплектов для вида. Он ни о чём не жалеет, лишь надеется, что случайно не сдал ничего из того, что явно принадлежало его братьям. К сожалению, не вся их одежда делится по цветам. Но Ллевелин старался. Даже если он и умыкнул чужое, навряд ли кто-то сразу хватится майки или второго носка. А если кто-то и заметит, то всегда можно проявить крайнюю незаинтересованность в разговоре и свалить всю вину на стиральную машину или моль. Хьюи поверит в первый вариант. Дьюи – во второй. Об остальном можно было не беспокоиться. Ничего не страшно, если язык правильно подвешен.       Луи держится. Уверенно, статно. С первого взгляда и не скажешь, что ему тяжело. Он чувствует себя веточкой розмарина, что жарилась на растопленном сливочном масле. Снаружи он холоден, спокоен, а внутри у него всё горит. Его сердце так болит, что он хочет выцарапать его из груди. Временами он забывается и расчёсывает грудь так сильно, что немного сдирает кожу, оставляя пятёрку вдавленных красных полос. Проклятый орган не реагирует – продолжает настойчиво биться, гоняя кровь. Лу слышит её шум в ушах и ненавидит каждую клеточку себя. До скрежета сжимает зубы и непроизвольно до боли оттягивает пряди волос. Он понимает, что всё, что делает, - он делает сугубо из-под палки. Давит на себя, мотивируя скорым концом. Это даже в голове звучит глупо, но он заставляет себя в это верить.       «Навряд ли там хуже, чем здесь»       «Надо валить»       «Я хочу, чтобы всё это прекратилось»       «Я устал»       «Я сильно устал»       «Я очень сильно устал»       «Когда это кончится?»       «Я больше так не могу»       «Я... хочу умереть»       Его собственный голос сильно бьёт по ушам, но он не может его не слушать. Он успокаивает себя, подбадривает в какой-то мере. Плохо шутит и выдаёт крайне отстойные каламбуры. Но он не может прекратить. Всё это так невыносимо. Сама жизнь является неподъёмным грузом. Он поддерживает, чувствуя непомерное одиночество и дикое горе. Пытается, по крайней мере. Слёзы текут, в голове пустота. Собраться очень тяжело. Нет никакой концентрации. Только цель на горизонте, больше напоминающая сладкую мечту.       «Ещё немного, ещё чуть-чуть. Всё будет хорошо. Надо только немного подождать. Закончить всё. Чистая совесть, законченные дела, тихий уход. Всё будет именно так. Только держись. Не ломайся раньше срока. Это не очень сложно. Ты можешь. Соберись, ты справишься»       И Луи не был бы Луи, если бы не умел убеждать.       С неживыми объектами расставаться трудно. Даже, если они уже ничего не значат. С живыми – ситуация немного другая. Если действие не спонтанное, а обдуманное, уйти, не попрощавшись, просто не получится. Это так не работает. Ллевелин не знает, в чём именно причина (явно банальная вежливость здесь ни при чём), но просто помахать ручкой он не может. Что-то не даёт ему этого сделать. Поэтому, скрипя сердцем, он пытается как-то разбавить свои отношения с членами семьи; закончить их… на гладкой ноте. Что-то из оперы: «Спасибо за всё, что было хорошего; прощаю (простите) за всё, что было плохого» или как-то так. Без обид, без претензий. Гладко и спокойно.       Луи никаких записок писать не собирается и изливать душу не будет. Не сдалось ему это. Поэтому он просто идёт и проводит день с каждым человеком из своего небольшого списка, посвящая почти что сутки целиком и полностью одной персоне. Он не прощается, не благодарит, не извиняется. Просто проживает день с кем-то.       Он отправляется с Хьюи в небольшой поход, помогая ему заработать значок за работу в паре. С утра и до вечера он ползает в грязи и отбивается от насекомых, давится приготовленной на костре пищей и расчёсывает волдыри от крапивы, но ни одна жалоба за весь путь от него не поступает. Он утирает горячий пот со лба, когда Хьюберт дрожащими от переполняемой его радости руками крепит заветный металлический кружок на свою наглаженную ленту. Он говорит, что им надо повторять такие вылазки как можно чаще, и его глаза искрятся. Луи на это лишь вымученно и фальшиво улыбается, давя в себе настойчивое желание перекреститься.       Он помогает Дьюи установить новый дебильный рекорд, исполняя роль советчика и свидетеля. Ему приходится бегать за братом с камерой, и, намотав чуть больше двух километров, младший близнец успевает проклянуть ненавистный мир около сотни раз и, заодно, поставить крест на отношения с лестницами. Это чудо, что лёгкие не отказали до обеда. Рекорд Дьюфорд не установил, но был доволен своими начинаниями. Ллевелин, параллельно зажимая колющий бок, считал это победой.       С Уэбби он, к счастью, в приключение не вляпывается. Притёсывается к её угловатой фигурке тогда, когда она собиралась сортировать прочитанные ею книги. Он вызывается помочь. Несколько часов они раскладывают тома по цвету обложек и году выпуска и перекидываются небольшими диалогами. Луи в этот раз не очень охотно поддерживает беседу. Зато не лодырничает, работая на совесть. Его радует лишь тот факт, что в библиотеке особняка нет пыли, и дышать ею, следовательно, не приходится. Навряд ли он бы пережил обострение аллергии.       С дядей Дональдом они идут на рыбалку. Ллевелин в этом ничего не смыслит: удочку держать ему всё равно лень, а червей он из-за брезгливости терпеть не может. Но дяде в кайф небольшая моторная лодка и морской бриз. Это главное. Луи здесь просто компания, которой Дон очень рад. Поэтому можно потерпеть небольшую качку и противные крики чаек.       С миссис Клювдией приходится ненадолго примерить на себя роль прислуги. Младший близнец напрашивается сопровождать экономку в магазин за бакалеей, где покорно возит за женщиной тележку и откуда тащит несколько бумажных пакетов с продуктами. Позже он помогает на кухне. Бентине не очень принципиально, что он там делает, - главное, чтобы под ногами не путался, и чтобы не отрезал себе пальцы. В остальном, он волен кашеварить столько, сколько хочет. Она его не прогонит и даже примет его совет насчёт сочетания пряностей для рагу. Уж в чём в чём, а в еде он толк знает.       С Зиг-Загом проще, чем с остальными. В основном из-за того, что времяпрепровождение с ним ничем не отличается от праздной лености в одиночестве. Они сидят в холостяцкой берлоге пилота и смотрят марафон какого-то шоу, закидываясь попкорном. Луи не имеет представления о том, что за произведение кинематографического искусства сейчас мелькает перед его безжизненными глазами. Ему и дела до этого нет. Всё, что он знает: у этой доисторической чепухи снимается продолжение на дядиной студии и рейтинги показов по телеку зашкаливают. К тому же, к концу энного эпизода уже невозможно не говорить «от винта» вместе с героем. Чушь какая-то, но чёрт с ней.       С Даквортом париться вообще не пришлось. Дал пару выходных и считай, что дело сделано. Для призрака награда получить частичку вечного покоя. Наверное. Он и так без отпуска второй год пашет, бедняга. Заслужил свободную недельку.       Дядю Глэдстоуна приходится вызванивать и приглашать. Он откликается сразу, ибо любимчику в зелёном никогда не откажет. Вместе они проводят день релакса, шатаясь по салонам, магазинам и ресторанам, разбрасываясь удачей в различного рода лотереях и конкурсах. Луи былого удовлетворения от таких походов, увы, не чувствует, но ему приятно находиться рядом с человеком, на которого он в какой-то степени похож. Вечером, провожая дядю в аэропорту на выигранный рейс до Италии, Ллевелин обнимается с ним, прекрасно зная, что больше они никогда не увидятся. Он стирает с щеки одинокую слезу и радуется, когда объятия возвращаются.       С дядей Скруджем день полон рутинной работы и менеджерских забот. Луи помогает в хранилище, отсиживая задницу на двух совещаниях, помогая просматривать отчёты и сравнивая диаграммы. Не сказать, что это тяжело, но скучно и нудно. Но, опять же, Ллевелин не жалуется, когда у него начинает двоиться в глазах от цифр в бухгалтерском отчёте и шуметь в голове от постоянных звонков. Дядюшка его хвалит за старание и усердие. Очередную головную боль можно пережить.       И на этом список заканчивается.       Сроки тоже начинают гореть.       Дела ещё есть, но это так – по мелочи.       Школа завершается, и, кажется, счастливый крик Дьюи слышен на соседнем континенте.       Луи также вздыхает с облегчением. Ещё одна точка. Это прекрасно.       Он списывает итоговые и покрывает важные долги. Его оценки всё равно ужасны, но его переводят в следующий класс, видимо, пребывая в надежде на то, что в будущем он исправится. Если им проще так думать, то младший Дак не особо против. Он спокойно отсиживает последний в этом году урок, сдаёт учебники в библиотеку (несмотря на то, что они на самом деле куплены ему), прекрасно осознавая, что они ему больше не нужны, подкидывает свои письменные принадлежности в коробку потеряшек, выкидывает незаполненные конспекты и выходит из здания, ни разу не обернувшись. Садясь в машину, он непроизвольно громко хлопает дверью. Никто этому значения не придаёт.       Начало летних каникул празднуется.       Они всем скопом выходят поесть пиццы и обсудить планы на ближайшие дни. Вопрос о приключении не заставляет себя ждать. Но, что бы там ни предлагалось, Луи без стеснения отказывается от любой поездки. Его не заставляют, хотя все неистово хотят, чтобы он поехал. Это очень мило с их стороны, но Лу успел утерять некоторую сентиментальность. Он твёрд в своих решениях, поэтому на слабые уговоры всё равно не поддаётся. Он не едет. Точка.       И небольшая экспедиция в Африку вновь проходит без него.       Их нет около пяти дней, что даёт младшему время на выполнение своих последних дел.       Когда Хьюи и Дьюи возвращаются, на дворе вечер последнего весеннего денька.       Их встречают расстеленные на полу одеяла, взбитые подушки, много еды и кино на потолке.       Луи ждёт их, попивая газировку, и предлагает начать просмотр прямо сейчас, если они не против.       Они рады к нему присоединиться, поэтому заваливаются на приготовленное местечко и дерутся за миску с чипсами, но они устали физически, поэтому до конца фильма не держатся – крепко засыпают где-то к середине.       Ллевелин же устал морально. И это во много раз хуже.       Когда старшие близнецы просыпаются ближе к полудню, на календаре первое июня, а их брата рядом нет. Но на двери висит зелёный стикер-записка. Хью срывает его и, прочитав, разделяет с Дью озадаченный взгляд.       По ногам бьёт сквозняк, а по спинам бегут мурашки.       «Дела, не ждите»