Паллиатив

      Жизнь Дональда не была лучшей в мире.       Складывалось впечатление, что дорогой Господь, создавая его тело из звёздного праха, неочищенной глины, дешёвого портвейна и морской соли, находился в не совсем трезвом состоянии: с угара недопёк его в раскалённой печи, лишив всяких талантов, да напортачил с речевым аппаратом, закончив лепку под гордым предлогом «и так сойдёт». Всевышний не заморачивался от слова «совсем» - обошёлся без излишеств: ни удачи не отсыпал, кинув всю солонку на стол с будущим Глэдстоуном, ни руки не позолотил. Даже в голову не поцеловал. Просто выкрутил уровень посложнее, добавил препятствий на поле бытия, вытряхнул годные карты из общей колоды, накинул всевозможных ограничений и, только тогда, поставил новоиспечённого игрока на старт. А чтоб Сатаной не казаться, компенсировал весь набор рождением в состоятельном доме с длиннющей родословной и любящими родителями. После такого за подопечным с небес можно было наблюдать с чистой совестью, не боясь упрёков в халатной работе.       Дональд Фаунтлерой Дак родился в Дакбурге промозглым мартовским вечером через девять минут после того, как в этот славный мир пришла его сестра-двойняшка. Делла возвестила о своём прибытии самым раздражающим визгом из возможных: бедняга Квакмор, напуганный истошным воплем грязного комочка-первенца, грохнулся в обморок явно не из-за счастья, которое вызвало рождение дочери, и не из-за боли от поломанных женой во время женского труда пальцев. Внезапно охилевший и занявший почётное лежачее место на кафельной плитке под добродушный смех акушера, он, к своему большому сожалению, пропустил рождение долгожданного сына, которое ознаменовалось лишь жалким поскуливанием да звучным шлепком по мягкой попке младенца.       Во всяком случае, это был самый первый раз, когда дражайшая сестрица получила больше внимания.       И Дон даже не помнит этого (просто не может помнить), но всё равно навязчиво включает это в свой тайный список вещей, из-за которых он предпочёл бы быть единственным ребёнком в семье.       Имея за плечами тридцать пять лет жизни, из которых двадцать прошли в тесном контакте с бесцельно существующим женским телом, Дональд даже не стыдился признавать, что такой список у него был. Он просто обязан был быть, служа помойным ведром для негативных эмоций, – впечатления от общения с сестрой, ради собственного душевного здоровья, нельзя было держать внутри.       Делла не была плохим человеком.       Даже сняв фильтр братско-сестринских уз с полуприкрытых глаз и хлопнув полбутылки кашасы на пару с Хосе в дядином гараже, Дон, разомлев от колющего жара в крепкой груди, не смог бы назвать её плохой. И язык у него не повернулся бы не только из-за проклятого речевого дефекта.       Делла была невыносимо громкой: шум, который она в одиночку могла поднять, не раз сотрясал стены особняка. И даже Глэдстоун со своей вездесущей удачей не мог уклониться от падающей с потолка штукатурки. Если она слушала музыку, то выкручивала звук на максимум, заставляя половину магических существ в лесу, крестясь, эмигрировать во Францию. Если играла в свою замусоленную мморпг, то со смачным скрежетом раздалбывала технику в порыве внезапного азарта, ломая экран компьютера ногой или с адским скрежетом вдавливая кнопки игрового контроллера в параллельную реальность. Если она готовила, то кухня проваливалась в Ад, а продолжительный звон сковородок вызывал не один сердечный приступ у каждого обитателя дома. Если фальшиво подпевала поп-идолам или парадировала приставучую рекламную мелодию, то делала это продолжительно и во весь голос, умудряясь своими воплями пробудить призраков семьи МакДак. Она много говорила – буквально постоянно болтала, сводя с ума собеседника, и невпопад сквернословила, заставляя любого гореть со стыда из-за решения выйти с ней в люди. В месте, где она находилась, покой мог только сниться.       Делла была слишком энергична. Для своего же блага. Дональд, с подачи кузена-везунчика, зашёл бы дальше, без зазрения совести сказав, что она была… буйной: шило в заднице являлось наименьшей из её проблем с самоконтролем. Да, вопрос со стихийным гневом в роду обстоял довольно остро. И не то, чтобы Дон, унаследовав склонность к ментальному самовозгоранию, имел право судить, но у него хотя бы было оправдание: его вспашки пламенного раздражения носили больше периодический характер. Делла же… жила в порочном круге гиперболизации, совершая виток за витком по нисходящей спирали лишённых причины эмоций. Она остро реагировала на любую подкинутую жизнью ситуацию и совершенно не умела жать на тормоз. Казалось, что в её машине существовала только педаль газа, которую девушка на полную утапливала в пол, гонясь за острыми ощущениями. Складывалось впечатление, что она была зависима от адреналина, в погоне за которым переставала видеть всё вокруг. Входя в раж, она не просто сама становилась угрозой для окружающих: всё, с чем она имела дело, становилось импровизированным оружием против честных граждан. Иметь с ней дело было просто травмоопасно. И Дон довольно быстро понял, что, если он хотел дожить до сознательного возраста, ему следовало вовремя дистанцироваться от сестры. Конечно, с ней было весело, он не отрицал этого. Но, порой, её самой было слишком много. А синяки от не самых безопасных игр заживали слишком долго, чтобы получать их на постоянной основе.       Кузена Глэдстоуна хватило на восемь лет.       Едва ли ему исполнилось шестнадцать, и его удача вошла в активную фазу роста, до этого находясь в каком-то зачаточном состоянии, как он решил брать от жизни по максимуму: не взяв ни денег, ни вещей, поймал попутку в лице компашки хиппарей-богемщиков и, надев гавайку и сланцы, отправился колесить по южным штатам, свалив ровно в тот момент, когда Делла ускакала покорять пик «Злого рока».       На прощание он обнял Дональда до хруста в рёбрах – почти по-братски – и сунул в руки последнего восемьсот долларов пачкой купюр номиналом в двадцатку, которые падали на него с завидной регулярностью. Это можно было счесть за своеобразный комплимент, но, вероятнее, то была небольшая взятка, как бы говорящая: «Христа ради, прости, что бросаю тебя с ней, Донни, но у меня, правда, нет больше сил». И, может быть, Гэндер скрывал это за своим высокомерием и напускным спокойствием, но, глядя в его нефритовые, молящие о спасении, глаза, Дон отчётливо видел правду. В конце концов, он лучше, чем кто-либо понимал, что Делла – очень-очень трудный человек. Это вообще чудо, что двоюродный брат, даже не имея права голоса в вопросе выбора опекуна после смерти его родителей, смог выжить под одной крышей с Деллой почти девять лет. Стоило признать, что смерть Густава и Дафны Гэндеров и последующее подселение их сына к Дакам, – две самые худшие вещи, которые могли случится с Глэдстоуном, несмотря на его ещё не набравшую силу удачу. Специфика Деллы была ухоженному «гусаку» не по зубам. Последней каплей для полного мирским спокойствием парня стал момент, когда двоюродная сестра, заигравшись в ковбоя на самом настоящем техасском ранчо, промахнулась и клеймила его прямо по филейной части, оставив на левой половинке круглое тавро. Она сделала это неспециально, но Глэдстоуна, который поставил крест на ношении сексуальных плавок, это мало волновало. И, может, он её и простил за это, будучи человеком неспособным держать на кого-то зло, но терпеть больше не собирался: выпал шанс, почти что знак судьбы, – свалил не оглядываясь.       Дональд жил с двойняшкой с рождения, делив с ней игрушки, колыбель, одежду, и лишь в двенадцать получил шанс овладеть личным пространством: дядя Скрудж определённо не одобрял делёжку комнаты подростками, почти вошедшими в переходный возраст. Джентльмен и леди, по его старпёрским взглядам, делили комнату в трёх случаях: во-первых, если они находились в холодном климатическом поясе и относились к группе альпинистов; во-вторых, если у них наличествовали установленные отношения романтического характера; в-третьих, если одна из них была проституткой. Делла была против разделения – она не хотела оставаться одна, а брат был против воли наречён ею вечным партнёром. Дональд был за, но, даже получив в распоряжение комнату напротив их бывшей совместной спальни, от балласта не избавился. Сестры в его жизни меньше не стало: та тусовалась на его территории чаще, чем он сам.       Делла была не только магнитом для неприятностей – она ещё, при этом, липла как жвачка к волосам. От неё нельзя было отделаться, если она решила привязаться. Она буквально не воспринимала чужое «нет», пропуская его мимо ушей. Она никогда не слушала и не понимала, что люди могут не хотеть идти с ней куда-то. Любые аргументы просто разбивались об титаническое «Ничто не остановит Деллу Дак!», а чужое мнение её мало волновало. Если она чего-то хотела, то она шла и делала это, невзирая на обстоятельства, логику и здравый смысл. Хочется летать на самолёте? Прекрасно. Зачем учить физику, сдавать экзамены, поступать в лётную школу, когда можно было просто понаблюдать за дядиным пилотом пару поездок и без спросу залезть за штурвал? Хочется к звёздам? Раз плюнуть. Надо только выкрасть ракету, и дело в шляпе. И всё её существование, как ниточка с попкорном на ёлке в Рождество, состояло из плохо нанизанных аморфных желаний-кукурузинок. Она была алогична, непостоянна и совершенно не задумывалась о последствиях. И Дональд, вопреки своему плачевному опыту, прекрасно понимал, что везёт ей до поры, до времени. Жизнь, возможно, была несправедлива, но она уж точно не терпела тех, кто не усваивал её уроки.       А Делла была образцом плохого ученика.       Она – ядерная смесь из специальной недалёкости, природной глупости, скрытого чванства и лютого эгоцентризма.       Если в детстве это было заметно не так сильно, ибо закон о детской неуязвимости работал должным образом, то с годами становилось просто страшно.       И Дональд знал, что хорошо это не закончилось бы.       Впрочем, в предсказаниях он был так же хорош, как рыба в управлении поездом.       Дональд в какой-то момент просто осознал, что кто-то должен быть ответственным. А так как Делла была той, кто пёр напролом со скоростью новенького «синкансэна», ему не оставалось ничего другого, кроме как стать взрослым в их тандеме. Выбора у него, опять же, не было.       Они всегда были разными – клише-двойняшки: звёзды разных галактик, Северный и Южный полюс. Она за любой кипиш, он – разборчив и привередлив как дорогое комнатное растение, вянущее от лишней влаги. Она неуправляема и гиперактивна, он – вменяем и знает меру. Она ходит с душой нараспашку, а он держит всё в себе, боясь открыть душу враждебному миру. У неё инстинкт самосохранения задушен пуповиной, у него – работает двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю и даже тогда, когда он спит. Она мечтает о приключении длиною в жизнь, он – о тихой гавани, чистой скатерти в крупную жёлтую клетку и мерной качке на волнах. Она ни о чём не задумывалась, а он страшился будущего, рано познав бремя самостоятельности. Она стремилась к звёздам, а его манил океан.       Они были разными. Они не закончили бы в одном месте, несмотря на то, что вместе пришли в этот мир, разделив фамилию, кровь, цвет волос и цвет глаз.       Им было не по пути.       Точно так же, как и Глэдстоуну.       В тот момент, как кузен съехал, Дональд понял, что и его час не за горами.       Проходит меньше полугода, и он бросает школу, вымаливает у дяди разрешение ввиду своего несовершеннолетия, собирает в сумку всё самое необходимое и едет в ближайший пункт призыва - сбегать от прошлого за синеющий горизонт водной глади под крики ворующих еду чаек. Соль въедается в его выгоревшие на солнце волосы, а руки грубеют от постоянной грязной работы, пока приятный запах моря лечит увядшую на суше душу.       Дон не скучал по приключениям или по сестре. Ему казалось, что так даже лучше. Чем дальше он был от неё, тем больше хорошего было в его жизни. Не то, чтобы Делла была нежеланна, просто он немного устал от неё. Совсем чуть-чуть. Служба во флоте, как бы парадоксально это ни звучало, дала полноправную возможность отдохнуть. Разлука благотворно сказывалась на их отношениях – Дональд даже писал сестре, не пытаясь делать вид, что избегает разговора с ней. Даже звонил раз в месяц, искренне интересуясь её делами. При всех её недостатках, он никогда не хотел рвать с ней связь. Он к ней привык. И даже, если он мечтал о том, чтобы быть единственным ребёнком в семье, он никогда, даже в сердцах, не желал, чтобы сестра исчезла из его жизни. Непреодолимое расстояние творило чудеса – он больше не чувствовал, что Делла душит его, проникая в каждую клетку его тела. Он словно снял с себя груз эфемерной ответственности, поверил в то, что и у него, и у сестры всё сложится удачно, что им больше не придётся компенсировать друг друга.       Он свято верит в это два с половиной года.       Даже чуть больше.       А потом, лежа на своей койке, он получает от неё фото эсемеской и окончательно ставит крест на какой-либо жизненной справедливости.       Он не пишет «поздравляю», не задаёт вопросы, не осуждает. Просто тяжело, для своих лет, вздыхает и гасит экран мобильника. Затем откидывает его куда-то в ноги, не разбирая в темноте траектории полёта, и отворачивается к железной стенке, пытаясь вытряхнуть из головы изображение положительного теста на беременность.       Его контракт был заключён сроком на три года. Дональд соврал бы, если бы сказал, что не планировал его продлевать: в конце концов, ему нравилось то, что он делал, и он был уверен, что нашёл своё место в мире. Он не хотел ни о чём думать до возвращения в Дакбург.       Поэтому…       Он никогда не отвечал на то сообщение.       Вернувшись со службы через четыре месяца, он снова понял, какого это – быть взрослым.       Он никогда не продлевал контракт.       Потому, что не принимал решения заранее.       Потому, что знал, как быть ответственным.       Он не считал Деллу плохим человеком, но знал, что мать из неё, в лучшем случае, будет никудышная.       Дети не заслужили такого рока.       Полгода спустя его сестра среди звёзд – пожинает плоды своей глупости.       Полгода спустя его не самая лучшая жизнь – рутина.       Но он не жалуется.       Потому, что три как две капли воды похожих друг на друга мальчика являются центром его мира.       И он бы не стал ничего менять.

***

      Когда ты молодой отец-одиночка и у тебя на руках трое младенцев, не способных самостоятельно держать голову, времени на оценку чего-либо нет: о плохом в окружении воплощений непорочности и чистоты думать не будешь, о хорошем, в силу нереальной усталости, стремясь сохранить силы, тоже не будешь. Теряясь в бесконечном скитании между двенадцатичасовыми сменами в «СевенЭлевен» и работой на полставки в «Всё за доллар», сложно улучить момент просто побриться – о погружении в философские размышления речь вообще не идёт. С шести до шести по будням существует только расстановка восемнадцати видов сухих завтраков в алфавитном порядке и перебивка жёлтых ценников в акционных рядах; вечером – грязные пелёнки, пронзительные крики и бесплодные попытки накормить беспокойных крох недешёвой, растворимой в тёплой воде смесью. По выходным ждут упаковка дешёвого стекла в переработанную бумагу и выдача недельного оклада нанятой в специальном агентстве няне. Времени на себя, на скорбь, на обиду, на слёзы, на мечты, на сон, на отдых нет. Есть только работа, оплачивающая взносы по кредиту за лодку, ставящая еду на стол и обеспечивающая подобие стабильности, и смотрящие на него большими зелёными глазами мальчики, неустанно жаждущие внимания и любви.       Когда у тебя на руках три активных малыша, ещё плохо говорящих, но уже вычленяющих себе любимое дело, времени на подумать нет: Луи тянет пухлые ручки ко всему блестящему, пряча столовые приборы на палубе, Дьюи категорически отказывается носить спасательный жилет, постоянно норовя перелезть за перила и бултыхнуться в солёный океан, а Хьюи учится читать, потроша стопку со счетами и отказами в принятии на работу. Кредит просрочен на два месяца, на дворе финансовый кризис, о котором трубят в новостях, по стране бушуют ураганы. Перспектив никаких, нервы потихоньку сдают, деньги уходят на консультанта по управлению гневом. Чёрная полоса становится чернее. Цены на услуги государственных нянь взлетают. Приходится рисковать и нанимать школьников по вечерам в будни и на целый день в уикэнд. По ночам работа курьером в пиццерии, а по выходным – мытьё окон в малоэтажных зданиях. Времени на личную жизнь, на бритьё, на самоанализ, на ужин, на себя нет. Есть лишь периоды пребывания в категории безработных и перекусы засохшей пиццей. И мальчики… которые с любовью в своих тоненьких голосках называют его папой.       Когда у тебя на руках три непоседливых ребёнка, в большинстве своём не отличающихся умом и сообразительностью, времени на осознание нет: ребята начинают шалить, а ресурсов на содержание под своей опекой трёх ртов требуется всё больше. Двух рук и одного мозга катастрофически не хватает, а дыра в и без того не увесистом кошельке становится всё шире. Отсутствие законченного образования тоже не помогает. Утро сопровождают жалкие попытки не проспать будильник, потуги упаковать мальчикам не самый здоровый обед в школу (печенье и пакетированный сыр были дешевле овощей и ветчины) и постный завтрак из крахмальных хлопьев и бумажных тостов с кислым джемом. День занят растратой жизни на низкооплачиваемой должности кассира в кинотеатре, а вечер отдан подобию индивидуальной воспитательной работы: нужно попытаться удовлетворить жажду знаний Хьюи посредствам ответов на нестандартные вопросы, накопившиеся у того за день; надо объяснить Дьюи, почему он не может прыгать по учительским машинам или вылезать из окна классной комнаты, пытаясь избегать при этом темы невозможности медицинского страхования из-за нехватки денег; также, требовалась пассивная борьба с привычками Луи. Выходные оставлены для случайных подработок, делавших из него то одноразового грузчика, то уборщика. Времени на самобичевание, на развлечения, на дрёму, на друзей, на себя, на отдых нет. Есть лишь дышащие в спину социальные службы, грозящие низвергнуть в Ад за малейший промах на чётком родительском пути, и мальчики, требующие бесконечной заботы и ласки с его стороны.       Когда у тебя на руках три бойких мальчика, которые уже успели сформировать желания и интересы, и ты живёшь на лодке, плавающей в гигантском бассейне, который находится во внутреннем дворе дома твоего богатого дяди, где ты вырос и провёл большую часть своего отрочества, времени на анализ ситуации нет: детям, внезапно открывшим в себе дух кладоискателей, всё ещё нужно уделять должное родительское внимание, а поломанный средним ребёнком кораблик без просмотренных в сети уроков сам себя не починит. Плавучий дом во что бы то ни стало нужно было ремонтировать – за годы жизни Дональд лучше, чем кто-либо на чёртовой Земле, понял, что всегда нужно иметь парашют. Кто знал, что ждало за углом: очередная семейная ссора или банальная усталость друг от друга. В любом случае, запасное пристанище должно было быть. Не потому, что Дон не верил в лучшее, скорее, просто из принципа надёжности. Отношения с дядюшкой возвращались в привычное русло, в особняке было центральное отопление, промазанная крыша и толстые стены, шкафы и кладовая ломились от еды, а каждый день, наконец-то, сулил что-то хорошее. Будни занимала работа бухгалтером в частной компании, а выходные посвящались ремонту горе-байдарки. Няни больше не нужны – миссис Клювдия, без лишних слов, берёт на себя не совсем новые обязанности. Появляется время на отдых, появляются лишние деньги – Дон получает возможность купить новый гамак и ретро радиоприёмник, о котором мечтал последние лет шесть. Появляется шанс оплатить задолженность по пройденным курсам – больше нет присланных по почте требований оплаты. Соцработники перестают активно преследовать его душу. Жизнь налаживается: есть новые встречи, звонки друзьям и время на взрослые развлечения. И есть мальчики, остающиеся бесспорным номером один в списке его приоритетов, которых он любит и в которых не чает души.       Когда у тебя… рядом с тобой три подростка, всё ещё безумно внешне похожих, но с уже чётко оформившейся индивидуальностью, время на рассуждение есть: мальчики в полной мере самостоятельны, на работе порядок, финансовым аспектам жизни ничего не угрожает. Лишних проблем нет – не нужно ни думать за четверых, ни разрываться. Худший выбор – выбор подарков на Рождество и Дни Рождения, худшая ситуация – угон джипа малюткой Уэббигейл, худшие обстоятельства – звонок сумасшедшего кузена Фетри. Больше не нужно считать каждый цент и молиться на льготы военнослужащих. Больше не надо закупать консервы оптом и вырезать купоны из выброшенных журналов. Больше не стоит переживать за случайные траты на маленькие человеческие радости вроде рожка мороженного, впаренного по завышенной цене, или бутылки корневого пива. Теперь есть возможность откладывать немного денег на чёрный день с каждой недельной получки. Теперь есть счёт в банке. И на нём нет долгов. Больше не стыдно выписывать чеки – есть возможность это делать. Можно позволить себе поход в бар, одноразовое свидание с входящими в него ужином в ресторане среднего класса и букетом для произведения хорошего впечатления. Теперь можно оставлять чаевые – не самые щедрые, но достаточные, чтобы не казаться скрягой. Можно почувствовать давно забытый вкус – вкус полноценной жизни, нескованной маленьким бюджетом и чрезмерной ответственностью. Есть время на сон, на отдых, на веселье, на беззаботную улыбку. Времени хватает для всего: и для себя, и для мальчиков. И от этого не может не быть хорошо.       От этого… не может не быть непривычно.       После стольких лет, проведённых, будучи единственной целой опорой для хрупкого ребяческого мирка, трудно было просто поверить в то, что за пару-тройку минувших сезонов всё могло кардинально измениться. Дональду было так… неловко, в каком-то смысле, от осознания того, что он утерял монополию на взрослость. Он больше не был единственным авторитетом с родительским опытом в радиусе пяти миль, к которому его дети могли обратиться за советом: миссис Клювдия и дядя Скрудж, со временем, встали в один с ним ряд, разделив его бремя без каких-либо вопросов. И как бы цинично это ни звучало, Дон был благодарен за то, что это произошло до того, как у мальчиков начался переходный возраст. Помня свои подростковые годы, он искренне не был уверен в том, что смог бы справиться с одним ребёнком в «фазе», не говоря уже о трёх, – их количество уж точно не облегчало задачу. Но родителем, всё равно, было быть увлекательно. Утомительно, но увлекательно.       Дональд, честно, считал, что он справился. Далеко не идеально, но справился.       Может быть, было немного рано об этом говорить (в конце концов, родительство – на всю жизнь, а не только до момента совершеннолетия чада), но, учитывая все повороты не туда, всё, в итоге, выглядело довольно цивильно. И Дон предпочитал сосредотачиваться исключительно на хороших вещах - взгляд на светлую сторону всегда помогал стоять над обстоятельствами. Да, шалости мальчиков, иногда, выходили за рамки приличия. Что ж, что не грозило тюрьмой, то было приемлемо. Да, они явно не имели представления о личном пространстве, что однажды вышло бы им боком. К сожалению, таков удел всех близнецов. Да, к их поведению, что в школе, что дома, были вопросы. Ну, все дети, в какой-то мере, трудные. Да, у всех троих были некоторые проблемы с рационом питания. В этом можно было винить и культуру потребления общества, в котором они выросли, постепенно зомбируясь рекламой гольного сахара и чрезмерного переедания, что показывали по телевизору, и особенности жизни за чертой бедности в раннем детстве. Да, у Хьюи явно продолжала развиваться нездоровая зависимость от его энциклопедии, на фоне которой он, при всех своих талантах, становился рабом системы. Допустим, у каждого свой жизненный путь. Да, недиагностированный СДВГ Дьюи ухудшался год от года, но, по крайней мере, это не мешало ему жить. На всё, что не могло отправить среднее дитя повторять судьбу матери, можно было закрывать глаза. И да… с Луи было просто сложно.       Его неявная клептомания, патологически-систематическое враньё, психологическая одержимость деньгами и лень абсурдного уровня легко могли довести до ручки. Вдобавок, невозмутимость парнишки и его способность отключаться от реальности в те моменты, когда он не хотел кого-то слушать, мгновенно ставили крест на желании иметь с ним дело. Ллевелин был другим. Очень тихим. Почти незаметным. Но, временами, бесил за семерых. И Дон, с тяжёлым сердцем, это признавал. Однако парень редко делал что-то, что требовало вычленения его из троицы. Обычно, его можно было оставить без лишнего внимания. Не потому, что тот не заслуживал отцовского взгляда, нет, просто не было большого смысла на нём концентрироваться. Малыш понимал лишь то, что хотел понимать, и внимал лишь тому, кому или чему было выгодно внимать. Он, хоть и был эмоционально цепким в отношении братьев, в самостоятельности никому не уступал. Порой даже отчуждался, уходя куда-то глубоко в свой мир. Он мало говорил, не особо распинался перед кем-то и, в общем-то, не был ни в чём заинтересован. С ним было, действительно, трудно.       Это не означало, что Дональд любил своего младшего сына меньше, чем старших. Нет, ни в коем случае! Все мальчики были дороги его сердцу одинаково, какими бы они ни были, и каждый из них мог рассчитывать на радушный приём при любых обстоятельствах. Просто общение с двумя другими близнецами, обычно, было менее напряжённым. А привычка экономить моральные силы прочно засела внутри ещё с тех самых пор, как была жива сестра-двойняшка. Растрачивать душевное равновесие на Луи… было не совсем целесообразным действием. «Не буди лихо, пока оно тихо» – почти что лозунг, под эгидой которого с младшим можно было сосуществовать в симбиозе. Немного жуткое положение дел, но не то, чтобы это не работало. До Дональда долго шла простая истина: бесполезно идти, когда тебя не ждут. Луи был колючим не потому, что боялся мира, а потому, что ему не нужна была добрая половина того, что эта Вселенная ему предлагала. Он жил для себя, а не для других, и имел на это полное право. Он был таким, каким был. И все к этому привыкли. Оставалось лишь верить в то, что, может быть, однажды, это могло бы измениться.       В общих чертах, всё было хорошо: дети одеты, обуты и сыты. К основам не придерёшься, а копать глубже – бессмысленно.       Под оптимизмом и надеждой залегли все звонки.       Схоронилось предчувствие.       Задремал родительский инстинкт.       Иллюзия и вера в то, что он хороший родитель, развеялись ночью. Вначале первого часа второго июня.       В тот момент, когда ушибленный головой о столбик кровати Дьюи вламывается в его комнату, сопровождаемый паническими криками Хьюи из гостиной.       И слова, сказанные средним близнецом, Дональд запомнит навсегда: — Он ушёл.       И Дональду не нужно быть гением, чтобы понять, что речь идёт о Луи.       Часы на тумбочке тикают громче обычного.       Кровь в жилах холодеет.       Сна больше нет ни в одном глазу.

***

      Для Хьюи многие вещи были очевидны: читерство – удел звёздных блогеров и ушлых малолеток, спидран – абсурдный по своей природе вид толковой деятельности, выдуманный непонятно кем и непонятно зачем, асимметрия вызывает удушье и приступы паники, а факты имеют замечательное свойство успокаивать.       Фактов много. Их больше, чем настроенных учёными теорий, больше, чем выдвинутых женщинами обвинений против мужчин, и больше, чем видных звёзд на небе. Факты стабильны – они не меняются. Они сжаты, объективны, просты и лаконичны. У них есть видимые доказательства и нет двойного толкования. Они не оспариваются и не вызывают вопросов. Они расставляют всё на свои места и приводят мысли в порядок, позволяя непредвзято взглянуть на ситуацию.       «По статистике, четверть от всех пропавших без вести за год – дети»       Заваренный в термостакане ромашковый чай ещё слишком горячий, чтобы его пить. Старший из тройняшек, делая большой глоток с дрожью в руках, этого не замечает.       Луи – несовершеннолетний. Несмотря на то, что ему пятнадцать, в глазах закона он – ребёнок. Но он не пропал без вести – он ушёл. Вынужденно или по своей воле сбежал из дома. Он не исчез. Он не «пропавший». Он… «бегунок».       Вкус у чая горький – Дьюи великодушно не положил два кусочка тростникового сахара – и кислый, так как взамен в кипяток были закинуты три лимонные дольки, но Хьюи, всё ещё шатко воспринимающий реальность, не различил бы даже оттенки соли, будь она добавлена в напиток. Ромашка призвана успокоить нервы, а пара капель настойки пустырника растворены для подстраховки.       «Самые распространённые причины ухода подростка из дома – неблагополучная семейная обстановка, желание вырваться из оков на свободу и зов приключений»       Единственные в этой семье, кто готов отправиться в опасное путешествие ради самого путешествия, – Уэбби и Дьюи. У остальных в семье голова на плечах держалась не при помощи суперклея и стикеров. Приключение должно было предложить нечто большее, нежели испытания на прочность посредством древних ловушек. Что угодно: возможность прославить своё имя, войти в историю, животрепещущие ответы на философские вопросы Мироздания, обещание исполнения самых сокровенных желаний или решение вопроса об уплате налогов сверх меры. Что-то существенное. В конце концов, ни один здравомыслящий человек не стал бы рисковать эксклюзивностью своей одноразовой задницы ради мелочей, вроде залежей кукурузы в заброшенной шахте или пятна засохшей глазури на ультразвуковом снимке. Авантюры, в каком-то смысле, – настораживающий вид семейного отдыха. Почти синоним для «вечера игр» или «ночи кино». Одно и то же с барбекю на дикой природе. На подвиги, за «великим» не отправлялись без поддержки. Угождение в неприятности в одиночку среди родни практиковал только дядя Скрудж, и то – по молодости, будучи резвым, отчаянным и горячим, без всего за душой. Как только трое детей перешли под его опеку, без них он, как бы глупо или опасно это ни было, никуда не отправлялся. Либо кто-то с тобой, либо кто-то знает, где ты. По-другому никак.       Уэббигейл – явная любимица взрослых и просто милая крошка в воздушном сиреневом сарафане и чёрных балетках, которая умела во время занятия скрапбукингом мастерить самодельное оружие для развязки второй войны во Вьетнаме, поспешив, легко могла сунуться туда, куда не просят. Но она была обучена думать – её ко всему подготовили. Если она понимала, что не справится, что риск себя не оправдает, она бы никогда не зашла дальше, чем позволяли силы. С расстановкой приоритетов у неё, как и с древнескандинавским, всё было в порядке.       Дьюфорда, ушибленного головой ещё в далёком детстве, не умевшего оценивать ситуацию должным образом и страдавшего от ударившего в мозг юношеского максимализма, приключения находили сами и, в буквальном смысле, на ровном месте. Но его, к счастью для всех, берёг искусственно вживлённый дядей Дональдом инстинкт самосохранения, выражающейся в банальном страхе: ходить по проваливающемуся полу круто, но страшно; бегать от змей весело, но опасно; прятки с ходячими скелетами… звучит заманчиво, но всё это очень жутко. Им двигали жажда острых ощущений и пустое обещание развлекалова. В половине случаев он просто не осознавал фатальность ситуации. В неведение – блаженство. И то ли ему было скучно, то ли он просто нуждался в компаньоне, которой смог бы запечатлеть и подтвердить его благие свершения, но он никогда даже не думал делать что-то в одиночку. Уэбби, вообще, за ним хвостиком ходила – если ввязывались в трясину, то вместе. Поэтому Дью, при всей своей безбашенности – последний, кто ушёл бы на приключение один.       Хотя от него этого ожидали больше, чем от других.       Но… чтобы Луи – Луи! – намылился куда-то один…       Да это даже звучало странно.       Луи, который кричал за четверых, когда видел паука в древнем храме, и не своим голосом визжал, напарываясь на паутину. Луи, который до тринадцати лет засыпал исключительно с ночником. Луи, который ленился приподнять свою задницу с дивана ради того, чтобы дотянуться до пульта от телевизора. Луи, который ненавидел бегать. Луи, который отправлялся вовсе не на приключения, а на охоту за сокровищами. Луи, который… который их Луи! Взял и, ни с того, ни с сего, решил поиграть в Индиану Джонса. Что дальше? Плутон – планета? Тёмная сторона «Интерната» – не его основная? «Граф Чокула» – не просто хлопья? Маркиз де Сад – истинный проповедник идеи абсолютной свободы, а не слетевший с катушек содомит с разросшимся эго?       Хьюберт Дак за пять лет своей красочной жизни повидал достаточно, чтобы научиться ни одну мысль не возводить в абсолют. Будучи явным приверженцем науки, он никогда не отрицал факт существования Бога, и, свято веря во всемогущество логики, всегда был открыт для всего мистического, паранормального и просто нового (за исключением гомосексуальности как феномена современного общества, конечно, – это он в свой мир, по особым причинам, ни под каким предлогом впускать не собирался). Начиная с терра-фирмиан и заканчивая не поддающейся физике способности дяди Скруджа купаться в железных деньгах, – всё имело место быть. Но при всей ширине взглядов и широте горизонтов в голове просто не укладывалось, что Ллевелина куда-то потащили черти. Это нелепо, абсурдно даже.       Кто угодно… кто угодно в этом чёртовом мире, но не Луи.       Приключение не имело к этому никакого отношения. Что-то просто не складывалось.       Тогда… почему он ушёл?       То, что происходит в голове младшего из тройняшек, скрыто ото всех. Луи почти ничем не делился – ни в прямом, ни в переносном смысле. Ни пространством, ни карманными деньгами, ни идеями, ни мыслями, ни чувствами. Он как дорогая книга: основное, что удовлетворяет любопытство, написано на обороте в рамке краткого описания, а весь сок содержится внутри – зашифрован, отзеркален, запечатлён куриной лапой и доступен только по платной подписке тем, кто умеет переводить с разговорного луинянского языка без использования словаря, который нужно покупать отдельно. Если нужно описать Ллевелина в двух словах, то самое первое, что придёт на ум: носит зелёное, не способен открывать глаза больше, чем наполовину, любит деньги, не любит хот-доги. И, порой, Хьюи с ужасом осознавал, что это единственное, что они о нём точно знали. Это просто конечные факты. Без начала, без конца, без причинно-следственной связи. Всегда в зелёном. Но любит ли он этот цвет? Много щурится, постоянно прикрывает глаза. А проблем со зрение у него точно нет? Хочет быть очень богатым. Все хотят! Но для чего, почему или зачем? Не ел хот-доги. Ему от них было плохо? Никаких ответов не было. Никто никогда не интересовался этими вещами. Они просто всегда были. Что-то обыденное, естественное, понятное и существовавшее всегда, вроде того факта, что они блондины, и что их глаза напоминали изумруды в свете утреннего солнца.       Некоторые вещи всплывали чисто случайно, благодаря ситуативной надобности. Оказывается, парень в толстовке не просто любил золото – он разбирался в нём на экспертном уровне: он лучше калькулятора переводил сокровища или исторические ценности в денежный эквивалент и был способен в куче маскированного железа найти единственный ключ, сделанный из благородного металла. И ведь о своих умениях он не распространялся – просто однажды брал и делал, оставаясь незаинтересованным ситуацией. Что он ещё умел? Наверняка, много чего. Вот только никто не знал, ведь он ничего никому не говорил. Он никогда ничего не говорил! Только пожимал плечами, отпускал шутки, от которых временно темнело в глазах и зависал в телефоне так, словно от этого зависела его жизнь. Он больше ничего не делал. И Луи, наверное, устраивало бездельничать днями напролёт. Сам в себе, сам для себя. Никто не трогает, никто не пристаёт. Захочет, сам придёт. Пожелает – обнимет. Сказка.       Он жил так, что к нему не было вопросов и не имелось претензий.       У него не было чётких обязанностей.       На него не давили.       Никогда в жизни не воздействовали физически.       Очень редко кричали или повышали голос в его сторону.       Он не был заложником завышенных ожиданий.       О каких ограничениях или оковах могла идти речь?       Он – самая свободная птица в этом доме.       Он был пассивен и не имел совести.       Если что-то хотел – делал, руководствуясь какими-то своими принципами.       Редко выходил за рамки.       Он не был узником, Бога ради.       Почему он ушёл?       Дома… дома не было плохо.       Дома завтрак на обед и ужин на завтрак, отопление и горячая вода в неограниченном количестве, платное телевидение и хороший вай-фай. Дома бассейн в половину футбольного поля, две игровые комнаты, в которых можно заблудиться, и кухня ресторанного стандарта с холодильником, в котором поместится диплодок. Дома в вазе с фруктами ютятся сапфиры, при помощи которых Дьюи, принявший камушки за леденцы, лишился последних молочных зубов, за дверями в подвале сокрыты Вселенные, где каждый может сгинуть в погоне за несбыточными мечтами, а в библиотеке хранятся манускрипты тринадцатого века, указывающие путь к несметным богатствам. Дома дорогой китайский фарфор используется для попкорна и сырных палочек, а марафон «Оттоманской Империи» смотрится на плазме, что стоит дороже семейного автомобиля. Дома гараж, полный магических реликвий и древних артефактов, домашний сад, занимающий площадь добротного городского парка, своя взлётно-посадочная полоса и лес, где живут описанные в легендах существа. Дома есть всё, что можно представить, и всё, о чём может мечтать любой ребёнок или подросток. Здесь легко можно жить, не покидая пределов поместья очень долгое время (Уэбби же как-то жила). Лишь бы был организован завоз продуктов. Даже временное отключение электроэнергии не заденет – закуплен не один десяток генераторов. Этот дом – предел мечтаний, картинка американской мечты.       Здесь всё… и все.       Здесь дядя Скрудж работает в кабинете: педантично воссоздаёт миниатюру хранилища в бутылке и прячется от скряг-советников путём отключения телефона. Здесь дядя Дональд, периодически ремонтируя лодку, отдыхает и слушает радио, лёжа в гамаке. Здесь миссис Клювдия, приводя всё в порядок, повторяет, как мантру, созданные ею правила. И ни у кого не возникает сомнений, что особняк – её территория, что она здесь главная. Здесь Дакворт, поправляя позолоченные рамы криво повешенных картин, несёт полуденный чай и промышляет саркастическими улыбками. Здесь Зиг-Заг пропадает в ангаре, чиня самолёт при помощи отвёртки и куска жвачки. Здесь Уэбби лазает по люстрам и строит теории, снимая отпечатки, используя муку. Здесь Дьюи ходит сквозь текстуры: съезжая на скейте с перил, пробивает гипсокартон лбом и квасит вправляемый экономкой нос об несущие деревянные стены. Здесь он, Хьюи, исследует примыкающий лес вдоль и поперёк и читает энциклопедию, сидя в плетёном кресле на балконе второго этажа.       Здесь Луи… обычно валяется в гостиной с банкой «Пэпа» или спит в их комнате. Смотрит телевизор или листает «Инстаграм». Строчит в «Твиттере» или, несмотря на своё постное лицо, что-то увлечённо читает. Строит планы по быстрому заработку или шарится по карманам в гардеробной богатого дяди.       Или, что больше было похоже на правду, не вставая, лежит на кровати лицом к стене, плотно закутавшись в одеяло.       Не лучшее занятие, но, если подумать, он хотя бы был здесь.       Был дома.       Где уютно и тепло.       Где все друг друга ждут.       Где все друг друга любят.       Где слово «семья» значило больше, чем мог представить себе простой обыватель.       Почему он ушёл?       Хьюи ненавидел быть в неведении. Его страшно раздражало, когда он не мог найти на какой-либо вопрос ответ. Непринятие им агностицизма ставило на нём клеймо аутиста и подтверждало наличие у него мании доказывать, что он умнее всех и вся, но он, действительно, терпеть не мог чего-то не знать. Паззл не складывался, картинка не была видна целиком. Мысли роились как муравьи в стеклянной ферме, и старшему близнецу, определённо, не нравилось, куда они шли. Он не мог прервать мыслительный процесс – это было бы просто неправильно, но возникшее в мозгу предположение кислотой опалило здоровые клетки. Ком встал в горле, а язык пожелал отсохнуть. Левый глаз разово дёрнулся, а шея вспотела, отчего ворот ночной рубахи немного прилип к разгорячённой коже.       Слова покидают рот раньше, чем Дак это осознаёт: — Мы были плохими братьями? — спрашивает он, отправляя вопрос больше в никуда, нежели адресуя его сидящему рядом на диване Дьюи.       О том, что слова тесаком для мяса рубят мясистую плоть старательно обрабатывающего информацию мозга, средний близнец намеренно умалчивает. Ему проще представить, что вопрос риторический, что он не был произнесён в принципе. Потому, что Хьюи – заноза в заднице, должен был сформулировать занудскую мысль именно так, а не как-то иначе. Потому, что отвечать не хочется. Потому, что Дьюи понятия не имеет, что говорить. Потому, что стыдно признать, что ни один из ожидаемых ответов не сделает всё происходящее проще: прозвучит громогласное «да», вырвавшееся из глотки, словно сорвавшаяся с цепи собака, и они оба неминуемо будут биться в истерике, невзирая на выдуманную мужественность; снизойдёт стыдливое «нет», звучащее как самое жалкое в мире оправдание, и они сгорят в Аду за самую большую ложь в своей жизни.       Дью боится своей прямолинейности, а потому страшится размыкать сухие губы.       Лучше промолчать, чем ляпнуть что-то глупое.       Кладя свободную от телефона руку на голое колено брата, Дьюфорд успокаивает больше себя, нежели сидящего на иголках Хьюи. Физический контакт естественен – вторжение в личное пространство не встречает сопротивления. Старший даже не вздрагивает, когда, чуть сжимая, Дьюи начинает бережно поглаживать тёплое бедро, без стеснения проходясь по всей длине, начиная от туповатой мозолистой коленки и заканчивая краем задравшихся от сидячей позы выцветших ночных шорт. Этот жест идёт за место столь желанного, словесного «всё будет хорошо», которое впервые не просится наружу, за место ненужных извинений за вынужденное игнорирование и за место полноценных объятий. Прикосновение удерживает сознание на плаву, не даёт отойти в кататонию, дарит ощущение «целостности», которое, вопреки всем разумным доводам, Дьюи ненавидит в обычный день.       Уэбби говорит, что быть тройняшками круто, а он считает, что отстой.       Оба неправы.       У Вандеркряк нет ни братьев, ни сестёр. Родных. Есть лишь названные, с которыми она познакомилась в десять лет. Она не представляет на что именно похожа жизнь со скрытой невозможностью отождествлять своё «я» отдельно. Понятия не имеет каково это – безвольно выискивать себе подобного в эмпатическом бреду. Даже не задумывается о том, что ей не нужно постоянно вспоминать, что она одна на свете такая единственная и неповторимая, что самостоятельная и свободная. Ей в голову не придёт, что каждый из тройняшек в тот или иной момент завидует ей, одичало смотря на её положение. Она просто не понимала (не могла понять) масштаб трагедии, когда назидательно, почти в воспитательных целях, указывала на то, что они не могут друг без друга потому, что являются братьями. Было просто смешно от того факта, что этим заявлением она, не глядя, попадала в цель. Для неё всё время иметь кого-то рядом – не данность. Поэтому по сей день их близнецовость приводить её в восторг.       Ведь это так здорово, когда твоя вторая половина всю жизнь с тобой.       Ни красные нити сплетённых судеб не нужны, ни россказни о душах.       Может быть, робко выглядывая из-за потёртого дверного косяка и глядя на морально убитую парочку, тревожно жмущуюся друг к дружке на диване в тусклом свете от одной покоящейся на тумбочке лампы, она сможет разглядеть обратную сторону медали.       Так круто, когда часть тебя всегда рядом.       Но так печально, что без неё ты не считаешься целым.       Они тройняшки.       Их трое.       Хьюи, Дьюи, Луи.       Вне зависимости от обстоятельств.       Всегда.       Уэбби – семейный детектив на полставки, а мальчики – её лучшие друзья. Их проблемы её касаются, ведь они – семья. Она не знает, что двигало Луи. Он слишком часто, для своего же блага, включает не лучшую свою сторону. Но это совершенно не мешает ей беспокоиться за него. Точно также, как не мешает переживать за двух других: не надо быть провидцем или читать между строк, чтобы высмотреть рвущееся наружу горе, что мальчики держали в тишине. Сама она чувствует тревогу. По-другому никак – Лу её друг. Непредсказуемый, обаятельный, сам себе на уме, но друг. Она понятия не имеет, есть или нет оправдание у его поступка, наличествует ли достойная причина или имеется ли существенный мотиватор. Но она приложит все усилия, чтобы узнать это, чтобы во всём разобраться.       В конце концов, речь шла о парне, который хронически не переносил второе по популярности блюдо Америки и систематически разговаривал со своим отражением, на полном серьёзе ведя диалог.       Из материалов у Вандеркряк: подъём в полночь под крики Хьюберта Дака и мятый стикер от беглеца, дающий гораздо меньше информативных деталей, нежели записка погибшей Деллы: какие-то дела, срок неизвестен.       По горячим следам действовать не получится – парнишка ушёл не час, не два назад. Предположительно, прошло чуть меньше суток. Лучший вариант – сохранять спокойствие. Идти куда-то сейчас – бессмысленно: погода и время суток не на их стороне. Не время для самостоятельности – взрослые знают, что делать. Им нужно доверять. Неважно, что холодность разума сохраняет только шпион в отставке, а двое других находятся явно на нервах. Нужно облегчить им задачу – ни в коем случае не усложнять. Мешаться под ногами недопустимо. Не впутывайся в это раньше и сильнее, чем положено ввиду возраста. Никого не нервируй. Помоги посильно – чем можешь. Неоценимая поддержка – твоя ниша. Будь на подхвате.       «Уэбби, помоги мне обзвонить городские морги»       Час назад бабушка произнесла это настолько буднично, что невольно сложилось впечатление, будто она делала что-то подобное каждый день. Но она попросила достаточно тихо, почти осторожно, чтобы не привлекать лишнее внимание. Она бы не стала впутывать дражайшую внучку в столь деликатный процесс. Просто с лишними руками дело пойдёт в разы быстрее. К тому же, Уэбби уже не ребёнок – ей почти семнадцать лет. Однако количество прожитых лет скидку никому не делало. Может быть, она и созрела для таких вещей, как скороспелый брак, и, возможно, в её возрасте у Бентины на руках уже была её мать, это не было показателем готовности заниматься взрослыми делами.       Девушка вьётся ужом, с минуту противится, нервно накручивая секущийся локон на указательный палец, старательно давит в себе возражения и, наконец, покорно плетётся за своим телефоном. Затем она оттягивает момент истины так долго, как может: вначале звонит Лине, чтобы узнать, известно ли что-нибудь ей, а потом тревожит Вайолет. Её голос совсем немного дрожит, а речь сбивчива – слова поначалу бессвязны. Её совершенно не беспокоит, что её подруги живут вместе, и что одного звонка было бы более, чем достаточно. Она просто тянет время, так как не хочет звонить туда, где ей могут сообщить что-то очень-очень плохое. Но ей придётся – пластырь нужно срывать резко.       Девочки ничего не знают. Уход Луи для них такой же сюрприз, как и для всех остальных. Мало того: последний раз они видели его довольно давно. В марте, возможно. Но точно не позже.       Уэббигейл на такой ответ лишь вздыхает, слишком быстро извиняется и кладёт трубку, с излишней силой давя на значок сброса. Её последняя надежда на возможность избежать участи стучаться в «холодное» место растаяла раньше, чем она успела её оставить.       Звонок в морг не похож на заказ пиццы или разговор с миссис Крякфастер по поводу завоза новых книг. Каждое слово выходит с трудом, а витающей в воздухе официальности позавидует весь совет директоров компании «МакДак». Всё чётко, исключительно по делу, без отступлений или разряжающих обстановку шуток. У Уэбби сухо во рту и она иногда прокашливается, чтобы не замолкать совсем. Вся ситуация трудная, и поводов для радости нет, но девушка всё равно переводит дух, громко вздыхая, когда, после проверки записей в регистрации, ей незамедлительно сообщают, что неопознанных подростков, подходящих под до ужаса подробное описание, за последние двадцать четыре часа в чёрных мешках не поступало.       Между звонками она отдыхает.       Недолго.       Ровно столько, чтобы успеть всмотреться в всепоглощающую печаль, которая окружала братьев Дак.       Наблюдая за ними из дверного проёма, она не старается выглядеть ободряюще. Даже не думает, что хоть один из них поднимет взгляд. Она лишь сочувствует и надеется на лучшее, сжимая укутанный в розовый чехол смартфон. Два брелока: милый пластмассовый зайчик и котик из полимерной глины бьются друг об друга, издавая еле слышный глухой звук.       Уэбби отводит взгляд, отходя дальше от комнаты, и набирает следующий номер.       В трубке слышны гудки.       Она не здоровается, когда ей говорят, куда она попала, только монотонно описывает Луи по фотографической памяти и ждёт единственный устраивающий её ответ:       «Такого здесь нет»       Дьюфорд Дак очень щепетильно относился к теме своей уникальности. У него, скорее всего, был комплекс среднестатистического среднего ребёнка, проявляющейся в навязчивой идее доказать свою неповторимость. Его больше всех задевал тот факт, что природа особо не заморачивалась, нажав комбинацию клавиш «копировать», «вставить» два раза. Типичный Дьюи: «Смотрите, как умею!», «Глядите, что могу!», «Я чемпион страны в «Лорд Аккорд», «Дьюи! Дьюи Вас в могилу сведёт!». Он не церемонился – превозносил любую мелочь, даже абсурдную. За счёт всего стремился выделиться, не особо задумываясь о собственной безопасности. Глядя на него, легко можно было поверить, что он должен был родиться первым. К сожалению, Хьюи встал у него на пути, – препятствие пришлось подталкивать головой, прокладывая себе путь в светлый и новый мир.       Средний близнец был добр, наивен, и себялюбив. Запевала в чистом виде, для которого дорога в Ад была вымощена благими намерениями. Желание показать себя, со временем переросшее в нездоровую потребность, было такой же частью его естества, как отсутствие интеллекта или способность притягивать к себе неприятности. То, что он отчаянно хотел перевести на себя свет прожектора, не было его виной. Трудно не пытаться найти себя, когда каждый первый путает тебя с братьями, несмотря на разные причёски и цвета одежды. Для него разница между ними тремя была очевидна: у них разные походки, мимика, выражения лиц, даже у голосов был немного отличный тон. Они не любили одни и те же вещи, интересы у каждого были свои, реагировали на ситуацию они по-разному. Дьюи из кожи вон лез, чтобы сделать разницу между ними более очевидной для окружающего мира, ведь никто из близких в доказательствах не нуждался. Но то ли общество было просто слепым и не желало слушать, то ли нарисованных природой лиц по трафарету было достаточно, чтоб сделать выводы, их всё равно путали и ошибочно принимали за одного и того же человека.       В какой-то момент просто надоедает, когда учитель в классе указывает на одного, а называет имя другого: «Вы, в синем, Хьюберт, выходите к доске». Начинает раздражать, когда Одри Меган – добротный рыжий середнячок в джинсовом комбинезоне с серыми глазами и кудряшками до самой попы из класса старше – во время разговора вдруг удивлённо вскидывает редкие брови и вставляет рушащее атмосферу неловкого флирта: «О, так ты не Луи?». Начинает бесить, что уважительное или назидательно-осаждающее «мистер Дак» используют не из-за факта официальности или банальной вежливости, а просто потому, что не могут назвать имя правильно, не ошибившись. Просто понимание того, что никто из них не существовал для Вселенной в отрыве от двух других, убивало.       И хуже всего было то, что лишь иногда хотелось побыть одному, подержаться обособленно, ощутить вкус индивидуальности.       Иногда.       Можно было устраивать сколько угодно дней «единственного ребёнка», сколько угодно раз притворяться, но, всё равно, проведя долгие часы, упиваясь своей оригинальностью, хотелось всё вернуть на круги своя. Легко отснималась очередная серия лайтового, ещё не вышедшего в национальный эфир, шоу «Вечерний Дьюи» и с космической скоростью вылетали все заветные «я в семье один». День заканчивался, а по мере опускания солнца за горизонт крепло желание вернуться на исходную: в комнату, на вторую кровать, где будет слышно, как сверху Хьюберт листает свою книжку-всезнайку, а снизу – как Луи клацает по экрану смартфона, ища нечто интересное только его озабоченному разуму на «Сиськи.ком». В конце концов, это была самая настоящая идиллия, к которой, во всех своих проявлениях, стремилась душа. Можно было с чистой совестью укрывать ноги одеялом, поправлять подушку и садиться проходить «Зельду» на подаренной на минувшее Рождество дядей «Нинтендо Свитч». В такие моменты было просто спокойно, уютно в большей мере, ведь всё было на своих местах, и никакие тревоги не могли это изменить: пока близнецы были рядом, на сердце было легко.       Дьюи братьев любил.       Больше, чем срывающие крышу приключения, больше, чем легенды о несуществующей матери, и больше, чем самые дорогие сладости из кондитерских Лос-Анджелеса.       Его любовь была глубже, чем у Ромео к Джульетте, и невиннее, чем у четырёхлетнего ребёнка к плюшевому мишке.       Искренностью чувств от него несло за милю даже во время ссор, а потребность в физическом контакте выражалась так же явно, как заинтересованность Уэбби в их семейном древе.       Они выросли вместе: выползли из одного места с несущественной разницей в минуты, делили колыбель и кровать, вместе мылись, учились, играли. У них, за редким исключением, не было друг от друга секретов.       Они доверяли друг другу.       Если бы у Луи были проблемы, он бы обязательно сказал.       Он не стал бы от них ничего скрывать.       Они же были его братьями.       Он бы обязательно посвятил их.       Они бы…       Они, вообще, слушали, что он говорил?       Люди верили, что у близнецов была особая ментальная связь, позволяющая им на каком-то нелогическом уровне чувствовать друг друга. Дьюи, как близнец во втором поколении и тройняшка в первом, мог экспертно заявить: такой связи нет. Он в неё сам не верил и других в этом убеждал. Они не были прикованы друг к другу в том смысле, в котором принято было считать. Просто друг без друга они очень сильно скучали. Тот факт, что они обычно были вместе двадцать четыре на семь, не особо помогал. У них не было какого-то эфемерного радара, позволяющего одному сказать, где другой.       Такой штуки не было, и Дьюи был этому рад, ведь, в противном случае, они бы поехали рассудком, но сейчас, очень остро ощущая нехватку чего-то важного, он бы отдал всё, что угодно, лишь бы что-то подобное действительно существовало.       Потому, что внутри всё горело. Потому, что сердце ныло, а по спине бежали мурашки. Потому, что хотелось, чтобы брат был дома, а не неизвестно где.       Луи и раньше терялся.       Пропасть в приключении для него обычная практика: не захотел идти и вернулся в самолёт, ушёл пить какао с маршмэллоу, запутался в лианах и отстал, скатился по другому жёлобу, разминулся с ними в лабиринте.       Это нормально, такое не раз случалось. Это легко решалось – нужно было просто выходить на поиски. Примерное местоположение пропажи было известно: где-то в затерянном храме или где-то около самолёта. Максимум – где-то в радиусе пяти миль от назначенной тропы. Больше он просто не прошёл – устал бы.       Но сейчас место определить было нельзя. И это был побег, а не тривиальное «я потерялся».       Поиски будут гораздо масштабнее.       Пока взрослые заняты важными звонками, на Дьюи падает сходящий с ума брат, еле как пьющий чай с успокоительным, и ответственность за осаждение телефонного номера Луи.       Так, на всякий случай, – может быть ответит.       Но Дьюфорд звонит в двадцать седьмой раз, но ничего, кроме длинных, как пальцы пианиста, гудков из трубки не раздаётся.       На двадцать восьмой приходит нежеланное «Абонент недоступен», а позже всё сбрасывается.       Дьюи чертыхается себе под нос, сильнее сжимает кожу на бедре у Хьюи, заставляя того дернуть ногой, и закатывает глаза. — Не берёт? — голос старшего немного хриплый, но не лишён надежды.       От прекращения монотонного поглаживания Хьюберт будто отмер. — Нет, — еле слышно отрезает средний близнец, словно не веря в свои собственные слова.       Луи всегда с телефоном – чертов гаджет просто прирос к его мягкой руке. Не может быть, чтобы он не заметил столько пропущенных. Телефон либо на беззвучном, либо хозяин не собирается отвечать.       Всё вокруг кажется нереальным.       Нет дождя за окном. Плевать, что окна мокрые и слышно, как капли барабанят по стеклу.       Миссис Клювдия не звонит по больницам, скрываясь на кухне с телефонным справочником и ручкой.       Уэбби не звонит в последние инстанции, маскируя свой хриплый голос под треск дров в камине за стенкой.       Дядя Дональд не кричит в трубку на дежурную медсестру: — Мальчик, да. Подросток ростом пять и два, немного полный, блондин, как пляжный песок в Майами, а не пшеница, зелёные глаза, есть веснушки, белый, — торопливо перечисляет он самое основное, срываясь и проводя свободной рукой по короткостриженым волосам. — Что значит, Вы не понимаете, что я говорю!? Белый! Европеец! Что значит, я Вас оскорбляю!? Я сейчас в миграционную службу позвоню, английский выучи и ответь мне, женщина!       Дядя Скрудж не ходит из угла в угол, временно отвергая предложения Дакворта вызвать полицию: — Да, конечно, чтобы они держали меня, когда этот паршивец заявится, — ворчит он со скорбным видом. — Ну что за наказание?       Хьюи не утирает невольно выступившие слёзы, перебирая в голове успокаивающие факты.       «Каждый день примерно две тысячи сто подростков в США сбегают из дома»       «Около сорока процентов никогда не возвращаются»       «В Бразилии – около семидесяти»       «Каждую сорок одну секунду в мире пропадает ребёнок»       Дьюи не готовится к нему присоединиться.       Они оба не паникуют, их щёки не горят оттого, что они вот-вот впадут в истерику, они не представляют, как фото их брата появится в листовках и на молочных пакетах, и они уж точно не думают о том, что больше его не увидят.       Нет.       Сейчас ночь, а они все спят.       А это один нелепый кошмар, от которого утром останется лишь влажная от холодного пота постель.       Луи будет лежать внизу, уткнувшись в телефон, его странички в сетях не будут удалены, а его вещи будут дополнять общий бардак их спальни.       Потому, что по-другому быть не может.       Потому, что всё это не правда.       Потому, что такого не может быть.       Потому, что жизнь не может быть такой несправедливой.       Луи бы не сбежал.       Ему незачем.       Он бы не ушёл.       Ему лень. Он боится темноты.       Это очень плохая шутка.       Лицо Хьюи мокрое, а дыхание – спёртое.       Его всхлипа достаточно, чтобы Дьюи последовал его примеру, уронив телефон на пол.       Это ложь.       Но их брата нет.       Внутри пусто.       На месте единого, общего сердца – дыра.       Это Дьюи бросается в объятия к старшему, а не наоборот.       Но как бы они ни старались вжаться, целыми они себя не ощущали.       Чувство потери перевешивало.       Было больно.       Очень больно.

***

      Ллевелин был умным мальчиком: о некоторых вещах он знал гораздо больше положенного. К сожалению, его кругозор отличался… лёгкой узконаправленностью: дурацкое телешоу, денюжки, стоимость активов, работа фондовых бирж, кредитные ставки, драгоценные камушки, фамильное серебро, золотоносные ручьи, нефтяные месторождения, акции, облигации и прочая мишура с ноликами и печатями, поставленными поверх водяного знака. Эти вещи были по его части – он в них разбирался, и они вызывали у него интерес. Хотя его братья не могли понять и половины в базовой экономике: Дью был далёк от всего этого, как Плутон от солнца, а граница знаний Хьюи представлялась в виде попыток выбить дяде кредит для малого бизнеса. Всё остальное младшего близнеца волновало в гораздо меньшей степени или не касалось в принципе.       К примеру, в женской анатомии, благодаря урокам здоровья, он разбирался в тысячу раз лучше, чем в альпинизме. А о том, что «альпинизм» и «спортивное скалолазание» – разные вещи, не слышал вовсе. Не так уж и часто ему приходилось покорять вершины, ведь дорога за сокровищами, обычно, вела куда-то вниз. Восходить на холодные скалы ради доказательства своего превосходства над предками он даже не собирался. Если же опасный вертикальный участок требовалось миновать исключительно для продолжения пути, то его страховал дядя Дональд, который, к слову, и занимался натягиванием и креплением страховочных тросов. Луи своему отцу доверял, а потому даже не вникал в такие мелочи, как защёлкивание карабинов или затягивание узлов. Ему просто велели не смотреть вниз и медленно лезть вверх, не думая о том, что под ним пропасть. Большего на него и его братьев (Хьюи ответственностью падал на Скруджа, а Дьюи оставался на попечении Уэбби), ввиду их неопытности, не возлагали.       О таких понятиях у верёвок как «коэффициент падения», «динамическое качество» или «прочностные свойства» Луи просто не ведал.       Это было немного за гранью его представлений о мире и чуть-чуть вне юрисдикции его сознания.       Верёвка – она и в Африке верёвка, какая между ними разница? Да никакой!       Если люди в тюрьмах умудрялись плести удавки из порванных простыней и удачно вешаться на них, то на нормальном канате всё и подавно должно получиться.       Для него никакой разницы между полностью пропитанным составом на основе тефлона тросе диаметром в четыре десятых дюйма, который не мок под проливным дождём и сильно не тёрся о скальный рельеф, и нейлоновым шнурком толщиной в тридцать пять сотых дюйма с усиленной оплёткой, который не предназначался ни для каких погодных условий, кроме стерильно-тепличных, не было. Плевать, главное, что эти штуки, по громким заявлениям производителей, выдерживают нагрузку до пяти тысяч фунтов, остальное – так, пустой звук. Пока его средние сто шестьдесят фунтов веса – ничто для максимального предела, о мелочах типа хреновых узлов, на которых можно потерять до шестидесяти процентов гарантии безопасности, можно не думать.       Но Луи верёвку не покупал – её легко можно было найти дома.       Когда ты живешь в семье авантюристов, об оборудовании беспокоиться не приходится: найдётся всё, начиная от шахтёрского комплекта и набора старателя и заканчивая альпинистским снаряжением. Только ящиков с мотками паракорда в гараже насчитывалось три штуки: любого цвета, любой длинны. Бери – не хочу. А уж сколько дорогой Дьюфорд за полдесятилетия посеял карабинов – вообще не счесть: в одном только Тайланде с его подачи пропало свыше пяти дюжин. И ведь реально не знал, куда дел, – пожимал плечами, даже не пытаясь вспомнить.       Ллевелин рад был бы взять один из мотков, только вот сто футов длины – за глаза, а испортить добро, разрезав его, не хотелось.       Уэббигейл, сама того не зная, пришла на помощь.       Вандеркряк покоряла небольшие холмы за особняком чаще, чем дядя Глэдстоун выигрывал годовой запас суши. Лазала как любитель – верёвки использовала предназначенные для спортивного скалолазания: диаметр в тридцать пять сотых дюйма, оплётка не очень плотная, со средним рисунком, пропитка стандартная, длина составляла порядка двухсот тридцати футов. Эксплуатировала нещадно: и в снег, и в град, и при высокой влажности, и на деревьях, и на обколотом камне. Понятно, что при таких условиях, и так средние по износостойкости представители канатно-верёвочной продукции комнатного типа служили не очень долго. Зато верой и правдой, и до самого конца – по мере того, как самое подверженное износу место (десять футов вблизи бухты) отслуживало своё, Уэбби его просто отрезала, пуская обрезок на рамки-аппликации. А оставшимся тросом ещё какое-то время можно было пользоваться.       В очередной раз приводя верёвку в порядок, девушка отвлекается то ли на выпавшего из окна Дьюи, то ли на звонок Лины, и полосует ножом абсолютно не там, где надо. Отрезанный кусок выходит в три раза больше обычного. Это расстраивает, но девчушка успокаивает себя: оплётка уже всё равно во многих местах протёрлась, нагрузок уже было много, да и в использование шнурок уже четыре месяца. Для собственной безопасности лучше новый купить. Что она и делает, не забыв оставшийся длинный конец припрятать под кровать, а завязанный в узел огрызочек закинуть на чердак, откуда, позже, липкие ручки не знавшего с чем имеет дело Луи и достают его, пряча в подготовленный рюкзак.       Возьми он паракорд из гаража или бельевую верёвку, всё бы прошло гладко.       Он бы уже испустил последний «вздох» в виде гортанного кряхтения, и незамедлительно обмяк бы, слабо покачиваясь из стороны в сторону с выкатившимися из орбит глазами.       Если бы он не ошибся…       … то не падал бы сейчас вслед за скинутым ящиком.

***

      Небо сине-зелёного цвета, тёмное и низкое, лёгкое и парящее, но даже ярких звёзд пока не видно – сумерки только опустились. Разве что одинокие красные огоньки идущих на посадку самолётов маячат в низких коридорах. Неровный горизонт размытой акварельной линей светлеет вдалеке, указывая путь опустившегося светила, а воздушные облака размазанной сиреневой пеной кочуют по залитому крашенным маслом небосклону, ляпая бесконечный купол неизведанного абстрактным узором. Небеса без солнца весьма красивы: не так как обжигающий робкую, жаждущую яркой сентиментальности, душу закат, но достаточно, чтобы безраздельно приковать к себе внимание. Трудно сказать, что в них было такого замечательного и романтичного, но любоваться ими, в любом случае, можно вечно.       Ллевелин, увы, красоту вечного не видит: перед глазами пышно-скруглённая крона марилэндского дуба, чёрным неровным силуэтом застилающая высь, острые листья пальметто, неприятно щекочущие облупившийся нос, и бензиновый калейдоскоп серо-коричневых перламутровых пятен. Рассеянный свет сквозь листву едва проникает: подобие лунных лучиков бедными стрелочками падает на скрытую сочной зеленью землю. Слева ничего не видно в принципе, словно половина обзора отсутствует, а по краям справа пепельной дымкой гуляют захватывающие территорию тени. Мгла – далеко не единственная причина ограниченной видимости, но для лежащего на немягкой подстилке Луи это не совсем очевидно: он даже не может осознать, что не видит, или видит плохо. Его мозг ничего не фиксирует.       Отсутствующим взглядом вперившись в никуда, парень лихорадочно дышит, вгоняя в нежелающие работать должным образом лёгкие так необходимый ему кислород. Грудная клетка с бешеной скоростью и мелкой дрожью подаётся то вверх, то вниз, напоминая тряску старой стиралки из общественной прачечной, но воздуха как не было, так и нет: дыхание настолько поверхностное, что легко поверить в то, что организм начал отвергать жизненно-необходимый газ. Вдох – выдох, вдох: внутри всё сжато, натянуто по струне. Вдох – выдох, вдох: всё жжёт и окисляется. Вдох – выдох, вдох: всё мутнеет, всё болит. Гортанные хрипы сменяют импульсивные вдохи, булькающий скрежет и рвотный кашель прерывают мелодичную сверчковую трель.       Верхняя губа разбита, во рту вкус ржавого гвоздя и столовой вилки, из носа хлещет Ниагарский водопад: две бурные алые струйки моментально прокладывают путь, омывая нижнюю часть лица тёплым багрянцем, – окрашивают челюсть, очерчивают подбородок и посягают на шею, грея холодную кожу.       Падать было недалеко: каскадные скальные уровни сами по себе не отличались большой высотой или крутостью склонов.       Или из-за деревьев так казалось.       Падение длится совсем недолго: пара секунд, не больше. На пути собираются и обламываются ветви, букет из мелких листков хлестает по телу. Если вернуться обратно к точке начала, то, по проглядываемому оборванному туннелю в южной растительности, можно даже проследить траекторию одномоментного спуска.       Однако внизу, к сожалению, ждёт не бассейн с пластмассовыми шариками, не влажная почва и не цветочное поле с покровом из нефритового мха. В бездне лишь горы строительного мусора, скрытые плотными дубовыми кронами: гниющие доски с облупившимся лаком, прогоревшие бочки, порванные мешки, осколки рухнувших платформ и склад поваленных железных штырей.       И стекло.       Много, много стекла.       Целые грязные от цементной пыли листы, кое-где запакованные в бумагу, оставленные лежать за ненадобностью, и море разноцветных осколков, уже встретивших свою участь. Срезанные при отделке детали и мелкая крашенная мозаика, так и не сложившаяся в картины на стенах недостроенных люксов.       В этом месте умопомрачительные виды – нет ничего удивительного в том, что по задумке всё должно было пропускать свет и сиять во всей своей славе: большие окна, перегородки с выцарапанным орнаментом, собранные из каплевидных бусинок люстры. Стекло было прозрачным, стекло в разном виде преломляло свет, стекло просто мыть и легко заменить, стекло отличалось дешевизной в сравнении с более роскошным материалом, а выглядело примерно так же, – на нём можно было приличные деньги сэкономить, не переживая за имидж. Оно выглядело богато, состоятельно, походило на хрусталь и использовалось в популярном тогда среди богачей минимализме – лучший выбор среди прочих. Именно за решение использовать его в качестве основного материала дизайнер получил награду в восемьдесят третьем. Именно поэтому его тут так много – целый стеклянный океан. Именно поэтому Луи падает на него: здесь плюнуть нельзя, чтобы не попасть на хрупкий обломок. Именно поэтому, а не потому, что его удача работает странно. Не потому, что шансы изначального не в его пользу. Не потому, что случайности… просто случаются.       Падение ненадолго подымает облако грязной пыли и однократно-оглушающий звон, эхом отзывающийся на задворках сознания. Звук очень знакомый: сколько ваз попадало во время игр с бластерами «Нёрф», сколько тарелок разбилось при мытье, сколько бокалов полегло на банкетах, сколько окон было заменено из-за запущенных Уэбби мячей. Его ни с чем не спутаешь: такой чистый, режущий, едва ли мелодичный, но точно говорящий, что у кого-то проблемы. Даже не видя, что произошло, лишь слыша отстрелявший лязг, мозг без каких-либо усилий воссоздаёт картину: расползание неровной сеточки трещин, отлёт невидимых, острых как бритвы, частичек, будущая бесполезность суперклея, потеря денежной ценности, чувство дядиной тяжёлой оплеухи и саднящее ощущение в ухе, за которое миссис Клювдия будет тянуть. Ничего нового – всё знакомо, как пять пальцев на руке.       Когда Ллевелин приземляется в первый раз, звук… не очень чистый – слегка глуховатый и очень тяжёлый. Не такой, словно ударил колокол, но как будто что-то увесистое было скинуто с третьего этажа на тонкий железный лист. Когда, из-за наклона мусорной кучи, он скатывает к её подножию, зарываясь в пальмовые листья, звук скребущий, словно что-то волочат против воли. Когда он останавливается, лежа на спине без возможности нормально вдохнуть, звук тянущий и неоднородный, – Луи машинально ворочается: тело вздрагивает, каждая мышца сходит с ума, мозг словно проверяет моторные функции, очухавшись от недавнего избыточного притока крови к мозжечку. Недолгая, вялая возня продолжается ровно до того мгновения, когда ватной рукой удаётся ослабить затянутую петлю, оттянув её от затылка. Завязка, в энциклопедии Юных Сурков именуемая «Эшафотным узлом», плотная и крепкая, но легко развязывается, если обладать свободой действий.       Скрип и шуршание мусора глохнут на фоне вызванного агонией воя.       На полноценный крик просто не хватает сил.       А ещё становится жарко.       От удара тело болит: грудная клетка потрескивает, как тлеющие поленья в камине, а вдавленный в плоть позвоночник змеёй норовит выползти из бренного мясного чехла. Внутри бушует пожар: органы плохо восприняли резкую смену высоты. Внизу живота усиленно колет, в пояснице режет в лучших бензопильных традициях, а ноги сводит самая сильная судорога, которую Луи когда-либо испытывал. При непроизвольных движениях, вызванных сошедшим с ума импульсом, незамедлительно простреливает в пах с такой силой, с какой Дьюи кидает бейсбольный мяч. Мочиться хочется нестерпимо, почти до слёз, но парень не уверен, что может этот процесс контролировать. Что-то желеобразное настойчиво просится выйти в мир через рот, но повернуть налитую свинцом голову не представляется возможным. Бульканье в районе сердца не сулит ничего хорошего, а медленно расползающиеся по бокам под толстовкой тёмные пятна предупреждают лучше сирены. Сердце выигрывало в гонке с кровотоком, а в ушах фонило, как при ударе микрофона.       Кожа быстро белела: минута, две и он светлее достанной из крахмала простыни. И прозрачнее, чем намытое лобовое стекло лимузина: изумрудные вены проступают так чётко, что любая картинка из медицинского учебника позавидует. Холодный пот тонкой плёнкой покрывает болезненно бледный покров.       Боль нестерпима: её много, она разная, и мозг затрудняется такое обрабатывать. Агония оглушает, все мышцы напряжены, Луи чудом не откусывает окроплёнными кровью зубами себе западающий неизвестно куда язык, а нервы отказываются продолжать работать в таком режиме.       Мгновение, и Ллевелин не чувствует ничего.       Не чувствует рези точно так же, как не ощущает своей принадлежности к этому миру.       Исчезли боль, звуки, само пространство вокруг. Ничего не видно, не слышно. Ничего нет.       Организм будто опьянел, перекрыв кран несущих информацию потоков: тело обмякло и ни на что не реагировало, напоминая сломанный манекен или вышедший из строя движок. Слабое дёрганье побелевших пальцев рук и ног свидетельствовало о пока ещё теплящийся внутри жизни, но даже эти небольшие сокращение становились всё реже и реже. Стоны и метания окончательно сошли на нет. Губы начали запекаться, а полость рта иссохла – покрылась металлической коркой. Тошнило и хотелось пить. Жажда мучила страшно. Волны болезненных спазмов, словно приливы при полной луне, накатывали с очень коротким интервалом. Черты пропорционально правильного лица абстрактно, словно на детском рисунке, заострялись. Аккуратные носогубные складочки, когда-то давно выступавшие при натянутых улыбках, разглаживались.       Зелёные глаза потускнели, потеряв блеск. И так не излучающий оптимизм взгляд окончательно сравнялся с рыбьем вылуплением на рыночном прилавке: стал полностью неподвижен.       Лилово-серые круги под глазами были шириною чуть меньше, чем в два пальца, – напоминали больше первую, неудачную, попытку маленькой девочки воспользоваться дорогими тенями матери. Сама глазница начала казаться разительно глубже – яблоки будто запали, притянутые гравитацией сквозь череп. Белок был почти розовом от полопавших сосудов, а прежде изумрудный цвет радужки загрязнился мутно-серым оттенком. Правый глаз безвольно норовил закатиться, а левому что-то мешало закрыться. Или открыться. Из-за выступившей в большом количестве кровавой каши, которая смешалась с небольшим осколком, было довольно сложно понять, что там происходит. Было ясно одно: этот глаз не видел. Но не то, чтобы Луи, будучи неспособным даже веки закрыть, это понимал.       Он не осознавал ничего в принципе: падение было слишком неожиданным и стремительным, а приземление – болезненным и нежеланным. Ни в один из этих моментов думать особо не хотелось. Да и не о чем было: рассуждения о неизбежности удара не были перспективным направлением мыслительного процесса, а рассуждения о собственных ошибках лишь унижали. Боль не давала сосредоточиться, а торможение агонии спрессовало мозг. Луи просто лежал во всём своём помятом величии, прикрытый мусором и листвой от посторонних глаз, и даже сам Бог не был способен его увидеть. Сломанный, забытый, он просто хотел сомкнуть веки, вообразив, что всё это чудится ему в предсмертном висельном акте, но даже этого не был способен сделать.       Он ничего не мог сделать правильно.       Даже умереть.       Какое же он ничтожество.       Что бы сказал Хьюи?       Он бы окинул его скептическим взглядом, указал бы на то, что ему лучше не мешаться под ногами, и отругал бы младшего за то, что тот выдрал страницу из его энциклопедии.       «Луи, не трогай – сломаешь!»       Как бы отрегаровал Дьюи?       Споткнулся бы об него, рассердился бы на это, сказав, что это только его вина, спросил бы, почему банановых кожурок три, а не две, и утопал бы по своим делам, утащив с собой Уэбби.       «Вечно ты так, Луи!»       А остальные… остальные Ллевелина не интересовали.       Мнение братьев было ближе, весомее. До каких-то пор только оно и имело значение, ведь они заслуживали всего самого лучшего. Такой как Луи им точно был не нужен. Они ясно дали это понять, когда разбрелись по разным углам: один в секту, которая явно скоро начнёт вымогать с него деньги, второй – с головой без мозгов в приключения. Ни туда, ни туда, охотно за собой они его не звали, даже не предлагали, если только он не был зачем-то нужен: партнёр для получки значка, оператор телефонной съемки, запечатляющий близнеца во имя экстрима. Они лишь с упоением рассказывали о своих делах, не интересуясь его мнением. Говорили так, словно он был не больше, чем карта памяти, которая всё запомнит и напомнит о прекрасном в нужный момент, через некоторое время, подняв им настроение.       Его близнецы хоть и отличались большей человечностью, всё равно выдавали в себе потребителей. Может быть шанс показать истинное лицо выпадал им не так часто, может быть, они были воспитаны лучше, чем он, может навыком конспирации они владели круче, но, всё равно, они, как и он, пользовались людьми вокруг себя, не боясь указывать на их недостатки. Как тогда, когда Дьюи обвинял Уэбби в том, что их пара не лидировала в настольных играх. Как тогда, когда Хьюберт без расшаркиваний ляпнул, что Дьюи хуже его, и что стажировка ему не светит. Да, они извинялись. Прощение просили искренне, почти на коленях, но действительно ли они сожалели? Действительно ли были не правы? Понимали ли это? Скорее всего, нет.       Тем лучше.       Единственное, чего Луи хотел бы, так это чтобы его близнецы не держали на него зла.       Не то, чтобы на том свете его это волновало.       Температура его тела падала, а сердцебиение обманчиво учащалось.       Может быть это было началом долгожданного конца.       Ллевелин не думал.       Он просто на это надеялся.       Пребывая в полной апатии, он не различает отчётливых шагов, раздающихся где-то справа, не видит яркого света фонаря, направленного ему прямо в лицо, и не слышит, как кто-то, не стесняясь, ругается, приказывая вызвать скорую, и бросается рядом с ним на колени, щелкая перед самым носом пальцами.       Кажется, охрана отреагировала на поднятый им во время падения шум.       Его это не радует.       Но он спокоен.       Ему спешить некуда, а сожалеть - не о чем.

***

      По свободному коридору на освещённой трассе на максимально допустимой скорости несётся медицинский фургон. Со стороны он напоминает размытое бело-красное пятно, ошалело несущееся в общем трафике, коим, по факту, и является. Он едет плавно, профессионально, с включённой сиреной. Находясь внутри трудно сказать, что он движется, – водитель прекрасно справляется со своей работой, с должным внимание следя за дорогой. До ближайшего госпиталя рукой подать – чуть меньше десяти миль. Ехать всё время прямо. Потом дважды свернуть, нырнуть в туннель, и уже будет видна парковка. Путь давно изучен – ошибиться невозможно.       В салоне в форменной одежде работают два парамедика: мужчина средних лет с уже проступающей сединой и молодой человек, по виду – только-только из колледжа. Оба отточенными движениями, без эмоций, отрабатывают свой недельный оклад. Не важно как, их задача: безотлагательно оказать первую помощь, чтобы человек на каталке перед ними дотерпел до госпиталя.       Их сегодняшний пациент: белобрысый подросток-висельник – очередное решившееся на самоубийство дитя, лежащее в остатках собственной одежды, которую разрезали для удобства. В результате несчастного случая он упал с высоты сорока футов, приземлившись на твёрдую поверхность. В меню: вдавленная рана от верёвки на шее, сломанные рёбра, явный ушиб органов, крест на селезёнке, вероятное сотрясение, внутреннее кровотечение, сильное повреждение левого глаза, множественные неглубокие царапины и ушибы, потеря крови, а также вызванный всем этим коктейлем травматический шок.       Жгуты не требуются, на глаз наложена марля с лёгким антисептиком.       Реакции почти никакой, артериальное давление стремительно падает, пульс нитевидный: сто тридцать два удара в минуту, учащается.       По мальчишеским венам уже гуляет почти предельная доза наркотического обезболивающего, а давление пытаются удержать при помощи двух вазопрессоров. Для поддержания циркулирующего объёма крови через капельницу вливают коллоидный раствор.       До этого момента Луи ни разу не катался на скорой. Он и в больнице-то пару раз всего был: когда Хьюи сломал руку, когда нужно плановые прививки было делать, и когда он в шесть лет перенёс ветрянку. Поход к врачу – удар по кошельку, и если на то не было веской причины, ни его самого, ни его братьев к врачу не водили (конечно, школьной медсестры было вполне достаточно). Потому, что трещина в пальце или ранка на разбитой коленке не совсем равноценны вычитанию восьми сотен долларов из семейного бюджета. Поэтому не то, чтобы он эту поездку ждал или запомнил бы: навряд ли это можно сделать, находясь без сознания. Но, всё равно, в первый раз же. Так что считается.       Странный тревожный писк, хоть и не совсем неожиданно, но гремит как гром среди ясного неба.       Для подтверждения того, что и так уже известно им обоим, старший фельдшер поднимает руку в слегка окровавленной синей перчатке к шее лежащего парня и прикладывает два пальца к сонной артерии, сосредотачивая своё внимание.       Ллевелин не умел ставить цели. Не умел их и добиваться. Он не мог перебороть свою лень. Всё это было слишком сложно и муторно. Всё всегда шло не по плану, словно закон Мёрфи действовал на нём в полную силу.       Но, может быть…       Может быть, наконец, случилось то, что должно было случиться?       Проходит полторы секунды, и звучит констатирующая факт команда к действию: — Пульса нет.