Паллиатив

      Луи был чувственным и… чувствительным.       Когда-то.       Но разросшаяся, словно плесень на влажной древесине, пустота поглотила всю его эмоциональную начинку, строго запретив ему меняться в лице. Он ощущал себя разорённым, обделённым и осуждённым. И ничто в этом поганом мире не могло заставить его чувствовать себя лучше. С этим пришлось просто смириться, уняв огненную боль внутри. Сделать это было довольно просто, зная, что до прихода состояния полной бесчувственности оставались считанные часы. Восемнадцать полных оборотов часовой стрелки отделяли мнимое отсутствие эмоций от их полного исчезновения. И парень не соврал бы, сказав, что ожидание убивает его. По телу несётся дрожь, челюсть сводит, а нутро пылает. Конец, это действительно конец. Безоговорочный, бесповоротный и желанный до звёзд перед глазами. Пара шагов, и свет погаснет.       Электронные часы на тумбочке показывают два ночи, и красные цифры отражаются в печальных зелёных глазах, когда Ллевелин кидает на табло усталый взгляд. Каждая ушедшая в небытие секунда увеличивала липкую неоднозначность и дарила дюжину сомнений, и, если бы Луи на мгновение задумался, у него затряслись бы коленки. Он не мог позволить себе быть слабым на финишной прямой. С его стороны было лучшим решением не думать о большинстве вещей, а просто придерживаться плана. Поэтому стоило забыть о смысле жизни, о бешенных скидках на мармелад из фруктов, которые будут в июле, об анонсированных наушниках от «Ваддлз», о премьерах новых блокбастеров и о «после», в принципе. Потому, что только так можно было завершить начатое: сузив кругозор и перестав мечтать. Ведь мир не исчезнет, когда его туша безвольно повиснет на верёвке с чердака. Обычные люди так же, как и раньше, будут ходить на работу за средние двадцать семь баксов в час, проститутки продолжат тусоваться вдоль северного шоссе, ловя тачки извращенцев, а дети не прекратят клянчить у родителей больше денег на карманные расходы. Солнце всё также будет садиться на западе, а количество подростковых беременностей по статистике не сократится.       Принятие некой стабильности и понимание баланса Вселенной хоть и не обнадёживает, но успокаивает. Сердце Ллевелина сумасшедше не колотится, а его дыхание не спирает. Он спокоен как внешне, так и внутренне. Он осознаёт, что больше не нужно притворяться и делать то, что он не хочет или не может. Ему не надо врать о том, что он не чувствует, как осколки главной мышцы пилят его ребра, и не надо прятать слёзы за улыбкой. Кому есть до этого дело? Никому. Он убрался за собой, как взрослый мальчик: разгрёб бардак, связал концы, простил обиды и извинился сам. Его ничего не держит, и он, впервые за долгое время, чувствует себя свободным от каких-либо обязательств. На его плечах нет груза, тело не содрогается от рыданий и ненависть не кружится рядом. Луи не чувствует, что парит, но ощущает определённую лёгкость в жилах и ясность в сознании. Это… вдохновляет. Позволяет спокойно выдохнуть и понять, что несмотря на то, что на отсчёт пошли его последние сутки, день пройдёт гладко. Без суматохи и неожиданных поворотов. Во всяком случае, парень хотел в это верить. И запретить ему никто не мог.       Младший Дак завершил все свои дела настолько, насколько это было возможно. И последним, что оставалось сделать, чтобы завершить своё пребывание в родном доме, стало исполнение желания побыть наедине с самыми близкими людьми на всём белом свете. Именно побыть, а не проститься. Луи не хотел никого волновать, а тем более тех, кто всегда был рядом. Хьюи и Дьюи заслужили самого завуалированного и искреннего прощания, на которое их младший брат был способен. Нет ничего лучше, чем быть в блаженном неведении. Ллевелину оставалось лишь надеяться, что потом они не будут злиться на него за то, что он сделал, или, если будут, смогут его когда-нибудь простить.       В конце концов, он же не собирается сделать нечто ужасное?       Даже, если и так, братья навряд ли поймут мотив или цель. Будет проще, если ему не придётся перед ними объясняться.       В любом случае, сердце Луи никогда не было чёрствым. Оно билось во имя многого, заставляя неистово пылать страстью ко многим вещам: к диким розам, к примеру, к декоративным чашам из кокосовой скорлупы, к ухоженным ногтям или к красивым закатам. Раньше ему многое нравилось, и он никогда не стыдился этого, пусть и не демонстрировал свою привязанность явно. Он без зазрения совести плакал над грустным фильмом, когда был один, без задних мыслей одаривал комплиментами объекты своей минутной симпатии, не терпел поползновения к своим вкусам и чрезвычайно остро реагировал на притеснения своих интересов. Сердечко разрывалось от тепла, а чаша эмоций была всегда переполнена. Он мог улыбаться одними глазами, не нуждаясь в использовании лицевых мышц, и любой мог бы сказать, что он счастлив. Оттого было вдвойне тяжелее признать, что где-то в душе случилась авария. Настоящие улыбки больше не посещали бледное лицо, а за неменяющимся фасадом из стеклянных глаз и грязных веснушек не таилось ничего, кроме горькой пустоты. Всё, что когда-то дополняло мир, больше ничего не значило и не представляло из себя нечто особо важное. Материя смешалась с грязью и, похоже, навсегда потеряла свою ценность.       Однако, несмотря на собственную опустошённость, где-то глубоко внутри всё ещё сидела та часть, которая не растворилась бы сама по себе, и которую Лу-Лу не смог бы отпустить сам, как бы болезненно узы не сдавливали ему руку.       Как бы отчаянно он не желал, он просто не мог избавиться от порождённой годами привязанности любви к братьям.       От горячей, неистовой, нежной, трепетной и самой настоящей любви.       Луи не перестал их любить. Никогда не смог бы, даже если бы захотел. Казалось, это светлое чувство было тем единственным, что не затронула поглотившая всё серость. Это было именно то сокровище, которое толкало парня на многие совестные поступки, которое давало лишнюю храбрость, и которое заставляло жить. Именно тот фрагмент, который разбавлял беспечный эгоцентризм и всеобъемлющую беспристрастность. Надуманная, глупая, местами мешающая, но такая родная часть личности, без которой Ллевелин просто не представлял своего существования. Тот барьер, тот стопор, который всё ещё пытался, всё ещё ставил перед выбором…       «Останься… ради них»       «Уйди… им будет лучше»       То, что Луи мог послушать, и то, что Луи слышать не хотел.       Он сыт по горло всем этим. Он сделал так много (и так мало), чтобы отрезать себе путь к отступлению, и никакие отголоски его бывшего «я», лживо беснующиеся у него на пороге, не заставят его повернуть назад. Он уйдёт. Так будет лучше для всех. А любовь послужит причиной. Причиной, почему он не попрощается, не напишет записки, не обнимет, не покажет слёз, и причиной, почему скроет свежесделанную татуировку с индивидуальным номером и символом больницы, что находится на боку. Он их любит. Им незачем знать. Некоторые секреты должны уходить в могилу. Младший близнец лишь надеялся, что семья не превратит это в очередную загадку.       Когда ты кого-то любишь, то готов создать для него иллюзию идеального мира. Ллевелин не был исключением и, готовя себе скромную прощальную вечеринку, он руководствовался лишь конспирацией и чистыми помыслами. Домашнее кино на потолке вместо полотна, хорошие закуски и мягкое место, - всё это вкупе создавало уют и гасило тревоги. Ведь нет ничего роднее и желаннее простых дружеских посиделок, душевность которых согревала даже самые холодные сердца. Он обставил всё как банальный приступ жажды ласки, к которому был склонен на протяжении всей своей жизни. Никто и подумать бы не мог, что за воздушными подстилками и маслянистым попкорном младший из близнецов спрятал своё прощание. Это было… жестоко, в каком-то смысле, ведь, если заглянуть в недалёкое будущее, можно было вообразить душераздирающую картину того, как старшие близнецы, прокручивая сложившуюся ситуацию в светлых головах, рыдали бы от осознания, что последним диалогом их троицы был бы разговор о плохой актёрской игре Кристен Стюарт.       И Луи нисколько не стыдно за это, ибо всё шло согласно плану. Ему не на что было жаловаться. В конечном итоге, для старших отпрысков семьи Дак этот эпизод жизни и должен был быть рядовым. Они не должны были допустить мысль о том, что завтра что-то может пойти не так. Их жизнь не изменится. И паренёк надеялся, что позаботился об этом, и что актёрские данные в очередной раз сыграли ему на руку. В конце концов, он же не Родину предал, продав секреты китайским шпионам, а просто доживал последние часы. Предпосылок для ошибок не было. И усталость двух придурков, одетых в цвета, смесь которых вызывала эпилептические припадки, тоже была как нельзя кстати. Плевать на содержание последнего разговора – он всё равно был недолгим. Девка в кадре ещё не успела развести ноги, а старшие близнецы уже были в отрубе, видя десятый сон. Луи ничего не оставалось, кроме как досматривать фильм в одиночестве и, лежа между самыми близкими, бояться лишний раз пошевелиться. Для них же будет лучше, если они проснутся только утром. А для него такое развитие событий было бы предпочтительнее.       Минуты тянулись умопомрачительно долго, фильм не вызывал никакого интереса, а картинка неприятно пестрила перед глазами. Луи не замечал этого, находясь в каком-то пограничном состоянии между вялым бодрствованием и конечным ступором. Не было никаких мыслей. Ни хороших, ни плохих. Тоска не одолевала, а внутри черепа стоял оглушительный звон, который блокировал большинство внешних явлений. Ллевелин ничего не чувствовал. Абсолютно ничего. И его это не волновало. Не трогало вообще. Он не чувствовал себя морально разложившимся отрепьем, не называл себя последней мразью и не брал на себя вину. Ни свою, ни чужую. Он был… опустошен. Снаружи бледная тусклая оболочка, а внутри забытые Богом руины.       Как символично.       Впрочем, плевать.       Думать о себе (о собственной убогости) на пороге кончины было очень самовлюбленным делом. Младший близнец хотя бы напоследок хотел задуматься о других. Это его последний шанс взять себя в руки, и он не собирался его упускать.       Хьюи спит на спине. Лежит нарочито ровно – словно стоит, опёршись о стену, - параллельно одной части и перпендикулярно другой. Становится страшно за такой уровень невольного перфекционизма, но Луи не подаёт вида, засмотревшись на эстетичный, слабо белеющий в свете луны профиль старшего близнеца. Весь вид говорил о спокойствии и умиротворении спящего: длинные ресницы не дрожали, глаза не бегали под ширмой плотно сомкнутых век, дыхание было ровным, глубоким и горячим. Непослушные белёсые кудри, в кои-то веки не скрытые вязанной шапкой или дешёвой бейсболкой, разметались по подушке, а пара мокрых прядей пристала к высокому лбу. Капельки пота блестели на мраморной коже, рот был слегка приоткрыт, а адамово яблоко временами немного подрагивало при непроизвольном сглатывании слюны.       Ллевелин разглядывает до боли знакомые черты и не может отвести остекленелый взгляд в сторону. Каждый ровный вдох брата отдаётся в усталом мозгу звучным щелчком и будит воспоминания о некогда не поддающихся осмыслению чувствах. Хрустальная слеза непрошено жалит блёклый уголок глаза, и Лу до пятен жмурится, из последней воли давя низкий гортанный всхлип. Его побитое сердце незамысловато пропускает хлипкий удар. Затем ещё один. И ещё раз, напоминая ему о явном факте его мягкотелости. Дрожь спешно бежит по чистой спине, еле видные волоски браво стоят дыбом. Что-то горит внутри – живот сводит от непонятного желания, а слабая щекотка игриво дергает частую сеточку нервов.       Луи интуитивно понимает, что это жутко – впериваться в кого-то взглядом, имея за душой странные нечитаемые намерения, но ничего не может с этим поделать. Он и так отказывает себе во многом: ему хочется обнять Хьюи, а не довольствоваться воображаемой связью. Он не желает проводить свои последние минуты в облаке чистой фрустрации – он хочет проявить свою любовь, напоследок почувствовать тот неповторимый жар братской привязанности, представление о которой он почти утерял. Ему жизненно необходимо притянуть старшего близнеца в самые нежные, самые сильные, самые крепкие объятия из возможных. Он хочет прильнуть к щупловатому телу, обвязаться вокруг него, словно змея, зарыться облупленным носом в хлопок красной рубашки свободного кроя и прижаться смазливой щекой к тёплой груди, слушая родное биение доброго сердца и всхлипывая в такт с ним. Первобытная тяга к ласке пеленой застилает заветные изумруды, и на секунду парень готов поклясться, что не видит и не чувствует ничего, кроме судороги от зуда нетерпения.       Но он контролирует себя. С большим трудом, но контролирует.       Его братья устали. Он знает об этом. Он рассчитывал на это.       Они так вымотались, что даже не приняли душ, - запах пота, остро режущий нос, отталкивает, но Луи всё равно. Это лишь ещё одно доказательство того, что старшие близнецы лишены сил. Они не просто спят, а спят мертвецки, и их навряд ли разбудит что-то столь же приземлённое как прикосновение. На желанные объятия рассчитывать не приходится, но чем чёрт не шутит – без прощального физического контакта Ллевелин уходить не собирался.       Движения были скованными, а робость переходила границы. Привычка лежать по середине сыграла на руку. Луи аккуратно, на сколько это было возможно, придвинулся к брату, стараясь не очень сильно шуршать накрахмаленной простынёй, и тяжело перевернулся на бок, слегка приподнявшись на локте. Складка белья под давлением неприятно впилась в кожу, а сбитое в ноги одеяло и вовсе перекочевало на пол. Чёрная футболка неудачно задралась, оголив испорченную видом залезших с боков растяжек поясницу, озарившую полутёмный мир незамысловатым румяным узором. Ползший сквозняк холодил сливочную кожу, пуская потоки мурашек, а пылинки в воздухе замирали. Слабый звон тишины глушил всё вокруг, и казалось, что ничто не могло испортить момент.       Луи ещё раз обвёл взглядом знакомое лицо, последил за причудливой игрой теней и, не сумев сдержать обречённый вздох, подался вперёд, стараясь не слишком налегать.       Сухой поцелуй в туповатый уголок челюсти вышел немного скупым, но не менее жарким и исключительным. Вероятно, прижиматься обветренными губами к лицу брата пока тот спит – не лучшее занятие с точки зрения приличия, но младшему плевать, как бы по-извращенски это не выглядело со стороны. В конце концов, он не в штаны к нему лезет, а просто прощается, пытаясь по-человечески выразить свои скрытые чувства. Отстраняясь, Ллевелин задевает мочку уха холодным кончиком носа и легонько мажет губами по влажно-изящной скуловой линии. Хью немного хмурится во сне, сводя белёсые брови к переносице, но особых признаков пробуждения более не показывает. Капелька пота медленно течёт у него по виску.       Луи шепчет без слов, и кажется, что даже Бог не способен правильно его расслышать: — Я люблю тебя, Хьюи.       И уголки его рта на мгновение дергаются вверх, а разряд тока пробегает по телу, одаривая судорогой кончики пальцев.       Столь многое сказано этими словами, что добавлять ничего не хочется. Но так много повисает в воздухе, что становится грустно:       «Я люблю тебя, Хьюи. Люблю так, как любят человека, которому обязаны спасением жизни: горячо и любезно. Без всяких «но» и прочих неуклюжих оговорок. Я не обижен на тебя и никогда не был: ты хороший брат, несмотря на кратковременные приступы высокомерия и наплыв неконтролируемой гордыни во времена притеснения твоих умственных способностей. Ты, конечно, не гик, но тоже ничего – сойдёшь. Мне по крайней мере сошёл. Ты дико раздражал своей онлайн-игрой в два часа ночи и душил своей заботой, и заставлял биться головой об стенку из-за своего паникёрства, но я точно знаю, что ты, вопреки всем доводам, лучшая версия себя, и ты можешь этим гордиться. Открыто. И может, я не до конца верю, что у тебя всё получится (Боже, будем честны, ты зануда редкий и не гей в придачу – на собственную семью не рассчитывай, либо жди развод через полгода после свадьбы), а жизнь сложится гладко... просто знай – я поддерживаю тебя в любых начинаниях. И, во всяком случае, я чаще был на твоей стороне, чтобы ни говорил и как бы ни принижал сарказмом. Ты мой брат. Ты не осуждал. Ты помогал. Мне не на что жаловаться. Присматривай за Дьюи и помогай дяде Дональду. Будь рядом с ними тогда, когда они будут в этом нуждаться. Прости и прощай»       Луи отворачивается не по собственному желанию, а лишь из твёрдого принципа. Он знает, что, если продолжит в том же духе, не сможет остановиться. Как бы он ни притворялся, ему есть, что сказать. Молчаливая тирада, обращённая к старшему близнецу, в своей истинной форме длиннее библии. В этом нет ничего странного – Хьюи треть их общего сердца и треть сердца младшего; само собой разумеющиеся отражение. И, переворачиваясь на другой бок, Ллевелин не может не признать, что лишает себя последнего шанса на важное заявление. Они вместе всю жизнь. Общих воспоминаний навалом. Он чувствует себя тем ничтожным хлюпиком, который знает грязный секрет жениха, но не может вымолвить и слова, когда священник велит высказаться против союза. Язык отсыхает, а разум покрывается летящим от эфемерного огня пеплом.       Прокатываясь по подушке лицом, парниша, как бы невзначай, стирает одиноко выступившую слезу.       Он стыдится её в той же мере, что ненавидит себя. Но это он хотя бы в состоянии отпустить.       «Я люблю тебя, Хьюи»       На этом всё.       Образ близнеца в красной рубашке пропадает в тот же миг, как Луи переворачивается на другой бок, и больше не мозолит глаза. Лишь тихое дыхание старшего, которое отчётливо слышно за спиной, заставляет осесть в животе неприятную скорбь. Ллевелин внушает себе, что это просто навязчивый голод. Тело внимает ему – в желудке как по команде заурчало, а картинка нежной улыбки и тёплого взгляда сменилась на слайд с горячим бургером.       Однако сопение Дьюи возвращает обратно в реальность. И легче от этого, увы, не становится.       Дьюфорд спит беспокойно: много ворочается, артистично играет мимикой и неразборчиво бурчит во сне, редко всхрапывая во время смены положения, мнёт под себя большую часть одеяла и не контролирует движения рук и ног, вертясь как новенький волчок на гладкой древесине. В общем, напоминал ненаигравшегося за день ребёнка. Каким и был, если честно. Луи нашёл бы это милым, если бы сразу после медленного переворота не получил по колену. Тупая боль не злит, а только раздражает, заставляя безвольно вздохнуть и стиснуть зубы. В такие моменты становится понятно, почему добродушный Хьюберт всегда уступает ему местечко по центру. Коварство, всё же, у всех в этой семье гуляет в генотипе. Для Лу загадка, почему всё его тело не покрыто синяками от такого домашнего «насилия», но не то, чтобы его это сильно волновало. Лишь усилие воли помогает не зашипеть и позволяет расслабить резко напрягшиеся мышцы лица. Нет смысла тратить драгоценные минуты на что-то столь же несущественное как возмущение.       Будучи верным самому себе и хорошо зная брата, Ллевелин не спешит проворачивать со средним братцем тот же ласковый фокус, что и со старшим. Нет, Дьюи обманчиво расслаблен. Это факт. Он просто выглядит так, словно намертво вырубленный. На самом деле, он спит довольно чутко для дезориентированного полена. Виной ли тому возраст или это ещё одна какая-то редкая родственная особенность, это остаётся данностью. Луи знает, что, если хотя бы неосторожно подышит на лицо Дью, тот сразу подскочит, ища нарушителя. Рисковать не хочется, да и само Мироздание в лице взбалмошного намекает, что делать этого не стоит – Дьюфорд методично переворачивается на спину, а его растрепанная голова отклоняется в противоположную от младшего близнеца сторону. Читать знаки Судьбы – не на гуще кофейной гадать. Младший всё понимает, поэтому ограничивается тем, что мягко берёт руку тыквоголового в свою ладонь.       Кисть Дьюи груба на ощупь и на ней много мозолей, а кожа кое-где слазит, сворачиваясь в хлипкие, легко разрывающиеся трубочки. В любой другой миг Луи не стал бы противиться желанию поотрывать шелушащуюся плоть, но сейчас у него не было выбора, кроме как сжать тёплую руку с мягкой силой и робко поводить большим пальцем по тыльной стороне ладони. Чувствительная подушечка сразу подмечает неровности – свежие растительные ожоги. Кажется, кто-то снова бесцеремонно лапал ядовитый плющ, или что похуже. Представляя эту до жути привычную картину, Ллевелин хмыкает. Это так в стиле его безбашенного брата, что не покачать головой невозможно. Дуракам закон не писан, как говорится.       Лу не брезгует – подносит руку к своему лицу, стараясь направлять её под правильным углом, и спешно прижимается к горячей коже губами. Припечатывает прямо по тому месту, где залегает розовеющий шрам-рубец – напоминание о неправильном обращении с мачете в джунглях Гвинеи. — Я люблю тебя, Дьюи, — шепчет Ллевелин, не отнимая руки ото рта, и слабо выдыхает.       Он вновь не договаривает. Но на этот раз просто считает, что речь бессмысленна по своей природе. Однако его мнение субъективно. Он просто не капает никому на мозг и не залазит людям в душу. Впрочем, и в своей гостей особо не жалует.       «Я люблю тебя, Дьюи. Будем честны: в силу привычки и по факту, но таким, какой ты есть. И это не значит, что меньше, чем Хьюи. Просто мы с тобой… немного разные, если это хоть в какой-то степени отражает суть. Мы не имеем общих целей или схожих увлечений. У нас не всё было гладко. Стоит признать это. Но хороших моментов всё равно было больше. Ты, временами, редкий дебил и колледж тебе не светит, и ты часто кричишь, и шестьдесят процентов своего существования ты провёл как будто под наркотой (хотя у тебя денег нет даже на кокс для бедных), но… я не представляю своей жизни без тебя. Просто не представляю. Ты такая же часть меня, как и Хьюи. Но я – не часть вас. Посмею на это надеяться. Знаешь, дурачкам везёт. Поэтому, на мой взгляд, особо больно на пути тебе не будет. Просто дам тебе два совета. Первый: начинай искать работу. Притёсывайся к Хью в отряд сурков, чтобы потом стать вожатым, учись носить тарелки или ищи курсы для гидов по опасным тропам. Одними приключениями жить нельзя, а пилотом… ты не станешь. Просто прими это, чтобы потом не разочаровываться. Обслуга - твой апогей, и я как бы шучу, но нет. Мы все знаем, что «Мама отрывалась, пока тебя носила, и пила в запой; мама отрывалась, пока тебя носила, вот ты и тупой!» про тебя в каком-то смысле. Без обид – не все пользуются головой по прямому назначению. Позаботься о своём будущем сейчас – сделай одолжение дяде Дональду. Второй: предохраняйся. Ради Бога, нерадивый раздолбай, не забывай про резинку. Мне мерзко об этом говорить, но, прежде чем сунуть, проверь, что плащик на тебе, а не в кармане джинсов. Ты у нас не за аборты, если я что-то о тебе знаю. Уэбби тоже не по ту сторону общественного мнения. А второго Дьюи земля не вынесет. Подумай о мировом балансе – потрать тридцать баксов на здоровенную пачку латекса от людей. Обещаю, это не так сложно. Думаю, мне особо не на что тебе указывать. Ты неплохой человек и хороший, пусть и не идеальный, брат. Береги себя. Адью, Дью»       «Я люблю тебя, Дьюи»       И это финиш.       Луи больше не видел смысла задерживаться. Конечно, нутро пискляво вопило, прося потянуть резину чуть дольше, и молило проникнуться моментом. Но зачерствевшая душа повелела положить руку братца на место. Совесть понуро склоняет голову, и Ллевелин разжимает пальцы, чувствуя, как летняя прохлада обжигает слегка вспотевшую от недавней близости ладонь. Дьюфорд, словно избавившись от якоря и получив свободу телодвижений, неловко дрыгает ногой и отворачивается. Наступает онемение, и разум старается не зацикливаться на безотрадном ощущении. Младший близнец равнодушно поглядывает на знакомую синюю футболку, что от пота прилипла к спине Дью, вдыхает щекочущий нос резкий аромат и поджимает губы, хмурясь по приказу шаливших нервишек. А после медленно встает, пружиняще отталкиваясь от подстилки.       Встав, на братьев он больше не смотрит, считая своё прощание более чем затянутым, а слова – исчерпывающими.       Он отпинывает из-под ног одеяло и вздрагивает, когда ледяной пол холодит босые ступни. Он не обращает на это внимания – вольно топает в ванну. Его походка, на удивление, тихая, ведь каждый его шаг осторожен и бесшумен. Шуметь, по факту, нечем. Навряд ли бы на пути возникла игрушечная машинка, незамеченная в темноте, или, откуда ни возьмись, из какой-нибудь доски материализовалось бы торчащее остриё ржавого гвоздя, так и манящее встать на себя голой пяткой. Да даже если бы на шестиметровой дистанции и возникло бы препятствие, скорее всего, Лу обошёл бы его, не заметив. Удача бы была на его стороне. В конце концов, мир бы не стал мешать его уходу. Билет в один конец был куплен, а дорога туда напоминала взлётно-посадочную полосу, освещённую яркими оранжевыми огнями по бокам.       Ничто уже просто не могло пойти не так.       Луи, поглаживая шершавую стену, нащупывает выключатель. Мягко давит на клавишу, чтобы избежать щелчка, и включает свет. А затем плавно ныряет в приватную зону, легко прикрывая за собой дверь. Скрипа не следует.       Освещение дарит незабываемое ощущение палёной сетчатки, а запах мятного геля для душа обволакивает нереальной свежестью аромата. Впитывающий коврик сводит на нет звук босого шлёпанья ног по кафельной плитке, а отсутствие посторонних звуков из комнаты подтверждает успешность первой части побега.       Как только свет перестаёт измываться над зрачком, а кораблики со стен заканчивают пляску, Ллевелин перестаёт тратить время: опускается на колено около тумбы под раковиной, энергично открывает дверцы и роется внутри, ища заранее припрятанный рюкзак. Сумка, в буквальном смысле, придавлена к внутренней стенке – заставлена мыльными средствами на любой вкус, прикрыта стопкой пляжных полотенец и упечена в клетку из дешёвых бутылок, которые остались после того, как Хьюи работал над своим проектом по экологии. Луи сначала методично разбирает вещи, вытаскивая их по штучно ради отсутствия какого-либо громкого звука, а потом также поступательно засовывает их обратно, дабы создать иллюзию того, что внутри никто не рылся.       Рюкзак доверху набит: сверху родная одежда, которую парень вытаскивает, кидая на пол, под ней немногочисленная, упакованная в фирменный пакет из дорогого бутика, сменка, которую он донашивал после того, как отослал большую часть своего гардероба в благотворительные пункты, и, в самом низу, небольшая пачка купюр и пара нужных вещичек, скрытых даже от его собственных глаз. Наушники и телефон с максимально полной батареей, но без зарядного устройства – оно больше не понадобится.       Всё нужное – ничего лишнего.       Минимализм скребёт по позвоночнику.       Этот факт даже радует. Отсутствие пожитков говорит о достигнутом успехе в раздаче лишнего имущества.       Если бы Луи мог, он бы собой гордился.       Из всего, что у него когда-то было, остались лишь сумка да пара неизношенных тряпок. И он, бывший любитель роскоши, изысков и несчётных богатств, чувствовал удовлетворение от собственной нищеты. Это было странно, но объяснимо: стянутое золотишко никуда не делось – так и осталось пылиться в тайниках. И как бы Ллевелин не лукавил и не отводил взгляд, образ дорогостоящих безделушек, стянутых им за жизнь, грел общипанную душу. Впрочем, спрятанные сокровища перестанут ему принадлежать ровно в тот момент, когда его не станет. И это, наверное, наиболее гуманный способ избавить себя от причастности к благословенному хламу. Парень прекрасно это понимал. Он не смог бы растратить это незаметно – просто не успел бы. Стоило признать, что временами он не знал меры, и мелкая, безобидная, систематическая кража перерастала в настоящую клептоманию. Надо было задумываться об этом тогда, когда он бессовестно выносил из гробниц чеканные монеты и дорогие украшения, пряча баснословное количество в собственных карманах, а не тогда, когда выяснилось, что общая сумма награбленного стала подбираться к первому миллиарду. Проще было оставить всё, как есть. И не думать об этом. У дядюшки нюх на деньги – рано или поздно вскроет каждую его закладку. Луи лишь для галочки попытался сторговаться на чёрном рынке, толкнув часть дорогих камушков. Просто так – чтобы совесть не мучила. И может вырученные баксы и равнялись числу, до которого Дью ещё мог досчитать, младшему мальчику было плевать. Благотворительные медицинские и научные фонды прилично с него содрали – пристыдить Луи за скупость было нельзя. После неоднократных взносов, с пятью нулями каждый, ему по праву могли дать титул мецената в широких кругах. Это польстило бы его эго. Но, напоследок, он просто хотел побыть собой.       Простым, немногословным, слегка меланхоличным и чувствительным.       Он хотел побыть... Луи.       Луи, которому следовало уйти, не роняя слёз.       Одевшись, Ллевелин не чувствует себя иначе, но и привычным назвать это язык не повернётся.       Он ничего не ощущает и никак себя не видит, даже не представляет, если быть точным. Именно это и заставляет его поднять с пола побитый изумрудный взгляд и заглянуть в так не кстати оказавшееся на стене зеркало. Зеркало, в которое он, не из-за своего тщеславия, смотрелся не один час, подмечая недостатки, но зеркало, которое отражало то, что есть. И, как обычно, ничего нового мальчик в полированной поверхности не видит. Этот скорбный факт расстроил бы его, не будь он готов к такому повороту событий. А сложно не ожидать худшего, когда многие месяцы тебя не окружает ничего хорошего. А дать пощёчину самолюбию нельзя, если у тебя его нет.       Безразмерная толстовка с редкими пятнами от еды, белоснежные растянутые бриджи и носки с тугой резинкой, потёртые охристые кеды с грязной подошвой, зашнурованные на вечный узел. Полные щёки, нос эстетичной кнопочкой, туповатый подбородок, плавная линия челюсти, россыпь тусклых веснушек, сухие губы, грязные блондинистые патлы, спадающие на лоб, тёмные мешки в два пальца под полуприкрытыми глазами и самый мёртвый взгляд, который только может быть у живого.       В этой картине нет ничего нового, но холодок, как и прежде, грубо бежит по спине.       Луи непроизвольно сжимает лямку рюкзака, сдавливая её с такой силой, что она сминается в ладони, а покусанные ногти впиваются в кожу, оставляя на нежной коже четыре красных полумесяца. Он смотрит на себя, и еле различимая искра болезненной ненависти на секунду вспыхивает в воздухе, чтобы навсегда потухнуть в океане чистого безразличия. — Я такая проблема, — шепчет Ллевелин без звука.       Отражение поджимает губы, одаривает оппонента равнодушным взглядом и вторит в ответ: — Ты такая проблема.       И звон тишины после этого оглушает.       Луи глубоко вдыхает, закидывает на плечо рюкзак, проверяет время на телефоне и понимает, что пора.       Он готовится выйти, но привычно суёт руки в карманы и обнаруживает пачку неиспользованных зелёных стикеров и ручку. Ещё пара вещей, о которых он напрочь забыл. Проведя большим пальцем по корочке распадающихся листочков, Луи упускает тот момент, когда мысль зарождается у него в измождённом мозгу. Быстро становится понятно, что это одна из тех парадоксальных идей, которые подобно кровососам впиваются в душу и сотрясают стабильность. Ллевелин до саднящей боли сжимает челюсти, чуть ли не кроша зубную эмаль, и резко вытягивает предметы наружу. В порыве слабой вспышки гнева он слегка мнёт бумажки и чуть ли не ломает пластмассовый корпус пишущей принадлежности. На одном дыхании закусывает колпачок, освобождая стержень, и чиркает пару слов, с излишней твёрдостью давя на стикер. Действие мгновенное, чтобы одуматься времени не было, и спонтанное, так как не планировалось, оттого и негативно сказывается на внутреннем состоянии. Но мальчик предпочитает об этом больше не думать, уже точно направляясь на выход.       Он не знал, что написать. Да и не видел в этом большого смысла. Нужно было что-то простое, не очень явное. Что-то, что не намекало бы на обстоятельства, и что-то, в чём не чувствовалось бы подвоха или двойного дна. Что-то, что не намекало бы на продолжение, и что-то, что не вырывало бы глаза свой подозрительностью. Что-то, что не давало бы повода беспокоиться, и что-то, что не заставляло бы других искать его. Что-то короткое и лаконичное. Ставящее точку.       «Дела, не ждите»       Да, то, что нужно, ибо дела, и правда, были, а ждать мертвеца к ужину – бесполезно.       Правдиво и кратко.       Луи выключает свет, мягко топает по комнате, лепит записку на входную дверь поверх предупреждающего плаката «Осторожно, оборотни!», и, не оборачиваясь, ныряет в темноту коридора, навсегда покидая родную спальню.       Дью что-то бурчит во сне, а Хью кутается в одеяло сильнее, словно чувствуя внезапный холод внутри.

***

      Где?       Где ты покончишь со всем этим?       Луи знал ответ на этот вопрос. Однако сам не очень понимал, почему его выбор пал на это место. Может, дело в том, что он много раз собирался сюда, может, просто лежала душа, но итог был один: чуть раньше двух часов дня по местному времени самолёт внутренних авиалиний пошёл на запланированную посадку в международном аэропорте города Кейп-Сюзет.       Ллевелин покинул салон налегке: в рюкзаке уже не было дополнительных комплектов одежды. Пакет с ними был отправлен в благотворительный бак ещё в Дакбурге. Так что при парне, грубо говоря, были только телефон да документы, что позволили ему беспрепятственно воспользоваться воздушным транспортом, - набор суицидника, который облегчает работу по опознанию трупа. Как мило с его стороны. Он, вообще, долго думал, стоило ли использовать оригинальное удостоверение личности или пойти по пути наименьшего сопротивления и предъявить качественную, не вызывающую подозрений или вопросов подделку. Выбор пал на настоящие, и Луи, пока что, не пожалел об этом. Ему было пятнадцать лет – многие вопросы он мог законно улаживать наравне со взрослыми. Самостоятельные перелёты и оплата были в этом списке. Что ж, по крайней мере, он оставил всё позади.       И лишь выходя на улицы совершенно незнакомого города, младший Дак понимает, что сбежал.       От семьи, друзей, проблем.       Сбежал из дома, как импульсивный подросток, пошедший на поводу у собственных желаний, и желающий что-то кому-то доказать.       И когда эта мысль отстреливает, нависающие небоскребы в стиле арт-деко резко уходят в нуар, а нескончаемый гул частных самолётиков начинает нагло искажать восприятие.       Луи легонько бьёт себя по щекам, пытаясь растрясти сознание. Это сложно – он не спал две ночи и только что перенёс почти пятичасовой перелёт через всю страну. Голова ходила ходуном, а воспринимать информацию было, по меньшей мере, трудно. Стремясь прекратить эту канитель, мальчик закрывает уши и ритмично покачивается на носках. «Подбадривающее» бормотание под нос, увы, не особо помогает.       «Прекрати. Осталось немного. Всё закончится. Потерпи»       Некоторые люди в толпе оглядывались на него, но ему было всё равно. Какое ему дело до одаривающих его секундным взглядом силуэтов? Он с ними не знаком – ему не надо делать вид, что с ним всё хорошо. Сочтут дёрганным – хорошо, решат, что сумасшедший – прекрасно – таких полно, покрутят пальцем у виска – замечательно – будут правы. У людей, которые проделывают гигантский путь ради того, чтобы повеситься на убогой заброшке, и правда, не все дома. Однако не чужакам здесь делать выводы. Ллевелину абсолютно плевать на чужое мнение. Ему на своё собственное плевать. Всё, что у него есть – это цель. Он движим только ею. Он достаточно пораспинался напоследок. С него хватит. Всё остальное его не касается.       Билет на автобус стоит девять баксов, а обитое оранжевой тканью место у окошка с теневой стороны так и манит к себе. Из-за частого интервала хождения транспорта в салоне почти нет людей, что даёт Луи возможность взять небольшой перерыв. Стекло, к которому парень прижимается лбом, холодное, и крупные капельки пота, покрывающие разгорячённую кожу, остывают при контакте с ним. Прохлада отрезвляет, а мерно мелькающие снаружи ретро-фасады зданий успокаивают, позволяя сердцу плавно замедлить свой ритм под оплавление мятно-розовой плитки. Знакомая музыка в наушниках помогает отгородиться от мира, хотя младший племянник не уверен, что вообще что-то слушает, ибо его разум находится где-то совершенно не здесь.       Возможно, он остался в Дакбурге.       Как и всё, что Ллевелин когда-то знал и любил.       Ему до сих пор было трудно поверить в то, что он покинул родную Калисоту и метнулся на соседнее побережье материка – во Флориду. Но неверие точно не делало ситуацию менее реальной, а решение – неверным.       Кейп-Сюзет был бесконечно красив, уникален и прост для души. Город грел своей ламповостью, поражал величием и заряжал «улётной» атмосферой. Где, если не здесь, гордость белого мрамора будет заменена на облицовку нежно-голубого оттенка, а стабильность красного кирпича променяна на обтекаемость современного пластика под цвет утренних солнечных лучей. Где ещё будет столько небоскрёбов пастельной палитры? Где ещё автомагистрали будут проходить на уровне тридцатого этажа, а железная дорога петлять прямо через жилые комплексы? Это место – оазис, в котором на каждом пятом доме создан искусственный водопад; над которым залегает сеть воздушных путей и под которым стоят бесчисленные ангары с сотнями летательных аппаратов. Это колыбель винтовой авиации – здесь пиццу могут доставить на аэроплане, а каждый школьник уже хоть раз сидел в кабине и носил элитный лётный бомбер. Тут у каждого жителя в знакомых есть хотя бы один пилот, а каждая третья семья среднего класса имеет в распоряжении небольшой самолёт: либо для работ, либо для личного пользования. Здесь натянуты гигантские сети против акул, а противовоздушная артиллерия ответственно следит за небом, защищая вход в рукава бухты от посягательств воздушных пиратов. Здесь обожают тропические коктейли, фрукты на рынках отдают за бесценок, кинотеатры любят больше, чем кабельное и спутниковое телевидение, и, по статистике, радио используют чаще, чем компьютер. Мороженое пользуется особой популярностью, лифты принято строить снаружи, а на улицах до сих пор можно встретить рабочие таксофоны тридцатых. Вместо любителей рок-н-ролла бары и площадки оккупированы сторонниками дизельпанка, а количество коллекционеров и любителей техники старого образца на квадратный метр превышает число людей в Китае.       Здесь свой мир, наполненный духом первой половины двадцатого века.       Своя атмосфера, созданная улётными байками, досками объявлений и жужжанием самолётных двигателей.       Свой стиль, приобретённый за счёт рисуемых вручную плакатов, покупки молочных шейков, выражений по типу: «Остуди мотор» или «Штопор!» и обода из вечнозелёных холмов и густых туманов.       Своя жизнь, протекающая на фоне волшебных закатов, видных из лобового стекла любой кабины.       Хьюи хочет приехать сюда для утоления жажды знаний: мечтает разнюхать местные музеи, ландшафты, и потусить на прилегающих хребтах, в которых встроено бесчисленное количество ангаров. Делает он это, скорее всего, будучи в корыстной погоне за значком «младшего авиатора». Но не то, чтобы можно было его осудить за это. Дьюи слышал, что любой желающий, достигший четырнадцати лет, может попробовать здесь свои силы в пилотировании, сев в кабину вместе с инструктором. Если он приедет сюда, то из шорт выпрыгнет, но свой шанс не упустит. Уэбби здесь тоже никогда не была, но в её комнате, под стеклом на столе, лежит от руки нарисованная цветными карандашами карта: до жути точная и до смеха детская и яркая. В пятидесятых город был огромной съемочной площадкой, и любой уважающий себя режиссёр того времени имел на своём счету картину, отснятую в этих краях. Малышка Вандеркряк пометила улицы и обвела красными кружками районы, которые фигурировали в любимых ею сценах детективных историй. Она хотела бы посетить все эти «достопримечательности» и сделать кучу фотографий. Её планы должны были вот-вот осуществиться: в августе у неё День Рождения – семья планирует сюрприз. Просто семейное путешествие без приключений. Даку даже немного жаль, что он его не застанет. Впрочем, не то, чтобы его это очень сильно заботило. Дядя Дональд пару раз бороздил Мексиканский Залив во время службы и, насколько известно, брал на денёк отгул и переправлялся на катере в бухту Кейпт-Сюзет вместе с сослуживцами. Понятно зачем – в конце концов, взрослые тоже развлекаются, а о местных борделях ходят легенды. Скрудж здесь тоже не чужой: «МакДак Интерпрайзес» имеет не один контракт с «Хан Индастриз». А миссис Клювдия неоднократно бывала здесь в молодости по долгу службы и даже жила какое-то время, имея интрижку с дедом Уэббигейл. Зиг-Заг проходил здесь стажировку и, вроде как, даже не разбился ни разу за тот период своей лётной карьеры.       Луи же… приехал сюда умирать.       И это так иронично, что сам Бог, не стесняясь, смеётся.       Впрочем, Ллевелин всегда умел выделиться в подобного рода вещах: все едут ради приключений, а он – ради сокровищ; все полны энергии, а он выжат как спелый лимон; все деятельны по натуре, он же – ленив от природы; все вокруг оптимисты, он в это время реалист с уклоном в пессимистичность; все хотят жить, а он – нет.       Его существование просто вывернуто наизнанку и пронизано отсутствием важности.       Мальчик больше не считает, что он птица высокого полёта. Теперь он корит себя за то, что когда-то имел смелость так думать. Он не пришёл в этот мир, чтобы совершить что-то великое. Нет, неправильно думать иначе. Он родился, чтобы осознать свою бесполезность и бесславно уйти в небытие, не оставив после себя и следа. До всего… этого у него были мечты, цели, амбиции, корыстные желания и чувства. И где всё это теперь? Кануло в лету, растворившись в серости собственной нереализованности и отсутствии отдачи со стороны окружающих. Хотел лёгких денег? Обойдёшься, – надо пахать. Мечтал о богатстве, превосходящим всю собственность дядюшки? Завались, – нет ни трудолюбия, ни идей, - только голая жажда наживы. Стремился к роскошной жизни? Для трудного пути не было усидчивости, для лёгкого – достаточного эгоизма и желания под кого-то ложиться и подставлять толстосумам свою упругую задницу. Полагал, что можешь дать кому-то лучшую жизнь? Окстись, ты никому не нужен. Ты никто: никем был и никем останешься. Ни на что не годная оболочка, для всех пустое место, жалкое подобие человека, в котором нельзя узнать когда-то существовавшую личность. Тупой ребёнок с первобытным желанием покончить с собой, не больше.       И от этого вывода было… никак.       Ни горячо, ни холодно       Но Луи всё равно до крови закусил губу и сжал холодеющими пальцами рукав толстовки, сильнее втягивая кисти рук в одежду.       Ни горячо, ни холодно, и от этого чуточку страшно.       Но признаваться в этом не было смысла.       Ллевелин выходит из транспорта, не доезжая двух остановок до конечной, но, по сути, можно было ехать дальше. Однако странное желание прогуляться одолело совсем внезапно, и сопротивляться ему особо не хотелось.       Когда автоматические двери закрываются за спиной, автобус отъезжает, а ноги твёрдо стоят на асфальте, тогда младший близнец начинает ощущать всеобъемлющую грандиозность окружающего его интербеллума. Чувство захлёста настолько умопомрачительно, что на мгновение позволяет забыть обо всём. Но промежуток времени настолько мал, что мозг не успевает его обработать. И оковы вечных тягот возвращаются раньше, чем их отсутствие успевает быть замеченным.       Жаркое южное солнце опаляет кожу, Луи жмурится, всматриваясь в даль, и тихонько бредёт по ухоженным тротуарам, приблизительно сохраняя направление общественного транспорта, но уходя глубже в пешеходную зону. В какой-то момент становится невыносимо от местной температуры и царившей вокруг духоты, и парень, немного неохотно, снимает толстовку, повязывая её на поясе. Однако чёрная футболка не облегчает его участь полностью вымокнуть под прямыми лучами флоридского белого диска. Утирая вновь выступивший пот со лба, мальчик вспоминает, почему это место, подобно Орландо, является курортной зоной. И его дико удивляют люди, разгуливающие в джемперах и лёгких свитерах с заплатками на рукавах. Впрочем, толпа детей, играющих с воздушными змеями, приковывает его внимание ничуть не меньше. В частности потому, что стоит безветрие, а обтянутые яркой тканью каркасы на верёвочках всё равно летают. Эта ситуация порождает вопросы того же толка, как и вопрос, почему Зиг-Заг прошёл курс аварийной посадки, но не удосужился посетить лекции про нормальный полёт. Скорее всего здесь всё до ужаса просто, но Ллевелин не хотел получать ответа. Поэтому он равнодушно направил свой взгляд вперёд и монотонно прошёл мимо детского скопления.       Возможно, в этом крылась суть.       Не ищи ответов – не задерживайся.       Не останавливайся. Не задумывайся.       Это причина, почему Луи покинул Дакбург.       Родной город хранил в себе слишком много воспоминаний. Родное поместье, служившее домом, особняк Дрейков, который следует обходить стороной, «Фанзо» с потраченными на него часами игр, хранилище, где в каждой монетке можно усмотреть собственное отражение, нелюбимая школа, заброшенный театр с тусующейся неподалёку Линой, библиотека вниз по улице и прилагающаяся к ней Вайолет с книгой, чопорный клуб миллиардеров, понтовая, но минималистичная штаб-квартира «Ваддлз», свалка Гавсов, заброшенное метро, офис Гломгольда и ещё сотни знакомых мест, связанные переулками, которые давным-давно были изведаны вдоль и поперёк, а также десятки знающих его в лицо людей. Он бы точно не смог пройти там из пункта «А» в пункт «Б», оставшись незамеченным. Да и пройти мимо локаций, которые волей-неволей заставляли окунаться в ностальгический омут, было бы нереальной задачей. Ллевелин, зная себя, предпочёл лёгкий путь. Уехать, если быть конкретным. Сбежать, если быть точным.       И не то, чтобы выбор изначально пал на противоположную сторону континента. По правде говоря, последнее слово было за наличием билета на нужное число. Просто любое место, подальше от Дакбурга и Калисоты в принципе, но не слишком далеко – не было никакого желания провести четырнадцать часов на самолёте. Грубо говоря, сошли бы и Невада, и дальней конец Калифорнии, и Орегон, но, по возможности, тоже вдали от ближайшей границы. Однако рейс до Кейп-Сюзета был настолько удобен по времени, что раздумывать больше не хотелось. Наверняка покупка билета сюда – лучшее его решение за день. Наверняка он не нашёл бы что-то более… удобное под свои запросы. Колыбель авиации, так колыбель авиации, никто не спорит.       Во Флориде Луи до этого дня не был ни разу, и Кейп-Сюзет был ему не знаком. Здесь не было любимых мест, изведанных переулков, знакомых или друзей. Это место было чужим, и здесь не цеплялось сознание. Здесь ничего не могло заставить память начать выдавать моменты прошлого. Всё другое, всё непривычное. С этим местом не было связи, и тем лучше было для младшего близнеца в его ситуации. Парня ничего не держало, и он мог спокойно продолжать свой путь, не беспокоясь о том, что какое-нибудь кафе-мороженое вызовет у него ностальгический трип. Максимум, что ему грозило – это рвотный рефлекс от тележек с хот-догами да оповещения о звонках в телефоне. Вторая проблема была решена отключением звука.       Чем дальше Ллевелин шёл, тем более привычным становилось устройство города: кварталы богачей сменялись коробками среднего класса, пропадали ухоженные клумбы, оголялся битый кирпич. Улочки становились уже и темнее, в каком-то смысле. Появлялся мусор, начинались рабочие кварталы, среди снующих людей стало явно больше мигрантов, солидная часть которых была представлена, как ни странно, мексиканцами. При чём такими, у которых на роже было написано, что они нелегалы. По бокам потянулись дома с дешёвыми квартирами, а в воздухе затянуло знакомым сладковатым запахом. Марихуана – она и во Флориде марихуана. Останавливаться ещё больше перехотелось. Луи без карты и компаса стало ясно, что он двигался на юг. Чем южнее – тем беднее и тем больше наркоты. Проверенная схема. Можно было даже убедится, зайдя в ближайший закуток в поисках закладки за мусорными баками. Но парень не стал этого делать – он просто знал, что пакет с порошком был там. Не было смысла тратить своё время. Тем более, его действительно оставалось мало.       Возможно, младший близнец должен был чувствовать себя не в своей тарелке, находясь в подобном секторе, но он шатался в местах и похуже. Не то, чтобы он увидел что-то кардинально новое, или что-то ему угрожало. Не похоже, чтобы его можно было запугать. Он был бы только рад, если бы ему со спины прилетело пару раз перочинным ножом. Он бы на помощь даже звать не стал. Сэкономил бы силы, лежа в луже собственной крови в надежде, что если кто-то и вызвал бы скорую, то она бы не успела.       Мечты досягаемы, если так посмотреть. Но мир, давая Луи флаг в руки, решил иначе, и Дак минует небезопасный район без приключений.       В общей сложности он идёт около семи, возможно восьми, миль, пока не выходит на пристань. Небольшие скромные домики, длинные деревянные причалы, добротно пришвартованные гидропланы, слегка покачивающиеся на частых и мерных волнах, и нереальный отблеск солнца в водной глади. Этот вид очень напоминает Ллевелину его прежнее место жительства, только вместо ряда дорогих яхт и корабликов честных работяг здесь самолёты, покоящиеся на собственных поплавках. Ветерок шатает железные флюгера на небольших конторках, а не так далёко на горизонте развиваются синие флаги – разрешение купаться на ближайших пляжах. Стоит затишье, но струйки тёмного дыма вьются над артиллерийскими орудиями – недавно была пальба. Чёртовы пираты не дают людям жить.       Луи нарочито щурится и глубоко дышит, спускаясь по каменной лестнице. Каждый шаг еле заметно неуклюж. Спонтанный поход немного сказывается: ноги чуть ватные, и нетерпеливо хочется сесть, дабы немного отдохнуть. Кафе-заправка, примеченная безразличным взглядом почти сразу, оказывается, как нельзя, кстати. Зайдя внутрь, Лу особо не раздумывает: валится на ближайшее место рядом с пышным папоротником и проверяет время на телефоне. На часах половина седьмого (в Дакбурге - половина десятого), что говорит о продолжительности нервотрёпки в аэропорту и о крайне низкой скорости пешей ходьбы. Впрочем, парень никуда не спешил, а подгонять его было некому. По крайней мере, он нормально прогулялся напоследок. Очистил голову, мысли. Поближе поглядел на город.       Хотелось пить. И есть, на самом деле, так как поздний завтрак в самолёте был не особо сытным, а учитывая аппетит парня – вообще ни о чём. А дохнуть на пустой желудок как-то несолидно.       Смертникам в тюрьмах разрешают заказать любую еду перед казнью, вне зависимости от сложности или цены блюда. Луи же ограничен местным меню, и его последний ужин состоит из картошки с острым соусом, двух больших кусков пиццы и банки любимой газировки «Пэп». Можно было взять что-то другое, но мальчик решил, что этот набор – это то, что он реально хочет напоследок. Без оговорок, дополнений и оливок.       Вероятно, трапеза – последняя возможность посидеть и подумать.       Однако Ллевелин монотонно делает укус за укусом, отрывая куски с очень тягучим сыром, и осознаёт, что его голова пуста.       Ему не о чем думать. У него нет мыслей.       Он всё сделал и обо всём позаботился.       Наведи порядок и уйди. Таков был план, и он был близок к завершению.       Луи даже о теле позаботился.       Он долго решался на этот шаг, но, всё же, поверил, что так будет лучше. Для него, для других. Место на кладбище – удовольствие не очень дешёвое, как и сами похороны в принципе. Колумбарий и кремация – опера та же. Не то, чтобы на это не было денег (навряд ли по такому случаю дядюшка Скрудж зажал бы пару долларов), просто Ллевелин в прощальной вечеринке не нуждался. А могила, в буквальном смысле слова, - лишь ещё одно напоминание о существовании в прошлом некого человека. Луи не нужно было лишнее свидетельство о его жизни. Он и так постарался убрать как можно больше улик – незачем создавать новые. В этом, как бы парадоксально это ни звучало, был плюс добровольного ухода из жизни: суицид – не та вещь, о которой открыто говорят как внутри семьи, так и за её пределами. Это не та вещь, которую будут обсуждать за ужином или рассказывать потомкам. По сути, как бы ни любили человека при жизни, и как бы ни хотелось сохранить о нём память, каждый раз при воспоминаниях на ум будет лезть лишь факт его самоубийства, который сильно омрачит любой момент прошлого. А в попытках прикрыться от осознания, близкие будут всё меньше думать об ушедшем, дабы не сыпать соль на рану. По крайней мере, младший близнец считал, что уместно именно такое развитие событий. При том или ином раскладе его всё равно попытаются забыть. За него сделают работу, ведь он сам просто желает, чтобы его оставили в покое. А нет лучшего покоя, чем вечный.       Луи пятнадцать, почти шестнадцать, если быть точным. По закону своего штата, он достаточно взрослый, чтобы распоряжаться своим телом. Особенно в плане медицины. У него уже своя страховка. Он волен принимать лечение или отказываться от него. Волен давать согласие на операции, и ему не требуется разрешение опекуна, если он решит лечь под нож ради пластики лица. Волен… отправить себя на органы или в целом завещать себя науке.       Если подписаться на последнее, то тело родственникам отдано не будет, а выкупить его будет нельзя, так как акт пожертвования будет зафиксирован юридически и, по факту, будет являться завещанием. То есть, последней волей. И Ллевелин осознаёт, что это беспроигрышный для него вариант. Нет тела – нет могилы. Нет могилы – нет свидетельства. Конечно, отсутствие трупа не мешало ставить крест или могильный камень, но Лу сильно сомневался, что его семья заморочится. В клане МакДаков не было пропавших без вести или сгинувших в братских могилах. Все покоились на ухоженных погостах, залегавших на бескрайних зелёных равнинах Шотландии под гудки проходившего вдали поезда среди густых туманов, сырости и вереска.       Парню в земле гнить не хотелось, как и, в общем-то, быть кучкой пепла в вазе с гравировкой. Поэтому, когда семья отправилась в Африку, он побежал оформлять документы, собирать справки и ставить печати. Он думал, что проведёт в центре больше дня, маясь в очередях и ненавидя постоянно делающих перерыв сотрудников. Однако всё было улажено в течение пары часов, так как других желающих на горизонте не наблюдалось. Удача работает странно: в то время как семьдесят процентов людей получают отказ на этом поприще, земная оболочка Луи была одобрена. Возможно, дело в том, что кадавров всегда не хватает и на них хороший спрос. Впрочем, говорить добровольцам, что именно с ними будет потом, никто не собирался. Ллевелина с равной вероятностью могли отправить как на железный стол к трясущимся студентам, так и на ферму мёртвых разлагаться под железной клеткой на глазах у специалистов. Ради Бога, этот вопрос будут решать уже после того, как он отойдёт в мир иной. Решение от него, в любом случае, не зависело, да и на тот момент ему уже всё равно будет.       Он поставил свою подпись, ему нанесли татуировку с индивидуальным номером и отличительным знаком и вбили его в базу данных. Дальше не его проблемы. А учитывая, что он человек не особо верующий, это и сейчас его не касалось. Всё, что он должен был сделать, это дать согласие, остальное берёт на себя государство в лице медицинских организаций, которые, в том числе, пригласят кого-то из родственников на опознание (или, в худшем, но очень вероятном, случае пришлют человека с фотографиями для подтверждения).       Всё это попахивало лютым цинизмом, но Луи привык разбивать голову о реалии жизни и в прекрасное уже не верил совсем. Он уже одной ногой был в могиле, а потому грядущим не особо интересовался и всякие «если» или «но» в свои мысли не допускал. Он оставил всё это.       Равнодушно расплатившись за еду, парень стал повнимательнее поглядывать на посетителей, ища среди них пилотов, залетевших на заправку. Ему нужно было, чтобы кто-нибудь из авиаторов подкинул его до скалистых хребтов. Самолёт – самый быстрый способ туда добраться. Меньше десяти минут над водой, и ты там. Можно воспользоваться обычным такси, но придётся ехать через весь город и объезжать ещё по лесистой местности. Это порядка тридцати миль – в разы дольше по времени. А Лу хотел успеть полюбоваться видом до того, как солнце скрылось бы за горизонтом.       Пилот, собиравшийся везти поставку удобрений на частные кофейные плантации, соглашается подкинуть. Не за бесплатно, конечно. Просит долларов сорок – на такси вышло бы дороже. Луи даёт банкноту номиналом в полсотни и сдачи не требует, считая десятку чаевыми за то, что человек не задаёт лишних вопросов.       Небольшой самолёт сначала низко летит над поверхностью воды, а затем резко взмывает вверх. Ллевелин находит кратковременный полёт расслабляющим, а гул мотора – успокаивающим. А мгновенное возвращение на землю кажется настолько угнетающим, что хочется выть. Пилот добродушно машет на прощание и желает удачи. Луи машет в ответ, про себя говорит, что она не понадобится, и чувствует какой-то странный душевный покой, когда воздушный транспорт исчезает в скалистом тоннеле.       Сам парень на месте приземления не задерживается: идёт дальше по тропинке вдоль отвесного камня.       Конечный пункт назначения: просторные углубления в хребте, где когда-то начинали строить отель. Наличествовали несущие конструкции, залитые бетоном полы, наверху шли балки и более-менее вырисовывалась общая планировка. Однако строительство заглохло в конце восьмидесятых из-за ударившего кризиса и разорения компании, а проект остался пылиться на полке до лучших времён. Жаль, это место было бы популярно среди туристов хотя бы за чарующий вид из окон номеров.       Звук шагов эхом раздаётся по недостроенному помещению, и Луи старается идти аккуратно, стремясь свести на нет возможные звуки, выдающие его присутствие. Стройка – частная территория, и проникновение сюда незаконно. Где-то недалеко может находиться парочка охранников, встречаться с которыми сегодня никак нельзя. Завтра можно – они подойдут в качестве обнаружителей трупа. Сегодня – нет, поэтому шуметь лишний раз, по возможности, не стоит. Достигнув одной из комнат, Ллевелин останавливается, понимая, что именно здесь всё и случится.       Пространство не очень большое: метров шесть или восемь, если дать сомнительную натяжку. Три потрескавшихся бетонированных стены и пустота вместо четвёртой, не совсем доделанный потолок, куча строительного мусора, пустые ящики и гуляющий сквозняк. Ллевелин проходит по комнате, непозволительно близко подходя к обвалившемуся краю пола. Толстый пласт обвалился от погодных условий и собственного веса, обнажая острую границу плиты и металлические штыри, а то, что должно было быть основой балкона, валялось разломанным уровнями ниже. Луи высоты боялся, но смотря сейчас куда-то вниз, он ловил себя на мысли, что ему не страшно. Высоко было в принципе, а по факту хребет шёл заросшими зеленью каскадами, и до ближайшей поверхности падать не так долго. Умереть от падения, во всяком случае, было проблематично. Словно в подтверждение этой теории от края откалывается небольшой камешек и незамедлительно летит в никуда, чтобы пропасть среди сочной зелёной листвы. Звук удара обо что-то твёрдое и, возможно, хрупкое раздаётся почти сразу, не заставляя себя ждать. Ветви едва ли качаются прежде, чем вновь замереть.       Близнец поджимает губы, заранее придирчиво щурится, и поднимает нечитаемый взгляд, сдвигаясь немного вправо и выглядывая из-за сетки проросших корней, которые, словно дизайнерская штора, свисали с верхнего этажа. Он делает это как раз в тот момент, когда гигантский диск жаркого южного солнца начинает утекать за сочный веер зелёных холмов. Огненные лучи опаляют захватывающие дух просторы, а красная вспышка озаряет небо так ярко, что Луи хочется плакать от красоты рубинового оттенка, поглотившего всё живое. Облака плывут, дрожат словно от сильного жара и подчёркивают затухающее зарево. Глаза болят и в них блестят крупные градинки слёз, в последний раз ловящие отблеск света. Языки тепла оглаживают лицо, ветер треплет непослушную копну белых волос, а грустная, вымученная улыбка сама натягивается на лицо. Слёзы срываются. Бегут по щекам, оставляя за собой мокрые дорожки, закатываются немного под линию челюсти, щекоча кожу, и падают вниз, моча футболку. Пелена застилает обзор, но парень не моргает. Лишь тяжело дышит, наблюдая за месивом пятен тёплой палитры, и сильнее сжимает лямку рюкзака. — Хорошо, — слово само покидает рот, теряясь во всхлипе.       Красиво, прекрасно, удивительно и великолепно.       Это стоит увидеть.       Для Луи этот закат последний, и он это понимает. Легче от этого ему не становится, но со слезами выходит вся горечь. И подобно тому, как крупные, до невозможности солёные капли летят вниз, солнце прощается, забирая свет божьего дня с собой. Оно пропадает за считанные секунды, уступая место не мгле, но опустившимся сумеркам.       Всё окунается в лёгкую синеву, но у Ллевелина темнеет в глазах. Он запрокидывает голову, желая успокоиться, и плотно смыкает веки, смаргивая застоявшуюся воду. Он стоит так минут десять, восстанавливая дыхание, и решает прекратить лишь тогда, когда деревенеет шея. Открыв глаза, парень натыкается на ржавую балку на потолке. Она не прилегает прямо к плите – проложена немного ниже. Это позволяет закрепить на ней верёвку. Рюкзак глухо стукается об пол, а Луи незамедлительно утирает мокрое лицо тыльной стороной ладони, возвращая себе при этом подобие решимости и твёрдости намерений. Пальцы рук немного не слушаются – не удаётся с первого раза нормально захватить собачку, а «вжик» от открытия молнии режет слух хлеще Уэббиной виолончели.       Тупая энциклопедия секты Хьюи в кои-то веки пригождается и используется по прямому назначению не только занудой. У старшего близнеца случится инфаркт, если он узнает, что его брат научился вязать удавку, следуя пошаговой инструкции, взятой из его книги. Луи именно из этих соображений решает скрыть источник своих познаний, вырвав ту страницу и взяв её с собой. Она ему не особо нужна – он выучил, что надо, но пусть будет. Так, для страховки. Учитывая, что младший Дак делает всё в полутьме со странной лихорадочностью, ему не помешает наличие списка под рукой. Но пока всё выходило довольно сносно: крепёж был добротный: ничего не елозило, не скрипело и не прокручивалось (Ллевелин проверил, повиснув на руках). Да и сама петля получилась с первого раза. Видимо, именно в такие моменты просыпались таланты. Как бы прискорбно это ни было.       Луи подтаскивает пустой ящик из-под краски, намереваясь использовать его в качестве табурета, и снова отходит назад, окидывая дохлым взглядом результат своей деятельности. Не то, чтобы он мог дать этому «искусству» грамотную оценку, просто надо было ещё раз прикинуть, не коснётся ли он случайно ногами земли после того, как скинет бокс за край. Вроде, этого произойти не должно. Коробка же должна быть скинута на всякий случай – чтобы вообще никаких шансов нащупать опору. Да и балка слишком близко к краю. Почему бы этим не воспользоваться? В любом случае, нужно было сделать всё с первой попытки. Ллевелин сильно сомневался, что на вторую у него хватит духа.       Если раньше могли обуять зачатки страха, то сейчас было настолько на всё наплевать, что прежняя апатия на фоне нынешней бесчувственности могла сойти за полноправную эмоцию. Осознание скорого конца немного пьянило, а понимание того, что больше не было соломинок, дарило чувство эйфоричного спокойствия.       Не было ничего: ни проблем, ни сожалений, ни оправданий, ни привязанностей. Не хотелось что-то говорить или что-то делать. Было просто желание уйти. Тихо и мирно. Без свидетелей и лишних мыслей.       Там ничего нет. Там на сердце будет легко.       Луи встаёт на ящик, предварительно натянув толстовку. Оглаживает окоченевшими пальцами верёвку, сжимая её между подушечек, и растягивает саму петлю, чтобы в неё было удобно просунуть голову. Тяжело вздыхает, собираясь с силами, и в последний раз смотрит куда-то вдаль.       Здесь ничего не изменится. Здесь без него всем будет лучше.       Голова легко проскальзывает в нужное место, и Ллевелин по-прежнему ничего не чувствует.       Парень давит носками на ребро бокса, заставляя его качнуться в сторону обрыва, и тот поддаётся.       Верёвка впивается в горло, почти режа его, а из глаз сыплются искры от боли.       Но вопреки всему, почву ногами Луи не ищет.

***

      Хьюи не помнит более ленивого дня в своей жизни.       Мало того, что он встал почти в полдень, сбив себе режим сна, так ещё и ничего полезного не сделал. Сил попросту не было. Последнее приключение было не только выматывающим, но и разочаровывающим в придачу: они не нашли затерянного идола бедуинов, но зато вдоволь поблуждали по пустыне – песок до сих пор из кроссовок выбивать надо. Да и впечатление без Луи в очередной раз было не тем. Один из минусов быть тройняшками: они настолько были привязаны, что не мыслили мир друг без друга. Хьюберт открыто признавался, что без Луи любая поездка для него была более пресной. Дьюи, касательно этой темы, особо вида не подавал. Но в этот раз, когда они лежали в их трехместной палатке, даже он сознался, что ему как-то не по себе. Ничего такого, просто немного некомфортно. На душе, в целом. — Я волнуюсь, — так, между делом ляпнул он. И его рука непроизвольно легла на середину палатки – туда, где обычно лежал их брат.       В его голосе, несмотря на привычный тон, проглядывалась серьёзность. — Я тоже, — еле слышно бросает Хью, кладя свою кисть поверх братской.       Дьюфорд сплетает их пальцы.       У обоих на сердце неспокойно. — Я не хотел тогда на него наезжать, — средний близнец повторяет это в четвёртый раз за месяц. — Я верю, — не изменяет своего ответа старший. — Он реально выбесил. — Я понимаю. — Что с ним, чёрт возьми? Он будто глухой. — Игнорирует нас, — исправляет Хьюберт, желая смягчить речь брата. Однако правдивее и точнее Дьюи никто бы не высказался. — Такое чувство, что он считает себя лучше других. — Он просто не знает, как совладать с собой. — Зато знает, как действовать на нервы. Когда он стал таким невыносимым? — Без понятия. — С ним поговорить нельзя даже – толку ноль! — Можно, если ты планируешь монолог.       Дьюфорд хмыкает и сжимает руку брата сильнее. Разговор неизменно заканчивается одним и тем же: — Хью, что с ним? — Я тоже хотел бы знать, Дью. — Что нам делать? — Я… не знаю.       Они многое бы отдали за ответы, но единственный человек, который хоть как-то мог прояснить ситуацию, предпочитал молчать как рыба и прятаться от них в их комнате под одеялом, уставившись в экран телефона. Словно это могло помочь делу, а не обострить всё до предела. И даже захватывающее дух приключение не могло полностью отвлечь от конфликта. Поставленная проблема не решится, если просто уйти от неё, а побег в путешествие – мера временная, дающая краткую передышку. Если бы не было поездок, средний близнец, скорее всего, в какой-то момент не сдержался бы и ударил бы одного дорогого сердцу подонка по лицу, пытаясь своим способом привести того в чувства.       Стало ещё хуже, когда близнецы поймали себя на мысли, что они привыкли. Привыкли видеть брата… таким. Чужим, наверное. Они уже заранее предсказывали отказы от веселья, от полётов и от всего на свете. Знали, что младшего бесполезно будить по утрам или спрашивать у него, что он будет на завтрак. Привыкли к его «всё равно», «как хотите», «без разницы» и «плевать». Предложения выйти куда-либо вместе становились все более редкими и формальными. Замечания сходили на нет, а претензии больше не высказывались вслух. Поднятие половины тем было сродни качанию лодки в мазутном озере, а недовольство порой концентрировалось в воздухе так сильно, что любое лишнее слово могло стать горящей спичкой в газовой комнате. Молчать было проще, удобнее и безопаснее.       Хьюи, более привыкший к тесному общению, остро ощущал холод, царивший в отношениях. В отличие от Дьюи, контакт с младшим которого особо не выходил за рамки привычной концепции «я стебусь над твоим весом, а ты над тем, что я тупой», у него с Луи был… стандарт идиллии, наверное. И старшего происходящее заботило особенно сильно. Хьюберт ни в коем случае не хотел давить, но время шло, а ситуация, кажется, выходила из-под контроля. Близнец тактично давал брату место, оставлял его одного, особо не лез к нему с прямыми вопросами. Но чем больше он мялся и потакал причудам Ллевелина, тем больше тот отдалялся. И Хью абсолютно не сомневался, что продолжаться так не может. Но что делать, он не знал.       Имея уже сложившийся в голове образ братца-лентяя, старшие близнецы никак не ожидали, что Луи встретит их не сухим «привет», а с распростёртыми объятиями и почвой, подготовленной для ночных посиделок. Это был приятный сюрприз без излишеств, а улыбка младшего была главным его украшением. И Хью жалеет, что усталость взяла своё, и он не заметил, как уснул.       К сожалению, утро (почти день) разочаровало уходом младшего близнеца – после радушного приёма хотелось рассчитывать на продолжение, ибо на короткое мгновение показалось, что всё налаживается. На самом деле, это ощущение – предчувствие хорошего – не хотело покидать тело, но что-то внутри ныло.       По правде говоря, Хью был благодарен за то, что брат оставил записку, но странное чувство нашло пристанище, а под ложечкой неприятно сосало. Какие ещё «дела»? Старший не может вспомнить ни один вид деятельности, которым его брат занимался бы в последние полгода. Если он с кровати раза два в сутки вставал – уже хорошо. А тут ушёл. Но, наверное, надо было радоваться. Всё возвращалось на круги своя.       День проходил монотонно, скучно, и большая часть времени была потрачена на телевизор.       Первый слабый звонок слышен в сознании за ужином.       На часах семь вечера.       Луи нет.       Дядя Скрудж интересуется, где он. Дьюи врёт, что тот крутится в торговом центре. Не очень убедительно, но взрослых устраивает – они рады, что малой вышел из дома по собственной воле.       Уэбби не верит. После еды они сознаются ей, что не знают, где их лентяй шляется. Она пробует позвонить ему, но единственное, что слышит в трубке:       «Абонент недоступен»       Выключил телефон, или тот разрядился.       Именно так.       В начале девятого дядя Дональд возвращается со смены. Мальчики врут, что их брат уже спит. Дон не удивляется – он уже привык, что один из его мальчиков прирос к кровати. На секунду его посещает мысль проверить племянника, но усталость накатывает на него, и он решает сам идти на боковую.       В конце концов, есть завтра.       В половине одиннадцатого старшие близнецы находятся уже в кроватях.       Дьюи уснул в одежде, держа игровую приставку в руках.       Хьюи, хоть и хочет, не спит.       Решает дождаться брата, сколько бы времени это ни заняло. Сердце у него не на месте, и он пытается отвлечься, занимаясь прокладыванием лёгкой лесной тропы на карте для начинающих сурков, группу которых он должен будет вести в следующую субботу. В какой-то момент у него щёлкает в мозгу, и он решает проверить состояние своего походного жилета. Его не радует то, что он видит: швы совсем протёрлись. На всякий случай, следовало бы подсмотреть замену. У Луи, вроде, такой же был. Однако в общем шкафу предмет экипировки Хьюберт не находит. Вещей, вообще, как-то меньше стало, если подумать.       Возможно, стоит поискать на полке Луи в комоде.       Выдвинув ящик, Хью лишь остолбенело моргает.       Внутри пусто.       И за долю секунды в голове чередой проносятся все мелочи, которые были замечены, но которым не было придано значение.       В стаканчике в ванной комнате две щётки вместо трёх, а на крючке нет зелёного полотенца.       С нижней кровати снято бельё. Старший думал, что его кинули в стирку.       В шкафу ощутимый простор.       Полка в комоде пуста.       Зелёный рюкзак не мозолит глаза.       На звонки нет ответа.       Если бы Хьюи и так белокурым не был, он бы, скорее всего, поседел бы, с ужасом в глазах смотря на донышко пустого ящика.       Он никогда в своей жизни не срывался с места так резко прежде.       Дьюи никогда не будили так грубо, стаскивая с кровати. И он уж точно никогда не просыпался под леденящий душу ужасный крик «вставай!».       «Дела, не ждите»       «… не ждите»       Буду поздно? Опоздаю к ужину? Будет утро следующего дня?       Нет.       «… не ждите»       На часах полночь.       Второе июня.       Я не приду